Звёздочка

— Щекотно! — восклицает Нео и отбрыкивается усердно. Жираф только посмеивается над его тщетными усилиями и с удвоенной силой скользит пальцами по его бокам, решаясь пробраться под футболку. — Ну Жираф! — почти вопит Нео и хохочет заливисто, ногами дёргает и пытается его отстранить, упирается ему в плечи. Выкрикивает жалобно: — Пожалуйста! Жираф останавливается послушно, губу полуобиженно выпячивает — знает, что ведёт себя, как ребёнок, но не собирается сдерживаться. Рядом с Нео ему совсем не хочется притворяться кем-то другим, стараться быть серьёзнее, осмотрительнее или, напротив, клоуничать напропалую. — Спасибо, — стараясь восстановить дыхание после смеха, произносит Нео, а у Жирафа от улыбки щёки побаливают. Ему нравится, когда Нео такой — взъерошенный, раскрасневшийся, с остатками смешинок на губах и влюблённым взглядом — на минуточку, именно в него, в Жирафа, влюблённый! — Ты красивый, — сообщает он и ёрзает, поудобнее на чужих бёдрах устраиваясь. Нео не возражает: спокойно лежит под ним и сбросить теперь не пытается, только смотрит весело. Такой счастливый, такой искренний! — Ты это сегодня уже говорил, — напоминает он, почти даже и не смущаясь, кажется. За те два месяца, что они встречаются, Жираф ещё не успел каждый оттенок эмоций выучить, пусть и очень старается. — И что? У меня нет лимита на комплименты, — щеголяет ухмылочкой Жираф и подмигивает, шаловливо добавляя: — звёздочка. Нео закатывает глаза в притворном недовольстве — он всеми силами старался показать, что прозвище, которым его наградил Жираф, ему не нравится, и только пару раз признавался в обратном, что и было причиной повторять короткое слово раз за разом, растягивая гласные. Жираф отрывает взгляд от чужого лица и скользит ниже, медленно, так, чтобы его внимание могло быть замечено. Обрисовывает взглядом шею, которую, будь у них стадия отношений повыше, он был бы вовсе не прочь засосами пару раз украсить — чтобы в школе все всё видели и всё понимали, кто ещё не; потом созерцает острые ключицы, выглядывающие из-за ворота футболки, руки, расслабленно раскинутые в стороны — на них вены чётко обрисованы, и это выглядит безумно красиво; и в итоге останавливается, жадно почти рассматривая полоску кожи на животе, обнажённую из-за задравшейся одежды. И хмурится тут же, едва замечает длинные, белёсые линии, подозрительно похожие на шрамы. Чересчур ровные, чтобы быть случайными. — Ты чего там… — беззаботно было начинает Нео, но останавливается на полуслове, едва понимает, почему Жираф подзавис. Торопливо поправляет футболку, нервно силится её заправить, но это всё не выходит из-за сидящего на нём тела, и он злится, кажется, или нервничает — руки трястись начинают. Жираф отмирает, мягко его запястья перехватывает, взгляд старается поймать. Не получается — Нео в потолок уставляется, обмякает, вырываться не пытается. И Жираф вдруг понимает, что он сейчас маску натягивает на лицо — понимает, потому что и сам так делал, сам старался настоящие эмоции спрятать и скрыть, потому что не желал, чтобы его слабость кто-то видел. — Я не ошибся, да? — тихо роняет он. Поясняет: — Это… намеренно, да? Нео бледнеет на глазах, мелко кивает — можно подумать даже, что случайно, настолько это малозаметно — а у Жирафа сердце вдруг так по-взрослому сжимается от отчаяния. Ему хочется сейчас всю боль чужую взять и себе забрать, он справится, он переживёт, уж в этом он уверен. Не уверен он сейчас в том, что можно говорить, а что нет; и не понимает он совсем, зачем Нео такое с собой делает, не знает, почему он сейчас молчит так громко; и вина вдруг по всей душе ударяет хлёстко — он ведь мог бы заметить, мог бы увидеть, мог бы помочь! — Всё в порядке, если что, — тихо говорит вдруг Нео, и Жираф недоверчиво его лицо взглядом изучает. — Это… старые. — Старые… — эхом повторяет он, а потом выпаливает вдруг: — Покажешь, пожалуйста? У Нео зрачки испуганно расширяются, и Жираф поспешно добавляет: — Я не настаиваю! — и гладит его запястья ласково. — Если тебе… Он не договаривает, потому что Нео выпутывает руку и резко футболку задирает, обнажая живот вплоть до ребёр. — Большая часть на ногах, но тогда тебе придётся слезть, — бесцветно говорит он, и Жираф послушно кивает, давит какой-то испуг, комом в груди собравшийся, и сползает на кровать. Он взгляд оторвать не может от белых, заживших, наверное, давно, но всё так же неправильно выглядящих полосок — разной длины, ширины, изгиба… Жираф даже не замечает, когда Нео успевает шорты с себя стянуть, отмирает, только когда тот как-то злобно и в то же время очень горько говорит: — Любуйся. Нео не соврал — на животе шрамы и впрямь старые. А тут, на бёдрах, виднеются новые, только-только трогательно-розовой кожей покрывшиеся порезы. Свежих, впрочем, не нашлось — это немного, но всё-таки подбадривает. — Я могу… Могу дотронуться? — Делай, что хочешь, — устало выдаёт Нео и падает назад на кровать, глазами упирается в потолок, безразличием дышит. Жираф на секунду жмурится от безысходности, прежде чем подушечкой пальца провести по длинному, с ладонь, шраму, обосновавшемуся в самом низу живота, выглядывающему из-под резинки нижнего белья. Он бугристый, выпуклый и какой-то холодный, неправильный совсем; он болью пахнет и горечью, слезами невыплаканными и солёной кровью. Даже раньше, чем Жираф успевает мысль обдумать, он наклоняется и губами прижимается к порезу: раз, второй, мягко целует, словно так что-то исправить может. — Что… Что ты делаешь… — шокированно лепечет Нео. Жираф смотрит на него и с тёплой насмешкой напоминает: — Ты сам мне разрешил делать, что я хочу. Вот я и делаю. Губы Нео вдруг в улыбке дрожат, расплываются робко, осторожно, будто он не верит, что это правда происходит. — Ты просто идиот, — с чувством произносит он, и Жираф не отрицает, языком щекотно проводит по другому шраму, гладит его бёдра ласково-ласково, благоговейно почти, будто до искусства дотрагивается. — Я даже спорить не буду, — всё-таки отвечает он, хмыкает прямо в кожу и целует аккуратно ещё одну рану. Серьёзнее спрашивает: — Поговорить не хочешь? — О чём? — притворяется дурачком он. — О том, почему ты выбрал именно такой способ… — Жираф запинается. Он ни капли не психолог, он не знает, что можно говорить, а что нет, какое предположение может быть верным, а какое нет; он подросток, в конце концов, он просто глупый, несуразный подросток. В конце концов он заканчивает: — Именно такой способ проживать эмоции. — Это не хуже, чем твои сигареты, — закатывает глаза Нео. Раздражённо бурчит: — И хватит там возиться! Жираф давит улыбку не к месту, напоследок проводит пальцем по юному шраму и подползает ближе к изголовью кровати. Нео нехотя, кажется, садится напротив него, коленки к груди подтягивает, порезы прячет. — Итак? — вопросительно наклоняет голову Жираф. — Просто ищу внимания, — легкомысленно отзывается Нео, на него не глядя. — Драматизирую не к месту. Романтизирую страдания… — Тебе кто это наговорил вообще? — перебивает его Жираф и смотрит широко распахнутыми глазами. Его всего жаркое, горячее сочувствие переполняет, и так сильно хочется всем, кто боль Нео доставлял, причинить её в десятикратном размере — кроме него самого, понятное дело. — А разве это не так? — голубые глаза в него наконец-то утыкаются. — Я же подросток, я же всё преувеличиваю, это же всё несерьёзно! Он говорит со злостью и в то же время со стыдом; с бесконечным сожалением и какой-то апатией, и это звучит как крик о помощи. — Это серьёзно, — мотает головой Жираф и не сдерживается всё-таки, за руки его хватает, ладони между своих прячет. — Всё, что заставляет тебя…. В общем, всё, что ты чувствуешь — это важно! И важно понять, почему ты… Почему ты это делал. Или делаешь. Нео