По лиминальному шару

Это был обычный четверг. Хотя, может быть, понедельник? Да кто б его знал. В этот четверго-понедельник один из тусовщиков стоял посреди «Бесконечного города» — одиннадцатого уровня Закулисья. Его нечеловеческие жёлтые глаза блестели в тусклом свете фонарей, которые никто никогда не включал и не выключал. Город вдоль него, как и следовало, тянулся нескончаемыми улицами: серые небоскрёбы с пустыми глазницами окон, тротуары, усыпанные листьями, которых здесь быть не могло — ведь деревья в этом месте не росли, — и далёкий гул, похожий на эхо шагов. Хотя Тусовщик стоял на очередном перекрёстке в полном одиночестве. Или думал, что в одиночестве. Его ноги всё ещё вибрировали от ритма родного уровня Веселья, откуда он рухнул сюда, когда пол на уровне внезапно решил, что больше не хочет быть полом. Кажется, это было пару часов — дней? — назад. Время в Закулисье являлось самым нестабильным из четырёх измерений, так что оно не считалось, а просто текло, как вода в ржавой трубе, капая в никуда. Человеческие странники, кажется, называли это «никуда» закулисной «пустотой». Такие дураки, право слово: очевидно же, что это просто кротовые дыры, раскиданные по всем уровням. И как можно было этого не понимать? А ведь людишки этими познаниями ещё и гордились. Тусовщик поправил невидимую шляпу на голове — жест, который он подхватил где-то две вечеринки назад, когда его собратья притащили на закуску аппетитного тридцатилетнего мужчину, — и пнул консервную банку, валявшуюся у обочины. Банка улетела в тень и звякнула, но звук вернулся не сразу, а через несколько секунд, будто отразился от чего-то далёкого и неправильного. Он любил такие прогулки — моменты, когда Закулисье выплёвывало его из привычного хаоса в какую-то новую пустоту. Одиннадцатый уровень, конечно, был давно ему знаком: скучный, серый и слишком тихий, но и в этом проглядывалась толика своей прелести. Бесконечный город был как пауза перед очередным взрывом музыки и шаров. Предчувствием веселья. Тусовщик хмыкнул и нарисовал пальцем в воздухе свой любимый знак «=)», представляя, как он повисает над этим унылым местом, словно неоновая вывеска над новеньким клубом. Захотелось крутануться вокруг своей оси, только вот взгляд его вдруг уловил причудливую яркость. Что-то странное, лежащее у стены ближайшего небоскрёба привлекло внимание своим глубоким синим цветом. Валяющийся на тротуаре предмет оказался маской — старой, потёртой, с облупившейся краской и грустным выражением «=(» на месте лица. Находка заставила тусовщика замереть. Маска зануды. Реликвия их старых врагов, которых он не видел с тех пор, как война Веселья прошлась по уровню 52, оставив после себя лишь пыль и гнетущую тишину. Ту самую тишину, что сами тусовщики ненавидели. Такая вот забавность. Маска холодила пальцы, пропитанная запахом плесени и едкой кислинкой — эхом давно проигранной битвы, въедающейся в её трещины. Но за этим угадывался и сладковатый привкус триумфа, от которого у Тусовщика зудело в пасти. Он осклабился — его жёлтый, и без того широкий оскал растянулся ещё шире, чуть ли не до ушей, хотя ушей у него, кажется, и не было. Он надел маску на себя, поверх жёлтого лица, и наконец закружился на месте, точно хвастаясь своим новым аксессуаром для вечеринки всем вокруг. — Смотрите! Да я же теперь король грусти! — крикнул он в пустоту, и телепатическая волна, служащая заменой голоса, с эхом разнеслась по улицам, искажаясь, пока не стала похожа на хихиканье десятка голосов. Какая отзывчивая публика всё же. Оборвал его представление шорох: лёгкий, едва уловимый, словно звук шагов по мокрому ковру нулевого уровня. Тусовщик резко остановился, отчего маска слегка съехала набок, и прищурился, вглядываясь в тень между двумя зданиями. Там притаилось нечто — сгорбленная фигура, закутанная в серый плащ, с пустыми руками, дрожащими от напряжения. От существа за версту разило удушливой смесью злобы и тоски — такой густой, что смекнуть о том, кто это, не составило особого труда. Удивительная удача настигла Тусовщика сегодня: увидеть зануду после той резни было сродни чуду. Их же осталось настолько мало, что о них шептались, как о позабытых божках, хотя выжившие просто трусливо прятались по углам Закулисья, точно крысы после потопа. «Такая ужасная участь постигла их вид, так жаль», — хотелось бы сказать Тусовщику, но так вышло, что разрывать зануд на части в те времена ему хотелось намного больше. Этот же зануда даже таких чувств не вызывал. Глаза Зануды — если эти червоточины вообще можно было назвать глазами, — скрывались под капюшоном, но их взгляд пробивал насквозь, тяжёлый и ледяной, точно бетонная плита, упавшая с верхних этажей. Он не шевелился, застыв в тени, как древняя статуя, выщербленная временем, словно боялся, что малейший луч света вытолкнет его из укрытия прямо в лапы Тусовщика, который с радостью растащит его на сладкие угощения, как делали его сородичи в те безумные дни войны. Тусовщику это, правда, льстило: чужой страх для него был подобен сладкому нектару, тем более если жертва осознавала, с кем связывалась. А Зануда точно знал. Знал, что тусовщики не