Ход конём.

      Бенкендорф шествовал по длинным коридорам, тщетно пытаясь отвлечься от недавней беседы с Пушкиным. Этот неугомонный стихотворец едва вернулся из очередной ссылки, а Его Императорское Величество уже соизволил смягчить цензурные ограничения на его сочинения. Подобная снисходительность не предвещала ничего хорошего. Однако, свершившемуся было не властно ничего изменить.       За последующие несколько часов граф обошёл значительную часть дворца, осмотрев зал для приёмов, столовую и даже личную библиотеку императора. Пока монарх предавался развлечениям с очередной дамой, Александру был открыт доступ почти всюду, за исключением, разумеется, личных покоев его величества. Впрочем, в этом не было ничего удивительного, подобное случалось нередко.       Завершив свою непродолжительную прогулку, Бенкендорф возвратился в кабинет и вновь углубился в работу, однако мысли его, казалось, витали где-то в другом измерении. Непреодолимо влекло его на свежий воздух, пусть даже в комнату с распахнутым окном, лишь бы утолить навязчивую потребность в никотиновой палочке. Это желание становилось все более властным, пока, наконец, мужчина не смог ему противиться.       За окном чернела поздняя ночь, и, оставшись в кабинете один, он позволил себе запереть дверь на замок. Сбросив мундир, опасаясь, как бы тот не пропитался табачным дымом, Александр подошел к окну и распахнул его. Кабинет мгновенно наполнился прохладным ветром и ароматом недавнего дождя. Эта атмосфера успокаивала, даже сейчас, когда на столе громоздилась огромная кипа бумаг, требующих срочной проверки. Достав из металлической табакерки сигарету, зажав ее между зубами, граф чиркнул спичкой о коробок и поднес огонь к никотиновой палочке. Никотин мгновенно заполнил легкие, и стоило выпустить первый клуб дыма, как все мысли покинули голову, унося с собой и тягость забот. Вместе с облегчением пришел и болезненный, но уже привычный кашель, на который он не обратил особого внимания. Серый дым устремился в неизвестность, унося с собой все переживания дня. Злость на Александра Пушкина постепенно отступала на задний план, как и раздражение на императора, который в очередной раз переложил всю документацию на плечи Бенкендорфа, а сам предавался развлечениям, меняя девушек, словно перчатки, и предаваясь безудержному пьянству. Эта мысль вновь напрягла тело графа. Нет, он, безусловно, ценил доверие императора, бесконечно дорожил им и боялся потерять, но разгульный образ жизни государя тревожил его. Голову юного императора вскружила слава, всеобщее признание в сочетании с ослепительной внешностью. Ни одна дама не могла устоять перед этим красавцем, как и Александр. Он давно осознал свои чувства к императору, даже пытался намекнуть на них своими поступками, но им лишь использовали, не давая никакой надежды на взаимность. Граф был готов к отказу, отставке или чему-то еще более жестокому, но никак не к тому, что его слабостью будут пользоваться. Отказать он не мог, слишком предан был, поэтому соглашался буквально на все. И каждый раз в голове звучали одни и те же мысли: «Мне сложно» – Ему невыносимо находиться в этом положении. Тонны бумаг проходят через его руки. Не успеет он закончить одно дело, как на столе уже лежит