теряется, снова взгляд прячет, и Жирафу хочется сейчас от всего мира его укрыть — вот такого редкого, уязвимого, открытого Нео. — Я просто… Так легче. Так просто становится легче, понимаешь? Жираф покачал головой — не понимает, нет. В его глазах Нео едва ли не светило небесное — он что, зря его звёздочкой называет? — он же искусство, и его тело преступно уродовать вот так. — А что именно тебя… — он снова с мысли сбивается и может только ладони его гладить почти на автомате. — Что тебя толкает к этому? — По-разному, — жмёт плечами Нео и взгляд отводит. — Это… с семьёй часто связано, прости, я… — Я помню, — опережает его неловкие извинения Жираф. — Кроме… этого. Что-то ещё? Нео замолкает — задумывается, кажется, а у Жирафа плечи едва ли не опускаются. Собственное бессилие раздражает — раздражает и то, что у него самого сейчас всё не шибко лучше: родители ругаются всё чаще и чаще, и ему приходиться Кшиштофу уши зажимать, чтобы он ничего не слышал, игры придумывать, на улицу срочно вытаскивать по надуманным поводам, он же ещё маленький совсем! У Нео же… У Нео же со стороны всё хорошо — и он сам так часто это говорит, будто правда поверить хочет. Только в хороших, в благополучных семьях отцы не изменяют, матери не игнорируют сутками ни супруга, ни своего ребёнка, а этот самый ребёнок не пропадает где угодно, лишь бы домой не возвращаться. Они ведь и сейчас в квартире у Жирафа, а у Нео он был только один раз, и то на пороге, кофту забрать. Тогда он столкнулся на выходе из подъезда с его отцом, как выяснилось позже, и впечатление было… гнетущее. — Мать заметила однажды, — вместо ответа на вопрос роняет вдруг Нео. — Она плакала. Кричала, что я это ей назло делаю, — и шёпотом добавляет: — Что я уродую себя ещё больше. Жираф не сдерживается: вперёд подаётся, за плечи его обхватывает и к себе прижимает крепко-крепко, пусть и чужие коленки больно в грудь упираются. — Ты не урод! — горячо протестует он. — Ты прекрасен, Нео. Таким, какой ты есть. Даже когда ошибаешься, — он сбивается, снова теряется, но продолжает: — Ты не идеален, это правда, но ведь идеальных не существует! — Жираф переводит дыхание и выпаливает почти сердито: — А даже если бы существовали идеальные люди, они же скучные, без малейшего изъяна, как… Как замыленные картинки в фотошопе, чтобы глаз ни за что зацепиться не мог! Нео недоверчиво на него смотрит, когда он свою речь короткую заканчивает, а потом спрашивает робко, со страхом затаённым: — И я тебе всё равно нравлюсь? Даже с этим… С этим уродством? — Это не уродство, — качает головой Жираф. — В плане, я бы всё отдал, чтобы ты так больше с собой не поступал, но… Но это же тоже ты! — Я? — и голубые глаза сверкают таким непонятным, горестным чувством, что всё тело захлёстывает обречённость, непонимание, что Жирафу можно и нужно сделать, чтобы хоть как-то ситуацию улучшить. Глупая, детская идея в голове проносится вспышкой, и он, торопливо мазнув губами по щеке Нео, вскакивает с постели. — Ты чего? — недоумевает он, но Жираф только по верхнему ящику стола рыщет и отмахивается: — Секунду! Первый попавшийся фломастер оказывается синим, но Жираф не решает искать дальше и возвращается вместе с ним, падает на кровать и хлопает по покрывалу. — Ложись, — просит он, и Нео непонимающе на него глядит, но слушается, ёжится только. Жираф футболку его задирает, дурашливо целует в пупок, языком впадину заполняя, и Нео сдавленно смеётся, шепчет смазанное «щекотно». Жираф усмехается, а потом фломастером обрисовывает первый шрам. За ним следует второй, потом — третий, и вот он их линиями соединяет, в один рисунок объединяет. Нео ничего не спрашивает, но следить за его действиями перестаёт и голову опускает на подушки, не шевелится, терпеливо ждёт — может, подумал, что Жираф просто с катушек слетел, а с сумасшедшими, как известно, спорить себе дороже. С живота