прощают, не забывают и не оставляют за спиной живых — особенно тех, кто осмелится усомниться в их безудержном веселье. И всё же он был здесь. Зачем? Любопытство кольнуло клыки, и Тусовщик склонил голову набок — маска всё ещё висела криво, болтаясь на его жёлтой морде, — и медленно, почти лениво, помахал пальцами, растягивая оскал в насмешливой улыбке. — Привет, старый друг! Потанцуем? — его голос был слишком весёлым, слишком ярким для этого мёртвого города, и Зануда невольно отступил назад, почти растворившись в стене. А потом из-под плаща раздался металлический щелчок: он зарядил патрон в ружьё, явно подобранное на каком-то из заброшенных уровней, где ржавчина давно пожрала всё живое. Ствол, нацеленный на Тусовщика, держался ровно — почти без дрожи, выдавая холодную решимость. Только вот сам Тусовщик на это лишь рассмеялся — громко, абсурдно, и смех его закружился по улицам, как резиновые попрыгунчики, отскакивающие от стен. — Ну кого это хоть раз спасло? — бросил он, покачиваясь на пятках, словно в такт неслышной мелодии. Маска на его жёлтой морде подпрыгнула, поддакивая этой издёвке, и в тусклом свете фонарей её печальный «=(» казался особенно нелепым. Он не шевельнулся. Не ушёл с траектории дула. Не бросился в атаку. Просто стоял, пялясь на ствол с той же идиотской ухмылкой, что растягивала его лицо шире, чем следовало бы. Зануда стиснул рукоять до побелевших костяшек, пальцы его онемели от напряжения. Всё это время он молча следил за тем, как Тусовщик вертел маску, напяливал её на себя с такой небрежностью, будто бойня, устроенная его сородичами, была прожитым пустяком, мелкой шуткой, не достойной даже воспоминаний, не то что скорби. И в груди Зануды — если у него вообще была грудь, — что-то сжималось в бессильной ярости. Эта маска была одной из последних реликвий его народа. Ещё хранила запах тихих залов уровня 52, где они укрывались от света стробоскопов и оглушительного рёва Веселья. И, разумеется, оказалась она под ногами Тусовщика совершенно случайно. Ведь закулисные вещи никогда не оставались там, где ты их оставил. Ты мог однажды просто не вернуться домой, исключительно потому что твой дом свалился на уровень ниже — даже если этот уровень, по всем законам, находился выше. Мог заснуть в одной комнате, а проснуться в другой, в которой никогда и не бывал. Так что небольшой маске путешествовать сквозь текстуры, конечно, было куда проще. Встреча с Тусовщиком была просто ещё одной вероятностью, выпавшей ему решкой. Однако Зануда пришёл сюда не за боем. Слишком устал для этого. Лишь желал вырвать кусочек своего мира из лап забвения, унести его в какой-нибудь мрачный закоулок Закулисья и похоронить там, где ни одна жёлтая ухмылка его не найдёт. Но теперь перед ним стоял Тусовщик — враг и убийца, тот, чьи «=)» до сих пор разрисовывали кровавыми граффити все его кошмары. И Зануда ждал закономерного поведения от этого Тусовщика: ждал незамедлительного нападения, ждал агрессивных криков, ожидал даже того, что небоскрёбы одиннадцатого вдруг взорвутся уровнем Веселья, полным шаров и смерти. Но ничего не происходило. Тусовщик просто покачивался на пятках, с этой треклятой маской, съехавшей набок, и смотрел. Смотрел на него с ленивым, почти издевательским интересом. — Ну же, Зануда, скажи что-нибудь! =( — пропел он, растягивая слова, словно они были из жевательной резинки. Скорбь в его голосе звучала так неестественно, так преувеличенно тягуче, что это почти напоминало карикатуру. Не было злости, не было ярости — лишь какое-то странное, назойливое веселье, будто он дразнил старого приятеля, а не врага, чей мир сам же размазал по стенам. Очевидно, слово «эмпатия» ему было так же чуждо, как и тишина. Зануда напрягся: плечи под плащом окаменели, но он всё же шагнул вперёд — осторожно, на полметра, проверяя, не ловушка ли это. Тусовщик не шелохнулся. Не бросился на него с когтями наперевес. Не позвал своих бешеных сородичей. Просто стоял и смотрел, и в его жёлтых глазницах — ярких, как прожекторы в тумане, — мелькало что-то странное, чему Зануда не мог подобрать названия. Или, может, не хотел. Страх, сжимавший его сутулую фигуру, начал таять, стекая с плеч, точно сырость с мокрого плаща, уступая место другим чувствам — раздражению, любопытству и решимости. Определённо, решимости. Если этот безумец не собирается нападать, то, может, есть шанс. Возможно, маска ещё вернётся к нему, и он уйдёт, оставив этот кошмар позади. Зануда расправил спину — плащ зашуршал, как старые обои, отдираемые от стены, — и шагнул ещё раз, протянув худую, замёрзшую руку. — Отдай, — выдавил он, и голос его, хриплый и тонкий, прозвучал как сквозняк, гуляющий по пустым коридорам забытого уровня. Тусовщик моргнул, — раз, другой, — а потом почти недоумённо захихикал, пока отзвук его веселья путался в перекрёстках и окнах города. Жёлтые глаза полыхнули озорным огоньком. — Ого, да ты смельчак! — восхитился он. — Жалко только, что это теперь моё. Так что попробуй забери! Он отскочил, подбрасывая маску и ловя её на лету, как трофей. В этот миг Закулисье словно выдохнуло. Воздух дрогнул, готовый подыграть своим любимым безумцам. Зануда