новое, доставленное лично государем, со строгим дедлайном в неделю. «Мне больно» – Ему больно оттого, что его домом давно стали не мягкие подушки, теплое одеяло и уютная кровать, а темный кабинет, освещаемый лишь свечами и лунным светом. Но он слишком предан Романову, чтобы все бросить и вернуться к покою, оставив работу. «Мне страшно» – Ему страшно от мысли, что в один момент его чувства станут предметом насмешек. А может, уже стали? За глазами? Может, Николай потешается над тем, что граф влюблен в него? «Мне весело» – Ему весело? Безусловно, такое случается, но крайне редко, оттого что он по-прежнему остается советником и приближенным к императору больше, чем другие. Это, несомненно, заставляло его сердце биться чаще.       Каждая мысль, медленно, но верно, возвращалась к монарху или его присутствию. Ему давно пора разобраться с этими чувствами, разобраться в себе, разобраться со своей личной жизнью, на которой давно стоит огромный и тяжелый крест, который невозможно поднять в одиночку. Придется терпеть и молчать.       Окурок, небрежно брошенный, затерялся в траве, что не вызвало у графа ни малейшего сожаления. Вернувшись в свое кресло, он вновь погрузился в работу. Внезапно ручка двери дернулась, и настойчивый, звенящий стук нарушил тишину кабинета. Александр поднялся, предполагая, что это курьер с очередной пачкой бумаг, которым суждено пополнить и без того заваленный стол. Но на пороге возник Романов, пунцовый от смущения, с предательскими следами женской помады на шее и припухшими губами, явно познавшими сладость поцелуев. Бенкендорфу было отвратительно наблюдать эту неприглядную сцену, однако он не имел права вмешиваться в личную жизнь высокопоставленного. – Ох, Александр Христофорович, вы не спите? – с некой насмешкой в голосе спросил Николай и, не дожидаясь ответа, проскользнул в кабинет. – Нет, Votre Majesté Impériale, не имею чести предаваться сну в столь поздний час, – голос графа был ровен и спокоен, как всегда. – Ну вы и скучный человек, – продолжал поддразнивать своего подчиненного император. – Laissez-moi passer à l'affaire, j'ai encore des responsabilités urgentes, – Александр держал себя в руках, не позволяя себе и капли раздражения. – Ах да, вы уже проверили? – Да, Николай Павлович. – Ох, mon cher ami, как вы меня выручаете. Мне следует вас отблагодарить. – Это мой долг, я служу во благо народа и Вам, – сдержанно ответил Бенкендорф. – Ваша преданность мне весьма льстит, – произнес государь, забирая нужные бумаги, затем приблизился к графу и почти промурлыкал ему на ухо: – Tout comme votre dépendance envers moi, comte.       Александр молчал, терзаемый мучительным стыдом. Как признаться в сокровенном даже самому себе, а тут – сам император первым коснулся этой тайны. Неужели всё так очевидно? Неужели он настолько слеп, что чувства его были обнажены для всеобщего обозрения? Или это лишь игра воображения? О, боги, какое унижение!       Внешне шеф жандармов сохранял привычное невозмутимое достоинство, но в душе был готов сквозь землю провалиться от сжигающего стыда.       Император досадливо хмыкнул и удалился, вероятно, в свои покои, оставив в воздухе едва уловимый шлейф женских духов. Аромат был нежным и пленительным, но почему-то вызвал у графа неприязнь.

