После

Каково это — ощущение, когда что— то невыразимо важное и до дрожи необходимое силой отрывают от души мощным ударом в грудь? Каково это — чувствовать беспомощность и опустошение после того, как смысл жизни был потерян? Каково это — просыпаться в холодном поту, увидев во сне лица тех, кто верил и был дорог, но теперь потерян навсегда? ...Оцепенение. И звук глубокого учащенного дыхания в полумраке, освещенном всполохами красных гроздей минералов на стенах. Вместо кровати — ровная каменная плита, покрытая шкурой медведя ("Генерал, вы убили его сами? Ребята, у нас есть мясо на ужин!" —  чей это смех? Юлиан? Или кто— то другой?) и куском чешуйчатой кожи драконида. Расселина, место между двух миров, холодное и мрачное, как и положено месту, принадлежащему аду. Хадзан молча сидел на каменной кровати, оперевшись локтями на колени, и невидяще смотрел во тьму в углу. Она клубилась малейшими красными всполохами, но взгляд бывшего великого генерала империи не замечал ничего вокруг. Перед ним все еще мелькали знакомые и незнакомые лица — тех, кто умер за него, умер из-за него, и тех, кого убил он сам. Хадзан никогда не был равнодушным человеком. Он пытался, но не смог. Мягкосердечный, добродушный, щедрый, доверчивый... глупый — до тех пор, пока лавина не накрыла горный перевал Хейнмах, он не верил, что родина, которую он когда— то так праведно защищал, назовет его предателем. В тот момент он словно оцепенел и застыл, даже не защищаясь и не протестуя, словно пытаясь доказать своим покорным видом, что он не предатель, он все еще не хочет убивать своих людей, он все еще не готов пролить кровь тех, кто находился под его защитой. Так... глупо и так наивно. Маленькие искры в углу закружились, подхваченные невидимым порывом ветра. —  Призрак, — голос Хадзана прозвучал хрипло и сухо, словно его горло сжала чья— то ладонь, — выходи, я знаю, что ты здесь. —  Я всегда здесь, смертный, — раздался звук, напоминающий шелест тысячи листьев и шуршание тысяч капель крови, сливающихся в единый ручей. Звук, который часто появлялся в кошмарах. Звук, который мог пробудить ото сна, где все погружалось в хаос. —  Твое тело принадлежит мне, смертный. Я всегда буду здесь... —  Замолчи, — перебил Хадзан. Он не боялся угроз и напоминаний, но ему было неприятно слышать этот голос таким... утомленным. Когда Призрак впервые появился, он смеялся и рвался в бой, словно воодушевленный тем, что снова имеет тело. Теперь он напоминал погасшие угли (если бы не фундаментальное различие между живыми и мертвыми, Хадзан мог бы даже приписать такое изменение себе. Разве он тоже не потух после того, как Озма закрыл глаза? Разве он не почувствовал опустошение и крах?), вспыхивающие только ради работы. —  Я убью тех, кто виновен во всем этом, — в очередной раз поклялся Хадзан. Он повторял это с тех пор, как прочел дневники Озмы и узнал про знак ока. В воздухе вспыхнуло черно— красное сияние, и в маленькой полупустой комнате стало тесно. Черная рельефная броня, покрытая шипами и огненными глазами, заслонила взгляд Хадзана, заставив того поднять голову и посмотреть наверх. Столкнуться с алыми прорезями в шлеме и почувствовать легкое успокоение от того, что он не один. —  Ты снова погружен в отчаяние, смертный, — чудовищная рука вытянулась перед его лицом, зацепив кончиками стальных когтей кожу и оставив черно— красный всполох на щеке, — смерть — это не конец. Не погружайся в траур, души бессмертны и их ждет новое рождение и жизнь. Да — Хадзан не забывал — Призрак говорил об этом. Хаос умеет пожирать души, но души бессмертны. Он видел душу Риз, и душа Риз должна была отправиться в Подземный мир... верно? Эламейн, Павел, Скальпель... Озма? —  Ты вновь вспоминаешь о той смертной женщине? —  голос Призрака прозвучал с легким шипением, словно он втянул воздух сквозь сжатые