в ответ не проронил ни слова. Секундой в голове проскользнула мысль, сухая и неожиданно острая: «Ну что уж, давай приколемся, сыграем в салки в рамках огромного мегаполиса». Игра началась. Тусовщик немедля сорвался с места, точно выпущенный из цирковой пушки прямо в пустое пространство. После него остались только вспышки призрачных конфетти — разноцветных искр, что осыпались на асфальт и тут же растаяли, будто мираж в пустыне. Зануда замер, осознание происходящего пригвоздило его к месту, но лишь на мгновение: пальцы стиснули ружьё до хруста, и он рванул следом. Разум вопил, что это чистое безумие, что нужно развернуться, уйти, забыть про маску и этого жёлтого психопата, но какая-то искра — будь то злость или что-то давно забытое, тлевшее в глубине, — гнала его вперёд, и он не мог её загасить. Улицы одиннадцатого уровня периферией зрения превратились в серую карусель — небоскрёбы мелькали, точно тени сломанного проектора, а фонари мигали так, как будто пытались ободряюще им подмигнуть, но раз за разом забывали, как это делается. Тусовщик летел впереди, подпрыгивая на каждом третьем шаге с какой-то нелепой, почти детской лёгкостью, и будто нарочно усложнял Зануде погоню. На очередном повороте он театрально взмахнул рукой, и из трещин в асфальте вырвалась стая воздушных шаров — алых, жёлтых, синих, до тошноты ярких, с ухмыляющимися «=)», нарисованными на упругих боках. Они лопались над головой с оглушительными хлопками, осыпая Зануду липкими сладкими облаками, что тут же приставали к плащу, точь-в-точь как остатки сахарной ваты. — Докажи, что сможешь меня догнать! — выкрикнул Тусовщик, и его звенящий голос срикошетил от стен, дробясь в хрустальную смесь вызова и издёвки. Зануда, отплёвываясь от сахарной пыли, что клубилась вокруг него, точно туман, вскинул ружьё и выстрелил в небо — не целясь, совсем наугад, лишь бы показать, что он ещё в игре. Пуля канула в вышину, и Закулисье проглотило её с ленивым чавканьем. Внезапно земля под ногами дрогнула, треснула, и они провалились вниз, скользнув по масляной поверхности реальности, в жёлтые коридоры нулевого уровня. Это место было неизменно, как и любой другой антикварный кошмар: стены, цвета выцветшей горчицы, сочились влагой, мокрый ковёр хлюпал на каждом шагу, а лампы наверху издавали низкий, удушающий гул, словно рой ос, застрявших в вечной ловушке. Тусовщик приземлился на пол с грацией циркача и, не дав себе даже секунды на передышку, понёсся дальше. За ним вился след из разноцветных лент, которые вырывались из его зубастых ладоней, как из прорезей сломанной хлопушки. Они закручивались в спирали, серпантином цеплялись за углы комнат и превращались в сети, что тянули Зануду назад, точно паучьи тенёта. — Давай же, не отставай, милашка! =( — бросил Тусовщик с насмешливым сожалением, но в голосе его сквозило нечто иное — не просто издёвка, а скрытое, почти маниакальное желание, чтобы тот и вправду не сдавался. Зануда только стиснул зубы до скрипа и рванул вперёд, раздирая ленты голыми руками; плащ трещал, цепляясь за влажные стены, а он всё вопрошал себя, зачем же бежит за этим безумцем. Маска в чужих лапах — всего лишь обломок прошлого, выцветший кусок памяти, не стоящий таких усилий. Но сердце — израненное, горячее, живое вопреки всему, — колотилось всё яростнее, заглушая разум, и остановиться он уже не мог. Коридоры изогнулись под немыслимым углом, и Закулисье без церемоний вышвырнуло их на уровень минус три, именуемый «Отражения» — в бесконечный лабиринт из кристально чистых зеркал, где бетонные полы леденели под ногами, а тусклые лампы гудели низким, рваным гулом, то затихая, то вспыхивая резким визгом. Холод пробирал до костей, воздух стоял тяжёлый и морозный, около нуля, и дыхание Зануды вырывалось облачками пара, тут же оседавшими тонким инеем на ближайших зеркалах. Отражения множились до головокружительной бесконечности — тысячи жёлтых ухмылок Тусовщика и сгорбленных силуэтов Зануды пялились из глубин, искажаясь и дрожа, будто пойманные в ловушку призраки, чьи очертания текли, как растаявший воск. Где-то вдали мелькали неоновые зеркала, их синие полосы света резали полумрак, отбрасывая на бетон холодные, кобальтовые блики, и в этих отражениях их фигуры замирали, не успевая за движениями, точно застрявшие в цифровом сне. Воздух гудел низким, режущим звоном, и казалось, что сами зеркала пели от напряжения, готовые лопнуть под тяжестью этого хаоса. Тусовщик, не обращая внимания на сюрреалистичный спектакль, с хищной ухмылкой метнулся к ближайшему зеркалу — его жёлтые глаза сверкнули, отражённые сотнями копий, — и с размаху врезал по стеклу кулаком. Удар эхом раскатился по залу, зеркало треснуло, и из него хлынули двойники — кривляющиеся тени с горящими глазами и растянутыми до ушей улыбками. Они набросились на Зануду, вцепились в его рваный плащ когтистыми пальцами, дёргая ткань с визгливым хохотом, точно стая неугомонных сорок, учуявших падаль. — Тебе он совсем не идёт, — хихикнул Тусовщик, жонглируя маской в руках, пока его копии замедляли прохождение лабиринта. Одна из них, особенно рьяная, вцепилась в плечо с такой силой, что ткань