***

      Одинокий кабинет с каждым вечером все гуще окутывался табачным дымом, словно вторя сумрачному настроению интерьера. Граф не смыкал глаз уже несколько дней, и неудержимое желание забыться в объятиях сна терзало его, искушая рухнуть прямо на стол, посреди рабочего дня. Соблазнительно, но перспектива выслушивать гневные нотации Николая не прельщала. Приходилось бороться с усталостью и продолжать работу. Однако текст расплывался перед глазами, слова ускользали из памяти, и страх пропустить строки самого Пушкина закрадывался в сознание. Голова мучительно болела и кружилась от голода и бессонницы, тело ныло от изнеможения. Нестерпимо хотелось вновь затянуться сигаретой, но увы, это было невозможно. Очередной лист бумаги бесшумно лег на стол, а вслед за ним, обессиленный, рухнул и сам граф. Он потерял сознание, сраженный грузом обрушившихся на него событий.

***

      Бенендорф пришел в себя, ощущая нежную ласку мягкой постели, согревающее прикосновение теплого одеяла и податливую нежность пуховых подушек. Странное чувство охватило его – он отчетливо помнил, что находился совсем в другом месте. Как же отчеты? Сколько времени он провел в беспамятстве? Ужасная мысль пронзила его: вскоре должен прибыть сам Романов, чтобы забрать очередную порцию документов, которые, по идее, уже должны были быть готовы. Александр попытался осторожно подняться, но явно недовольный голос, раздавшийся справа, выразил совершенно иное мнение. – Лежать! – скомандовал голос, до боли родной, но сейчас злой и холодящий душу. Император поднялся из-за стола и приблизился к кровати, остановившись в нескольких шагах. – Ваше Императорское Величество, я… – Графу не дали и слова сказать, резко оборвав его попытку оправдаться. – Вы хоть осознаете, что натворили? Понимаете ли, как это отразится на мне, на моей репутации? – Каждое слово звучало чеканно, словно высекалось по металлу, вырываясь криком из уст разгневанного Романова, который уже возвышался над кроватью с неприкрытым презрением на лице. – Я могу все объяснить, – пробормотал Бенкендорф, съежившись под гневным взглядом императора. – Вы хоть понимаете, что натворили? – негодовал государь, казалось, не внимая ни единому слову, поглощённый лишь собственным раздражением. – Из-за вашего нездоровья под угрозой благополучие всего государства! – Я прошу прощения… – пробормотал Александр, робко пытаясь отступить, но чужие руки бесцеремонно вернули его на прежнее место. Он не мог постичь причины подобного обращения, ведь гнев императора был вызван лишь внезапным недугом шефа жандармов, помешавшим его очередным увеселениям с новыми девицами. – Зачем? Мне необходимо вернуться в мои покои.       Николай не ответил, лишь сильнее стиснул хрупкие запястья графа в своей руке. Бенкендорф издал тихий, сдавленный стон, после чего хватка ослабла. Романов, возвышаясь над постелью, по-прежнему бросал на подчиненного недовольные взгляды. Александр сильно исхудал, тень легла на его лицо, и причиной тому было его добровольное заточение в круговороте мимолетных увлечений, отдаливших его от истинных забот и потребностей. Император пренебрегал сном и пищей, забыв о человеке, чья преданность оставалась неизменной. И вот теперь, когда тень болезни коснулась графа, перед Романовым встал выбор: продолжать потакать своим слабостям или протянуть руку помощи другу. Не было и мгновения колебания. Он не выбрал, а ринулся спасать своего единственного и верного друга. – Excusez-moi, votre majesté, j'ai probablement raté une autre de vos réunions, – виновато пробормотал Бенкендорф, боясь поднять взгляд на государя, чтобы не разжечь вновь пламя его гнева. – Je ne les aurai pas, mais toi! – проревел Никс, и рухнул на колени перед кроватью, осознав окончательно масштаб содеянного.       Сердце графа, казалось, на мгновение замерло, пропустив не один, а целую череду ударов. Услышанное казалось невероятным, непостижимым. Неужели изнуряющая усталость породила эти призрачные видения? Но нет, слова звучали слишком отчетливо, слишком убедительно, чтобы быть бредом. Или же… неужели сам император действительно печется о его судьбе?