Жираф на бёдра переходит, неловко ткань белья иногда отодвигает, и каждый порез губами ласкает, прижимается, прежде чем раскрасить, прежде чем в ещё одну деталь рисунка по телу превратить. Потом, когда шрамы оказываются друг с другом соединены, он отстраняется с довольным видом вдохновлённого художника. — И что это такое? — любопытствует Нео, приподнимаясь на локтях и рассматривая плод его трудов. — Созвездие, — охотно поясняет Жираф и кончиками пальцев, боясь размазать, ведёт по животу. — Ты ведь звёздочка! Нео смотрит на него добрую минуту выразительным взглядом, в котором не удаётся ни одной эмоции распознать, и Жираф просто надеется, что это что-то позитивное, одобрительное, что он сейчас не сделал хуже, не испортил ничего. — Придурок, — резюмирует Нео и улыбается — не ломано, не надтреснуто, а по-настоящему, искренне, живо. И Жираф — не каменное изваяние, он мгновенно в ответной улыбке плывёт, не смеет глаз отвести, всё глядит и глядит, как зачарованный. — Поцелую тебя, можно? — выпаливает он. Нео кивает, и его ресницы дрожат, трепещут, когда Жираф приближается и, нависнув неловко, накрывает его губы, языком нижней касается, снова разрешения спрашивает — и Нео позволяет, сам языком ныряет и по нёбу игриво ведёт, инициативу на короткое мгновение перехватывая. Он весь такой… такой искренний сейчас, открытый, ранимый, доверчивый. От этого запоздалого понимания крышу конкретно так сносит, и Жираф его целовать страстно не хочет — ласково хочет, нежно, так, чтобы без слов рассказать, как он его ценит. Он ведь мог бы теперь манипулировать чужой тайной, мог насмехаться, мог бы издеваться — Жираф подобным не гордится, он просто знает, что с кем угодно так вполне мог бы поступить. С кем угодно, кто не Нео; кто не его звёздочка. Звёздочка с трещинами, по ногам расстелившимися, но не менее любимыми, чем всё остальное — потому что если принимать, то без остатка, если любить, то целиком, со всеми недостатками. — Нео, — зовёт Жираф его, когда они, нацеловавшись, в обнимку лежат. — М? — отзывается он, голову поворачивает, запрокидывает, чтобы можно было чуть-чуть разглядеть выражения лица друг друга. — Я сделаю для тебя всё возможное, но я не смогу помочь тебе сам. В одиночку. — Нео хмурится, но Жираф продолжает как можно более спокойно: — Давай обратимся за помощью? — И всё-таки срывается, продолжает горячо, его плечи сжав посильнее. — Можно же онлайн там… Или поспрашивать у знакомых… Я и вложиться готов, психотерапия это же недешёвое удовольствие! — Жираф… — выдыхает Нео непонятным тоном. — Что? — откликается он, и Нео вдруг смеётся негромко, а потом переворачивается, ложится сверху, лицом к лицу. — Ничего. Просто… Жираф. И в его голосе звучит такая благодарность, что сердце растроганно с ритма сбивается, и Жираф растекается улыбкой. — Тогда ты просто звёздочка, — доверительно сообщает он. — Самая яркая звёздочка в своём созвездии. — Иногда у меня в голове не укладывается, как ты можешь быть одновременно и пошляком, и романтиком, — признаётся Нео и щёкой к груди прижимается. Прикрывает глаза, прежде чем шепнуть: — Спасибо. И Жираф не спрашивает, за что он благодарит, только думает, что по-другому бы и поступить не смог бы, но вместо любых слов опять его целует, на этот раз в лоб, и обнимает ещё крепче, пока в голове экстренно соображает, чего бы такого сказануть, чтобы Нео засмеялся и опять его обозвал ласково придурком. Ну и пусть придурок — но если Нео от его слов будет хохотать, улыбаться искреннее и не думать о том, что он урод, не вспоминать о своих шрамах — тогда Жираф согласен кем угодно быть. Даже радужной зеброй с крошечными пенисами вместо полосок, о чём он и сообщает с самым серьёзным видом. И Нео улыбается, снова светится и выглядит так, что его мигом зацеловать хочется всего, целиком, и… Кхм. Ну, короче, как звёздочка выглядит, да. Как звёздочка.