затрещала, и Зануда, не тратя времени на раздумья, вскинул ружьё и выстрелил прямо в зеркало. Стекло брызнуло во все стороны, раскололось на миллионы острых осколков, что повисли в воздухе, точно пыльца в бурю, прежде чем осыпаться с тихим, жалобным звоном. — Ты хоть улыбнись, милашка! — голос пропел в воздухе с почти нежной насмешкой, растягивая слова, как вязкую карамель. А Зануда, к своему собственному изумлению, вдруг понял, что эта бесконечная стрекотня раздражает его куда меньше, чем должна была. Жаль, осмыслить он это не успел. Пол под ногами треснул, и они провалились на следующий уровень, десятый — взгляду тут же открылись бескрайние поля под серым, неподвижным небом, вдали которых чернели одинокие деревья, нарисованные чьей-то ленивой рукой. Тусовщик мчался через поле с ненасытной лёгкостью, рефлекторно разводя высокую траву в стороны, пока Зануда путался в скользкой, коварной осоке. Её острые края царапали кожу, но Тусовщик, казалось, не замечал этого. Он вдруг хлопнул в ладоши, и земля под ногами откликнулась дрожью — из неё вырвались колючие кусты, высокие и твёрдые, с фирменной улыбкой на листьях, вырезанной, точно из бумаги. Они вытягивались прямо на глазах, переплетались в живую стену, что, казалось, окончательно преградила Зануде путь, цепляясь за плащ острыми шипами. — Докажи, что не слабак, Зануда! — поддразнил Тусовщик его по ту сторону преграды как раз вовремя, будто знал, что именно в эту секунду на того навалилась усталость и в голове промелькнуло детское желания всё бросить. Это на удивление сработало: Зануда почувствовал, как огонь зажигается в груди с новой, ещё большей силой, и начал пробиваться сквозь заросли, чувствуя, как шипы рвут ткань одежды. Оставалось лишь стоически стискивать зубы — он не собирался проигрывать этому клоуну, даже если весь этот бег — просто дурацкая шутка. Поле тянулось так, что каждый шаг отдавал фрактальной бесконечностью, но он всё равно шёл вперёд, пока кусты осыпались за спиной, точно осенние листья. Чужое хихиканье послышалось совсем близко, но Зануда не успел ухватиться пальцами за плечо виновника торжества в дебрях зелёной, свежей осоки — миг, и они рухнули на уровень «!». В этот раз их встретил не обычный коридор, а невероятно яркий, ошеломляющий красный свет. Зануда даже рефлекторно зажмурил глаза, настолько это было дезориентирующе. Не узнать уровень было невозможно: сирены ревели, в унисон с визгом, как поломанные колокола, а на стенах были выцарапаны надписи с одним единственным словом — «беги». И, хотя и в ушах, и в сердце ещё только начинала стучать паника, за спиной уже слышался топот сотен ног. Орда тварей — улыбающиеся с оскаленной пастью, гончие с когтистыми лапами и кожекрады с пустыми лицами, — неслась за ними, клацая зубами и рыча от голода. Тусовщик бежал впереди, раскинув руки на манер птичьих крыльев, точно дирижёр этого безумного оркестра. — Вот это вечеринка! — провопил он с искренним восторгом, и смех его потонул в какофонии рёва позади. Ему казалось, что он не чувствовал себе настолько живым, даже на самых грандиозных вечерниках уровня Веселья, когда его сородичи грозились нарушить саму структуру мироздания. И это было поистине восхитительно. Зануда мчался следом, но всё больше выбивался из сил. Они бежали без передышек, без остановки хотя бы на миг уже несколько уровней и выносливость постепенно подводила его, несмотря на бешеный адреналин. Именно поэтому, ощущая себя больше добычей, нежели преследователем, он случайно споткнулся о трещину в полу — ружьё выскользнуло из рук и улетело в толпу тварей, где его тут же сломали топотом лап. Сам Зануда всё же не сумел удержать равновесие и рухнул на колени, успевая лишь инстинктивно прикрыть голову. Орда накрыла его волной — когти рвали плащ, зубы улыбающегося щёлкнули у лица, а одна из гончих прижала его к земле, давя всем телом. Зануда успел лишь подумать о том, что вот теперь ему точно конец. Без вариантов. Добегался, получается. В это же время Тусовщик оглянулся — случайно, между прыжками, — и заметил, что Зануды нет. — Эй, малыш, ты где? — спросил он для проформы, но не услышав в замедлившейся толпе ответа, не особо размышляя, крутанулся на месте, подскочил ближе и пнул ближайшего улыбающегося ногой в оскал. Тварь с диким грохотом отлетела назад, сбив с ног гончую, задерживая остальных сущностей, и Зануда вырвался из-под чужих лап, беспомощно хватая воздух. Тусовщик тут же сгрёб его за руку и рывком поставил на ноги. — Давай, Зануда, не порти веселье! — бросил он с ухмылкой как ни в чём не бывало, и они рванули дальше, плечом к плечу. Орда рычала позади, отстав, а коридор наконец завершился чёрным проёмом с очередной пылающей кровью табличкой «EXIT». Они прыгнули в него вместе, и в этот миг что-то щёлкнуло — не в пространстве бездны, а между ними. Тусовщик хмыкнул, Зануда промолчал, но пальцы, впивающиеся в ладонь до кровавых лунок, наконец разжались. Маска, ради которой всё началось, теперь казалась просто куском прошлого — пыльным, уже ненужным ему обломком. Погоня растворилась в пустоте, хотя Закулисье всё ещё ухмылялось им своей кривой, невидимой гримасой.