***

      За восстановление Александра Николай I взялся с непоколебимой решимостью. Внимательно выслушав предписания лейб-медика, монарх неукоснительно следовал им, ежедневно совершая прогулки с Бенкендорфом, которого, ослабленного, приходилось выносить на руках. Поначалу процесс реабилитации был крайне сложен. Даже обычный прием пищи давался графу с огромным трудом: любая значительная порция вызывала мучительную рвоту. Сегодня подобное состояние могло бы быть диагностировано как расстройство пищевого поведения, возможно, булимия. Однако со временем император с удовлетворением заметил, что его усилия не напрасны: Бенкендорф постепенно возвращался к прежнему состоянию, а возможно, становился даже лучше, чем прежде. Тем не менее, к государственным делам графа по-прежнему не допускали, поскольку он не завершил до конца разработанный лично Николаем I курс восстановления. Теперь не было необходимости в ежечасном надзоре, как прежде, когда император неотступно следил за каждым действием своего подчиненного.       Спустя пару недель Александр, отдохнувший и полный энергии, вернулся к своим обязанностям. Его кабинет, казалось, хранил прежнюю атмосферу, лишь едва уловимый аромат табака постепенно рассеивался. Он немедленно погрузился в работу, движимый привычной программой «завершить к концу дня». Однако, к исходу дня практически не осталось нерешенных задач, лишь томик стихов Пушкина лежал на столе. С осознанием выполненного долга, Александр позволил себе покинуть рабочее место раньше обычного. Тело, отвыкшее от долгого сидения, ощущало ноющую усталость. Как и было велено, он направился в покои императора, где застал его уже в ночной рубахе, готовящегося ко сну. – Граф, ваше столь раннее возвращение весьма неожиданно, это на вас не похоже, – Николай улыбнулся, радуясь, что графу не пришлось засиживаться до поздней ночи над делами, с коими он и сам вполне мог управиться. – Votre majesté impériale, j'ai peur d'être surpris moi-même, – Александр аккуратно повесил свой мундир на одинокий стул в углу комнаты, что вызвало неодобрительный вздох. – Вы снова выглядели живым, а не прежней тенью, – заметил Романов с улыбкой, видя, что его старания и заботы не прошли даром. Теперь оставалось лишь полностью наладить контакт с подчинённым, дабы избежать прежних зияющих пробелов в общении.       Бенкендорф прилег рядом, и тут же был заключен в объятия, из которых не было спасения. Этот жест был воспринят как величайшая милость, и на лице графа промелькнула легкая, чуть смущенная улыбка. Она не ускользнула от внимательного взгляда императора, в душе которого возникло порывистое желание осыпать лицо Бенкендорфа поцелуями. Однако Александр сдержался, понимая, что торопиться не стоит, пока не ясны мысли и чувства его близкого друга.

***

      Никс, как обычно, решил провести вечер в обществе своего верного помощника и в стенах театра. Содержание постановки не слишком занимало ни его, ни спутника. Гораздо больше удовольствия им доставляла игра взглядов, случайные, мимолетные прикосновения, обманчиво-невинные комплименты и пустые разговоры, призванные лишь заполнить паузы. Вокруг них царила атмосфера уюта, устраивавшая обоих, и никто не проявлял беспокойства, поскольку до развлечений государя и его подчиненного никому не было дела.       Для Бенкендорфа этот день сиял немеркнущим светом, ибо наконец он мог позволить себе роскошь быть искренним, не опасаясь критики и порицания. Судьба благосклонно свела его с тем, чье общество было ему желанно, в миг, когда потребность в душевной близости ощущалась наиболее остро.       Представление, словно мимолетное видение, завершилось, и они поспешили уединиться, чтобы продолжить вечер в сокровенной беседе и взаимном наслаждении обществом друг друга.