легкие, — женщина? —  Она была так молода. Как младшая сестра. Она не должна была пройти через это и умереть. Маленькая девочка не должна терпеть такие пытки. Война не щадила ни детей, ни женщин, но хаос разрушил абсолютно все. Последняя грань милосердия была сломлена в этом кровавом разрушении. Озма был прав, человечество — само по себе зло, но стоило ли разрушать мир? Стоило ли оно того? Хадзан не знал ответа, и, честно говоря, он не хотел знать. Он понимал, что попытки оправдать действия лучшего друга лишь создадут еще большее чувство вины и еще больше ночных кошмаров. —  Хадзан, — укол боли вернул его мысли в реальность, и Хадзан почувствовал когтистую хватку на нижней челюсти. Острые когти Призрака впивались в его щеки, а мощное давление не позволяло опустить голову. Их взгляды встретились, и пальцы Призрака сжались чуть сильнее. —  Не позволяй всякой чуши забить себе голову. Твоя задача еще не закончена, смертный. Ты нужен нам. Крах. Отчаяние. Пустота. В этот момент в груди бывшего генерала вспыхнул яростный гнев, и он вытянул руку, схватив Призрака за горло. Его теплые карие глаза налились яростным алым светом: —  А что потом? Ты тоже уйдешь? Просто исчезнешь, словно тебя не было? Каково это — когда две переплетенные души разрывает на части мощная внешняя сила? Хадзан никогда больше не хотел переживать это снова. Он не мог позволить себе больше ни одной потери. У него осталась лишь эта пара рук, месть и Призрак. Если даже Призрак исчезнет... у него не останется ничего. —  Ха, — впервые за долгое время после убийства Озмы в голосе Призрака проскользнули эмоции. Что— то живое — удивление? недоумение? сарказм? —  но это были настоящие эмоции. —  Смертный, кто сделал тебя таким самоуверенным? Твое тело принадлежит нам, твоя сила принадлежит нам, ты весь принадлежишь мне, — алые глаза на броне засветились и развернулись, одновременно уставившись на Хадзана вертикальными бездонными зрачками. —  До тех пор, пока ты помнишь это, — глухо отозвался Хадзан, с усилием заставив себя разжать пальцы на чужом горле. Острые когти легко — можно сказать, нежно — оставили на щеках бывшего генерала красные царапины. Мощное давление, сжимающее челюсть, исчезло, и Хадзан невольно отклонился назад, опираясь на каменную стену. Через распущенные растрепанные волосы, упавшие на лицо, он увидел, как Призрак наклоняется ниже, почти соприкаясь с ним лбами. Присутствие Призрака всегда было сильным, но в тесной маленькой комнате оно становилось особенно ощутимым, почти физическим, заставляя кровь Хадзана закипать от напряжения. —  До тех пор, пока ты помнишь, — повторил Призрак. Хадзан невольно задержал дыхание. Красные волосы и красный плащ раскинулись позади Призрака, словно кровавая завеса, перекрывая последний свет, исходящий от щели над дверью. Как липкое болото, затягивающее душу, из которого нет пути назад. Хадзан... и не искал. Он позволил болоту полностью поглотить себя, слиться с собой, пропитать каждую клетку тела и стать единым целым. Не только ради упоения битвой, но для того, чтобы не остаться в одиночестве навечно. Неважно, в аду или хаосе, он только хотел разделить с кем— то эту дорогу. Он был таким — просто жалким и жадным человеком, боящимся обернуться и увидеть пустоту позади. Он не хотел тонуть один. Если бы Призрак исчез – как в том кошмаре, после битвы в Озмой, когда в ответ на призыв он услышал только тишину и грохот рухнувшей башни – Хадзан бы сошел с ума и нашел способ заставить его остаться здесь навсегда. —  Спи, — голос Призрака прозвучал близко, вибрации тона почти заставили Хадзана вздрогнуть. —  Спи, — повторил Призрак, и Хадзан почувствовал, как кровавая пелена перед глазами становится все темнее и темнее, а голос Призрака звучал приглушеннее и дальше, — я буду здесь. Всегда. ...В ту ночь Хадзан больше не видел кошмарных снов.