***

Зануда рухнул первым — колени подогнулись, как у марионетки с обрезанными нитями, а плащ, изодранный когтями тварей, разметался по полу чуть ли не лоскутами. Дыхание вырывалось из груди рваными хрипами, будто кто-то выдавливал воздух из старого аккордеона. На Тусовщике их погоня не оставила ни следа: он приземлился на ноги вертлявой кошкой и тут же закружился, раскинув руки, точно ребёнок, впервые увидевший ярмарочные аттракционы. — Какой финал, а? Лучшая тусовка на моей памяти! — голос его звенел, отскакивая от панорамных окон. Зануда с трудом поднял голову от кафельной плитки, и в глазах его застыло что-то среднее между усталостью и изумлением. Впервые он мысленно согласился с Тусовщиком, ведь после всего оказаться на уровне 399, прозванным «Истинным концом», было до чёртиков иронично. Зона, в которую они в итоге провалились, была бесконечным аркадным залом, утопающем в ядовитом неоне: розовый резал взгляд, синий стекал по стенам, как расплавленный воск, а жёлтый дрожал в воздухе лихорадочным маревом. Игровые автоматы торчали рядами, точно пластиковые надгробия давно забытой эпохи, их экраны мигали помехами, а из динамиков рвалась восьмибитная мелодия — резкая, сбивчивая, срывающаяся на каждом третьем такте. Воздух пропитался запахом озона и раскалённого металла, будто кто-то бросил горсть монет в плавильную печь и оставил тлеть. Зануда сидел неподвижно — сил не осталось ни на что. Ноги гудели, точно ржавые трубы, а в голове крутились мысли, острые и тяжёлые, пропитанные едким привкусом неверия. Этот жёлтый псих только что спас его — пинком отшвырнул улыбающегося, словно тот был не тварью с зубами, а пустой жестяной банкой, после чего выдернул своего врага из-под лап гончей, как котёнка из лужи. И всё это было проделано с такой лёгкостью, что Зануда вдруг понял: Тусовщик мог бы размазать его по полу одним ударом, одним движением, как тех тварей, что чуть не разорвали его в клочья. Но он, чёрт возьми, ведомый известными только ему самому мотивами, не сделал этого. Разница в их силе была колоссальной, и от осознания внутри всё сжималось. Правда, уже не зло. Иначе. Тусовщик же сиял — глаза его горели ярче неона, улыбка растянулась до предела, и он явно упивался каждым мгновением: погоней, ордой, даже этим нелепым спасением. Особенно спасением, кажется. В своём лёгком настроении он подскочил к Зануде, наклонился так близко, что его жёлтая морда почти коснулась капюшона, и протянул руку, в другой небрежно держа маску. — Ты как, малыш? Не сломался там, под когтями? — даже без насмешки, скромно поинтересовался он. Зануда отшатнулся, но сил встать не нашёл, только хрипло выдохнул: — Я не малыш. Из жёлтой пасти вырвался короткий смешок, лёгкий и необидный. А затем Тусовщик вдруг плюхнулся рядом, выдернул из-под ближайшего автомата старую тряпку — замызганную, чёрную, в пятнах масла — и принялся вытирать липкую пыль с плаща Зануды, будто это было самым естественным делом. — Ты весь в грязи, как после паршивой вечеринки. Так не годится, ты же мой гость! — приговаривал он с такой заботой, что Зануда застыл, не понимая, то ли это очередная шутка, то ли какой-то безумный ритуал. Может, он всё-таки собирается разобрать его на ингредиенты для десерта и не хочет, чтобы торт получился с привкусом грязи? Тогда вкусы у Тусовщика ещё более извращённее, чем он мог себе представь, ведь тряпка пахла бензином и плесенью, но Тусовщик тёр лоскуты с таким упорством, будто полировал трофей. Плащ под его движениями трещал уже окончательно, готовый расползтись на нитки. Зануда, стиснув зубы, скинул его одним движением — ткань упала на пол, будто вторая кожа, оставив его в старой серой толстовке. Тусовщик замер, глядя на него, и глаза его вспыхнули, как лампы. Где-то