***

      Они перешли в необыкновенную комнату, где в самом центре стоял шахматный столик. По обе стороны восседали Николай и Александр. Исход поединка решал всего один ход, один-единственный выверенный маневр. Оба игрока заранее согласились на невинное, почти детское условие: проигравший облачится в мундир победителя. Романову оставалось сделать лишь один шаг, но какой? Любое необдуманное движение неминуемо вело к мату. Однако в лабиринте вариантов таился ускользающий шанс на победу. Будь он внимательнее, просчитай ситуацию чуть раньше, триумф был бы в его руках. Но время безвозвратно утекло. Бенкендорф наблюдал за происходящим с нескрываемой тоской во взгляде. Он, возможно, и желал бы поражения императору, но наблюдать за отчаянными, лихорадочными попытками Николая вырвать победу оказалось куда более захватывающим зрелищем. Минуты тянулись мучительно медленно. Не выдержав напряжения, граф, не желая более продлевать эту пытку ни себе, ни императору, собственноручно объявил себе шах и мат, признавая поражение.       Романов виновато улыбнулся, осознавая, что отнял непозволительно много времени, но все же испытывал радость от одержанной победы. Император приблизился и пожал руку подчиненному, стараясь создать впечатление, будто их поединок был равноправным, хотя большую часть времени Бенкендорф оказывал ему помощь. — Александр Христофорович, раздевайтесь, — внезапно скомандовал государь, встретившись с его недоумевающим, карим взглядом. — Вы меня правильно поняли.       Александр, безусловно, испытал потрясение, но внешне оставался невозмутим, покорно снимая мундир, поскольку условие касалось лишь его. Николай приблизился и принялся стаскивать рубашку, оставляя графа лишь в исподнем белье. Бенкендорф покраснел, не ожидая подобного поворота событий, ведь уговор был иным. Тем временем Романов оценивающе оглядывал его с головы до ног, медленно обходя по кругу, словно прицениваясь перед покупкой. Не успел граф произнести ни слова, как губы императора властно впились в его губы. В наступившей тишине послышался лишь приглушенный стон, сорвавшийся с уст шефа жандармов, а затем тихие, но такие желанные стоны государя. Шахматы с грохотом рассыпались по полу, когда Романов, увлекая за собой подчиненного, сначала сел, а затем прилег на стол. Император не спешил избавляться от одежды, намеренно провоцируя Александра трением бедер. Тот, с вызовом глядя в глаза нижнего, давал понять, что не намерен сдаваться без боя. Бенкендорф прильнул к его шее, осыпая ее нежными поцелуями, и, сняв наконец мундир, переместился к ключицам, где оставил пару-тройку багровых засосов. Впрочем, никто из них не обращал на это внимания, сейчас было важно соблюдать осторожность и тишину. И бог свидетель, они старались быть тихими. Николай, приподнявшись на локтях, прошептал что-то на французском языке на ухо графу, окончательно лишив его самообладания. Александр, несколькими ловкими движениями, оставил разгоряченного императора без одежды. Его пальцы нежно скользнули по телу, меж тем осыпая поцелуями ключицы, а затем, играя, коснулись кольца мышц, и один из них медленно проник внутрь, где оказалось на удивление просторно. — J'aurais dû dire… — произнес государь, ощущая на себе непонимающий взгляд и оттого еще сильнее заливаясь краской. – Je me préparais       Старший усмехнулся, предвкушая скорое завершение прелюдии. Он вновь прильнул к шее младшего, бережно направляя головку своего естества к сокровенному входу. Первоначальные ощущения отозвались неприятной, почти болезненной судорогой, отчего Николай невольно всхлипнул. В ответ он был осыпан нежными, согревающими поцелуями, и постепенно, осваиваясь с новыми чувствами, он уже умолял о большем, выражая свою просьбу тихим стоном. Александр входил медленно, даря время для привыкания и наслаждения. Когда же проникновение было завершено, он начал плавные движения, постепенно наращивая их темп. Тяжёлые вздохи вскоре переросли в громкие стоны, смешиваясь со звуками ударов кожи о кожу. Николай, не находя себе места от переполнявших его чувств, обхватил Бенкендорфа за спину, и в порыве страсти исцарапал её, стремясь выразить всю глубину своего наслаждения. Достигая вершины экстаза, граф помог возлюбленному завершить начатое, и, чувствуя, как внутри всё судорожно сжимается, резко вышел и излился на стол. Николай изогнулся в спине и издал непозволительно громкий стон, который мог привлечь внимание охраны. Однако стража, привыкшая к подобным звукам, не обращала на них особого внимания.       Александр нежно коснулся губами щеки Николая и отступил, направляясь к приготовленной одежде, давая императору время прийти в себя. Облачившись в мундир, Бенкендорф неслышно приблизился и, нежно обхватив Николая за талию, приподнял. – Прошу прощения, Ваше Величество, должно быть, вы привыкли доминировать, – с виноватой улыбкой промолвил Александр, заглядывая в бездонные глаза возлюбленного. – Пожалуй, я не против таких перемен, – с лукавой улыбкой отозвался Николай и, притянув графа к себе, увлек в новый, страстный поцелуй.

***

      Мужчины покинули комнату, облачённые в прежние одежды, что несколько противоречило накалу их недавней дискуссии. Однако было очевидно, что их отношения претерпели существенные изменения и приобретут совершенно новый характер.