Трепетно и тонко

      Рука привычным движением опускается на спинку дивана, но Эл не придвигается ближе. Майк хмурится, но старается не подавать виду, что что-то не так, хотя это чувство преследует его с самых весенних каникул.       Как и год назад он при любой удобной возможности вскакивает на велосипед и едет по выученной наизусть дороге до хижины в лесу, только уже не для того, чтобы целоваться, целоваться и целоваться, пока громкий крик Хоппера не прервет их, а его лицо не покраснеет, словно он не в кресле перед телевизором, а на унитазе.       Теперь он удивительно добродушен. Жмет руку, приветствуя, кивает, уходя. Год назад это обрадовало бы, но сейчас скорее настораживает, но Майк все равно старается долго об этом не думать.       Раньше крутить педали в эту сторону его побуждала жалящая потребность не выпускать Эл из виду, но теперь ему нужно что-то другое. Что-то большее.       Не в смысле, заставляющем краснеть, нет. Все куда серьезнее.       Майк знает, что сделал. Помог ей. Вытащил ее из лап смерти, как не смог тогда, в классной комнате под мигающим светом. Тогда он струсил настолько, что закрыл глаза и уши, чтобы не видеть того, что с ней будет.       Второй раз он просто не может оставить ее один на один со злом. Майку больше не двенадцать, и он не будет болтаться бесполезным балластом на ее шее и шеях своих друзей. С прошлого лета он ощущает себя именно так.       И ведь он не соврал. Он любит ее. Любит. И целоваться с ней, и держать ее тонкую ладошку в своей, и чувствовать запах ее волос — даже сейчас, когда они снова короткие и колючие. Эл так тоскует по ним, но Майк старается почаще говорить, что ему нравится и так, хотя ему неловко делать комплименты.       Помогает то, что это правда — ему нравится.       Только чем одна правда отличается от другой?       Почему, чтобы сказать это ему нужно лишь проглотить секундную заминку, а то, другое сжимало ему горло, не хотело вылезать, мечтало умереть на стенках гортани. Саднило так, словно он простыл, словно еще секунда и его скрутит противный надрывный сухой кашель. Разве так признаются в любви?       Ему не у кого спросить. Он не слышал и не видел, чтобы его родители миловались, а до недавнего времени даже не задумывался, что у взрослых такое бывает — пока не увидел миссис Байерс с Хоппером. Первой реакцией было скривиться и изобразить рвоту, но после он, лежа без сна долго вспоминал увиденную нежность. Незнакомую. Как будто не из этого мира.       Ориентироваться на стариков — не то, что он собирается делать, но нет-нет, да поглядывает.       Они не делают ничего такого. Даже никаких дежурных поцелуев в щеку, которые иногда случаются между его родителями и вызывают едва ли не тошноту. Майку сложно объяснить, в чем дело, ему не хватает слов, потому что это куда яснее на уровне ощущений.       То, как они улыбаются друг другу.       То, как миссис Байерс закатывает глаза, когда Хоппера несет.       То, как сжимается этот огромный мужик под строгим взглядом, хотя он выше ее на фут.       То, как она ищет его руку в период сильного волнения.       Их взгляды. Мягкость в их голосах.       Майку хочется, чтобы они с Эл выглядели со стороны так же, но не знает, как этого добиться.       День за днем он крутит педали, чтобы снова оказаться рядом с ней, вернуть ее доверие, стать нужным ей. Его взгляды становятся цепкими в попытках предугадать ее желания.       Плед. Какао. Смоченное теплой водой полотенце, чтобы вытереть кровь. Майк готов делать все, чтобы она хоть немного к нему переменилась и это, к его удивлению, срабатывает.       Она снова льнет к нему, устраивается на его костлявом плече, хотя это наверняка неудобно, и когда он, не удерживаясь, целует ее в макушку, она едва ли не мурчит в его руках.       Это дарит успокоение и осознание, что Майк все делает правильно.       Джойс умиляется на них, Хоппер ворчит, но так добродушно, что скорее по привычке, чем из-за настоящего раздражения. Лукас зовет их голубками.       Все налаживается.       Они больше не целуются, как сумасшедшие, до ноющих губ, но и не разговаривают. Тишина между ними не давит и не кажется пустой, как это бывало год назад, стоило им замолчать. Сейчас все в ней — безопасность и покой, а с учетом того, что на них надвигается, это лучшее, что он может предложить.       Приближается лето, восстанавливается работа школы, и Майк больше не может проводить рядом с Эл все время всех дней. Она не чахнет в одиночестве, забытая всеми, теперь ее дни состоят из изнурительных тренировок, на которые его не допускают даже просто посмотреть и поддержать.       Редкость встреч должна множить тоску и желание быть как можно ближе, да?       Каждый раз они бегут друг к другу, как когда-то в аэропорту, и Майку кажется, что она меняется быстрее, чем он успевает это обработать: ее фигура округляется, ее волосы отрастают, ее взгляд становится более серьезным.       Вся она такая обновленная и повзрослевшая, что иной раз мысль о том, знает ли он ее теперь прокрадывается, отравляя долгожданный вечер вместе.       Во время поцелуев Эл жмется к нему ближе и он чувствует телом ее грудь — это так странно, что, кажется, пугает даже больше, чем заводит.       Майку не хочется взрослеть, но он не может остановить время, а потому продолжает следовать правилам игры. Теперь за миссис Байерс с Хоппером не понаблюдаешь, а другой модели у него нет.       Своими силами ему не справиться — он уже пробовал.       Отличный повод тренировать внимательность: так он замечает, что у сестры с Джонатаном не все в порядке, а подросткам в школе никакой разлом посреди города не мешает встречаться и целоваться.       Только вот никто больше не похож на них с Эл. Все эти распускающие руки парни, которые только и думают, как бы пообжиматься на заднем сиденье — не Майк. Все эти разукрашенные, но пустые девицы, наматывающие локон на палец и покачивают бедрами — не Эл.       Они другие. Лучше. Правильнее.       Пока Эл мягко касается его лица, он все сможет. Даже стать для нее идеальным парнем ему под силу.