вдалеке мигала неоновая вывеска «GAME OVER», перегорая на букве «Е». — Ого, без плаща ты ещё вкуснее выглядишь! Как конфетка без обёртки! — он подвинулся ближе, почти касаясь его плеча, и Зануда почувствовал, как жар от этого взгляда пробирается под толстовку. Захотелось отпрянуть, точно от факела, слишком близко поднесённого к лицу, — тело среагировало раньше разума, подавшись назад от этого неконтролируемого, живого пламени, но Тусовщик молниеносно схватил его за рукав. Пальцы, липкие от конфетти и какой-то сладкой дряни, впились в ткань, оставляя на ней влажные пятна, которые блестели в неоновом свете, как расплавленный сахар. Ничего не оставалась, кроме как зажмуриться: Зануда буквально не знал, куда себя деть — ноги всё ещё гудели, а сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими толчками. Взгляд упал на собственные руки: дрожащие, покрытые коркой грязи и засохшей крови, с трещинами на ладонях, что расползались тусклым синим цветом на его чёрной коже. Он смотрел на них, как на чужие, и не мог унять вопросы в голове. — Зачем ты это сделал? — выдавил он, глядя исподлобья. Голос хрипел, словно ржавый механизм, который вот-вот заклинит. Тусовщик наклонил голову, тряпка повисла в воздухе, и он ответил с такой лёгкостью, будто объяснял, почему звёзд на небе не существует: — Спас тебя? Это было слишком весело, чтобы не вмешаться! Ты видел, как улетел тот зубастый? Бам — и в стену, как шарик на нитке! А ты… ты так красиво шумел, что я и не мог оставить тебя там. Он подскочил ещё ближе, наклонился, и лицо его оказалось в опасной близости к Зануде — жёлтые глаза сияли, как прожекторы, готовые взорваться, а ухмылка превратилась в полноценный оскал. Тут же ударил и запах из его пасти — резкий и удушающий. Это был не просто смрад: жжёная пластмасса, едкая и горькая, смешивалась с тошнотворной сладостью разложившейся плоти, гниющей где-то в глубине его существа. К этому примешивался странный, не совсем понятный привкус гелия — как от сотни воздушных шаров, которые ты обязан вдыхать раз за разом, чтобы сдуть их. Этот аромат обволакивал, лез в ноздри и горло, точно клейкая смола, и Зануда чувствовал, как желудок сжимается, а лёгкие отказываются втягивать воздух в непосредственной близости от Тусовщика. — Я боюсь запаха твоих губ, — прошептал Зануда, глядя ему в глаза. — Они пахнут, как мёртвый слон. — Восхитительно! — он невзначай скользнул бесформенным уголком тех самых губ по прорези чужой маски. — Таких комплиментов, признаюсь, мне ещё никто не делал. Он схватил Зануду за руку и потянул вперёд, прочь от места их падения. Зануда плёлся следом, отставая на полметра — каждый шаг отдавался гудением в костях, точно пружины скрипели под кожей. Сил на прыжки, как у Тусовщика, не оставалось вовсе. Они брели меж рядами автоматов, чьи экраны рябили помехами, словно показывали обрывки снов давно сгинувших уровней. Тусовщик тыкал в кнопки, вдавливал их с такой силой, что пластик трещал и крошился под пальцами, а из динамиков лилась неожиданно мягкая, восьмибитная мелодия. Она смешивалась с низким гулом, что поднимался из глубин зала, будто Закулисье ворчало, недовольное их вторжением. Кафель под ногами пружинил, отдавал глухим эхом, а местами лип к подошвам, точно жевательная резинка, растянутая временем. Зануда невольно тянулся к автоматам — пальцы скользили по корпусам, покрытым пиксельными граффити: слезами, кляксами и кривыми смайлами, вырезанными в пластике чьей-то дрожащей рукой. Пока Зануда погружался в странную ностальгию по эпохе, которой никогда не знал, Тусовщик нагнулся и выхватил с пола что-то блестящее — погнутую монету, холодную, как лёд, выскользнувший из мёртвых пальцев, с узором, стёртым до неузнаваемости. Он подбросил её в воздух, жонглируя с лёгкостью, будто это был не кусок металла, а часть его вечного, безумного танца. Монета сверкала в неоне, отражая розовый, синий и жёлтый, пока Тусовщик вдруг не замер и не бросил взгляд на треснувшее стекло автомата. Его ухмылка множилась в отражении, бесконечная, как на минус третьем уровне, и он спросил, почти шёпотом: — Война была громкой, да? Зануда кивнул — медленно, тяжело, будто голова его была свинцовой. Тень качнулась вместе с ним, расплываясь в трещинах стекла, и он опёрся рукой о ближайший автомат. Пальцы соскользнули по гладкой поверхности, оставив грязный след — смесь крови, пыли и чего-то липкого, что приставало к коже, как воспоминания, которые невозможно оттереть. Он выдохнул, и пар от дыхания заклубился в холодном воздухе зала, растворяясь в ядовитом свете. — Шум, — голос дрогнул, — он ломал всё. Я не знал тебя, но слышал, как лопаются головы твоих собратьев. Укол повис в воздухе, острый и холодный, точно игла, воткнутая в тишину. Но Тусовщик не среагировал — ни тени злости, ни намёка на обиду. Лишь подбросил монету ещё раз, поймал её ловким движением и швырнул в глубину зала. Она улетела с мягким звоном, точно колокольчик, утонувший в пустоте. Он хмыкнул, скользнув за спину Зануды тенью — быстрой, почти неуловимой, как вспышка стробоскопа на уровне Веселья. — Если бы мы встретились тогда, я бы сожрал твоё милое личико с превеликим удовольствием, — бросил Тусовщик и голос его стал ниже, гуще, пропитанный сладкой угрозой, что липла к словам, как сироп к пальцам. — Представь: твои косточки — как украшение на торте, а этот твой хмурый взгляд — вишенка сверху. Красота, а? Зануда замер, дыхание остановилось где-то в груди, встав комом, который не проглотить и не выплюнуть. Он чувствовал, как жар от слов Тусовщика стекает по позвоночнику, смешиваясь с холодом, что поднимался от кафеля под ногами. Почти животная опасность кружилась в воздухе, загадочная и приставучая, как конфетти на руках этого жёлтого психопата, но под ней угадывалось что-то ещё — пряное и дурманящее, точно аромат, который невозможно вытравить из памяти. Зануда сглотнул, горло сжалось, и он выдавил, глядя в пол: — И что с того? Маска, всё ещё болтавшаяся в руке Тусовщика, подпрыгнула, и её печальный «=(» мелькнул в неоне, будто подмигивая Зануде с насмешливой скорбью. Он снова шагнул ближе, наклонился, и теперь его морда оказалась вровень с лицом за маской — жёлтые зубы сверкали, как осколки битого витража, а глаза горели маниакальным весельем. — А то, что теперь ты мне должен, — прошипел он и прильнул совсем вплотную, из-за чего дыхание его обожгло шею Зануды горячим смрадом. — Так что не дразни меня, милашка. Договорились? Голова шла кругом. Сердце колотилось где-то в рёбрах, и он чувствовал, как пальцы дрожат, сжимаясь в кулаки. Взгляд упал на треснувшее стекло автомата — отражение его собственных глаз, тусклых и пустых, смотрело назад, а рядом плясала жёлтая ухмылка, бесконечная и нелепая. Он сглотнул ещё раз, горло скрипнуло, и он выдохнул тихо, но твёрдо: — Хорошо, — а потом секундой, не задумываясь, добавил, — ты невыносим. Тусовщик лишь ухмыльнулся. — А ты всё ещё здесь, милашка. Значит, тебе нравится, — подмигнул он, и в голосе его мелькнуло что-то странное — не просто насмешка, а тень чего-то живого, что пряталось за этим бесконечным весельем. Зануда не ответил — только отвернулся, глядя на своё отражение в стекле, где тень его дрожала рядом с высокой фигурой, как будто они были связаны чем-то, чего он ещё не понимал. В этот миг автомат, стоявший чуть в стороне — с треснувшим экраном и облупившейся краской, — вздрогнул, словно очнулся от их слов. Экран загорелся, буквы проступили, дрожащие и кривые, будто выжженные кислотой в стекле:

[ЗАКУЛИСЬЕ: ВСТАВЬТЕ МОНЕТУ]

Тусовщик присвистнул и сунул руку в невидимый карман, откуда выудил человеческий зуб. Пожелтевший, с трещиной у корня, вырванный из чьей-то челюсти на давно забытой вечеринке. Не глядя он швырнул его в щель с такой небрежностью, будто это была мелочь, подобранная на обочине одиннадцатого уровня. — Лови, машинка! Автомат заглох, подавившись. Внутри что-то хрустнуло — глухо, с противным скрежетом, как будто зуб застрял в шестерёнках, — а потом экран взорвался пиксельным фейерверком. Искры брызнули наружу, шипя и падая на кафель, оставляя чёрные ожоги, точно следы от сигарет, брошенных в лужу бензина. Зануда невольно отшатнулся, когда одна из искр приземлилась у его ног, зашипев, как крохотная змея, и растаяла, оставив едкий запах жжёного пластика. Буквы на экране сменились:

[ОШИБКА 404: ИГРОК НЕ НАЙДЕН]

[ВВЕДИТЕ КОД]

Где-то в глубине зала раздался низкий гул — тяжёлый, вязкий, словно Закулисье проглотило что-то несъедобное и теперь недовольствовало, переваривая. Вывеска «GAME OVER?» мигнула быстрее, буквы затрепетали, точно крылья мотылька, попавшего в лампу, а пол под ногами дрогнул, словно прогнулся под их весом. Кафель треснул с влажным хрустом, и из щели поползла тонкая струйка чего-то чёрного — густого, с запахом ржавчины и сладкой гнили. Зануда уставился на неё, чувствуя, как ноги рефлекторно напрягаются, а в груди сжимается что-то холодное и острое, будто осколок стекла, застрявший между рёбер. — Ой-ёй, — Тусовщик почесал подбородок, пальцы оставили следы конфетти на жёлтой коже, — Кажется, мы не в списке приглашённых, малыш. Это что, игра без нас? Непорядок! Автомат отозвался на его слова, экран вспыхнул ярче, и буквы сменились, вырезанные дрожащими линиями, будто кто-то царапал их прямо на цифровой плоти:

[СИСТЕМНАЯ ОШИБКА]

[ТРЕБУЕТСЯ СИНХРОНИЗАЦИЯ]

[СЛИТЬСЯ ИЛИ РАЗОРВАТЬСЯ]

Голос Закулисья прокатился через пол, стены, стекло — низкий, вибрирующий гул, от которого воздух задрожал, как струны сломанной гитары, натянутые до предела. Он лез под кожу, ввинчивался в кости, заставляя зубы Зануды скрипеть, а сердце колотиться где-то в горле, отдаваясь глухими толчками. Вывеска «GAME OVER?» затрепетала ещё быстрее, буквы постепенно сливались в сплошное пятно света, будто она запаниковала и была готова сорваться и улететь в пустоту. Тусовщик ткнул в экран когтем, оставив грязный след, и обернулся к Зануде, оскалив зубы в предвкушении. — Ну что, милашка? — он подмигнул, глаза полыхнули. — Вместе или в пыль? Зануда посмотрел на него, потом — на автомат. Уголки его рта за прорезями маски дрогнули слабой, почти неуловимой тенью улыбки. — Ты сломаешь пол, — голос его ласково смягчился. Тусовщик подскочил ближе, схватил его за руку, сжал пальцы, липкие от конфетти, и размашистым движением слизал голубую, местами запёкшуюся кровь с чужой ладони. — Подтверждаем, машинка? — шепнул он, наклоняясь так, что их лбы почти соприкоснулись. — Мы же идеально подходим друг другу. Как столовая вилка и розетка в темноте! Пол под ногами дрогнул и чавкнул, будто Закулисье проглотило что-то тяжёлое и теперь давилось, пытаясь выплюнуть. Трещины побежали шире, чёрная дрянь вытекала быстрее, обволакивая ботинки Зануды, холодная и липкая, как смола, что тянула вниз, в какую-то бездонную пустоту. Экран автомата мигнул, выбросив новую порцию искр — они закружились в воздухе, как рой светлячков, шипя и падая на кафель, где таяли в пыли, оставляя едкий запах жжёного провода. Зануда шагнул вперёд, упёрся рукой в автомат — пальцы сжались, и стекло треснуло под ними с неправильной, почти живой лёгкостью, будто само хотело разломиться. Тонкая паутина трещин засветилась неоновым золотом, пульсируя в такт его дыханию, и в груди вспыхнуло что-то новое — доселе неизведанное чувство, горячее и колючее, как искры, что осыпались у его ног. Безумие? Авантюризм? Он не знал, но оно жгло, как кислота, разъедающая ржавчину. Тусовщик рассмеялся — громко, абсурдно, и смех его прошёлся по залу волной. — Ты серьёзно думаешь, что это сработает? — А почему бы и нет? — Тусовщик хихикнул, крутанув маску в руках, как пропеллер. — Мы с тобой — глюк в системе, малыш. Закулисье само не знает, что с нами делать! Давай докажем, что мы — лучший баг в этой игре! — Ты ненормальный, — Зануда покачал головой, но пальцы его сжали руку Тусовщика в ответ, — и я, похоже, тоже. — Вот за это я тебя и не сожрал! — Тусовщик прищурился в странном довольстве, и его ухмылка стала шире, чем экран автомата. — Синхронизация, машинка, давай живее! Шевели шестерёнками, а то я начну ломать тебя сам!

[СИНХРОНИЗАЦИЯ УСПЕШНО ЗАВЕРШЕНА]

[ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ]

— Потанцуем, милашка? — он мягко схватил Зануду за талию, крутанул, и пол под ними ещё больше прогнулся. Зануда не вырывался, только любовался жёлтыми прожекторами, что горели в стократ ярче неона. — Готов поспорить, ты ужасный танцор, — он почти рассмеялся. — Зато ты ужасен вдвойне! — Тусовщик притянул его ближе, так близко, что Зануда почувствовал жар его тела — липкий, сладкий, как расплавленный сахар. Их тени сплелись на экране, дрожа и искажаясь, будто Закулисье само решило станцевать с ними. — Люблю это! Синяя маска выпала из когтистой лапы, когда они обнялись. Где-то в глубине разрушающейся реальности последний автомат выдал финальное сообщение:

[СЫГРАТЬ ЗАНОВО?]

Но ответа уже не последовало.