Не вечно студёный

Ты с головой ушёл в войну, твои глаза сжирает порох, А я открыл окно — быть может, ты услышишь звуки хора…

Павел Кашин, «Город»

Огромный камин в зале собраний Химринга никогда не угасал. Конечно, никаких дров не хватило бы, чтобы поддерживать в нём огонь — тем паче здесь, на безлесном холме, окружённом такими же голыми равнинами. Но поленья в очаге были лишь искусной имитацией — пламя питалось невидимым газом, извлекаемым из недр земли. И можно было безотрывно смотреть на пляшущие голубые всполохи. А ровный гул в дымовой трубе был способен заворожить не меньше, чем самые искусные напевы. Поэтому я обычно не пел здесь — лишь молча внимал, устроившись в высоком кресле. И с наслаждением впитывал отблески живого света, покуда за высокими узкими окнами царила чернильная темнота. Такие минуты покоя теперь выдавались редко — Долгий Мир давно закончился. Обширные земли попали под власть Врага, так что орки беспрепятственно и безнаказанно сновали по Белерианду, устраивая набеги далеко на юг: их смрадные следы достигали уже и Семиречья. Конечно, мы перехватывали отряды, которые могли заметить со сторожевых башен замка. Но наш кровавый труд казался тщетным — отряды появлялись всё чаще и становились многочисленнее. А меч в моих руках давно стал привычнее арфы. И когда моё уединение было нарушено, я в первое мгновенье подумал, что нужно снова браться за оружие. Но в настроении вошедшего не чувствовалось холодной ярости и беспощадной решимости. Лишь мягкое касание достигло моего разума: «Говоришь с огнём, Кано?» «Нет, только слушаю», — улыбнулся я. — «Но тебя выслушаю с неменьшей радостью». Мой полуночный собеседник прошёл через залу и остановился перед камином. И огонь полыхнул ярче, будто приветствуя хозяина крепости. Эта обязанность даже в мирное время располагала к непрестанным трудам и заботам — я знал о том непонаслышке. И Майтимо нечасто являлся вот так, безо всякого дела — просто для беседы или уютного молчания вдвоём. Он тоже расположился в кресле, непринуждённо перекинув через подлокотник ноги в мягких башмаках, и заговорил: — Сегодня я получил письмо от Амбаруссар — в начале месяца нарбелет они вели дозор в Оссирианде. В окрестностях Земли Живых Мёртвых, — прибавил он после некоторого умолчания. Это название было мне знакомо — из нескольких слышанных песен. Так звался заповедный остров в течении Адуранта, одного из притоков Великой реки. Остров, где поселились Лютиэн и её супруг после чудесного возвращения из чертогов Мандос. И где хранился один из трёх Сильмарилей, вырванный из хищных крючьев Железной короны ценой беспримерного подвига. Я подался вперёд. — В письме они поведали про одно интересное происшествие, — продолжил Майтимо. — Пробираясь берегом реки, они вдруг услышали песню, которая доносилась со стороны острова. И вообрази себе: среди зимней пожухлой травы перед ними вдруг расцвели земляничные побеги, а кое-где даже заалели ягоды. Я восхищённо улыбнулся: — Эта земля воистину благословенна. — Немудрено: ведь там обретается наш Камень, сберёгший в себе чудесный свет — и это только благодаря отцу! Эльдар ничего не забывают, но, сдаётся мне, что заслугу Феанаро они бы с радостью стёрли из памяти. Недобрая ирония сквозила в словах брата, и я поспешил загладить эту шероховатость: — Если и так, всё равно никто не в силах отменить этого великого деяния. Даже Единый. Эта мысль успокоила Майтимо, лицо его смягчилось, а я, обрадованный поводом сменить тему, продолжал: — Кстати, мне думается, что остров осенён благодатью не только по причине Камня. Не зря ведь говорят, что в судьбе Берена и Лютиэн явил свою волю сам Всеотец: кроме него, никто не смог бы вернуть к жизни погибшего адана и открыть для эльфийской девы Путь людей. Ах, как бы я желал, чтобы Финдарато был жив — с каким увлеченьем он бы сейчас обсуждал эту историю… Нельо задумчиво покивал, а потом вдруг воззрелся на меня и вымолвил с весёлым изумлением: — Послушай, брат, но как же так вышло, что ты сам прежде её не касался? Обычно ты не упускаешь случай воспеть даже особо удачную охоту — ужели событие столь грандиозное не вдохновило лучшего певца Эндорэ? Слегка смутившись — и вовсе не от похвалы, я пожал плечами: — Просто моя мелодия так и не пришла ко мне. Конечно, я с великим интересом читал узоры судьбы в этой повести — она поистине удивительна и способна тронуть даже самое чёрствое сердце! Но что-то словно бы затворяет мне уста… — Становится поперёк горла? — Майтимо взглянул на меня с мрачноватой понимающей усмешкой, и мне вдруг стало ясно, что это не просто проницательность родной души. — Ты, кажется, знаешь, о чём говоришь, — осторожно заметил я. — А ты сам так и не понял, что помешало тебе сложить героическую балладу о принцессе и воине? Я выжидательно промолчал, и брат, глядя на меня в упор, веско произнёс: — Они сделали то, что не удалось нам. И я не выдержал его взгляда, опустил глаза. Неужели столь сильна была моя ревность о Сильмарилях? Я всегда считал себя более свободным от неё, чем мои братья, но это оказалось пустым самообольщением… — Прости, если разбередил рану, — Нельо подался вперёд и тронул моё плечо. — Я разделяю твою досаду вполне. Наш Камень добыли совсем не те, кому он принадлежит по праву. А из сыновей Феанаро в эту историю попали лишь Турко и Курво, да к тому же, так бесславно попали, — он поднёс ладонь к лицу, будто его слепило пламя камина. — Вот уж воистину: влипли в историю! Я лишь сокрушённо покачал головой — добавить к этому было нечего. Но брат продолжал говорить поспешно и запальчиво, выплёвывая слова, словно они жгли ему язык: — То-то радовались потом наши недруги: как же, «принцесса и смертный совершили то, на что не осмелились горластые сыновья Феанаро»! В свете голубого пламени лицо Нельо стало похоже на зловещую бледную маску, рука сжалась в кулак. И я знал, от кого он услыхал эти дерзкие речи. После изгнания из Нарготронда мои средние братья долго терзались обидой и горькой досадой. И щедро делились этим ядом с нами, стремясь разжечь ненависть против жителей потаённого города. Атаринкэ и Тьелкормо не жалели красок, припоминая их оскорбления на счёт Первого Дома. Я не винил братьев: отвергнутые и несчастные, они просто искали нашей поддержки. И находили её. Но сам я старался быть беспристрастным к чужим сужденьям. А вот Майтимо, кажется, это не удалось… Тогда я произнёс — без гнева, но с чувством и решимостью, в полный голос: — Тот, кто упрекает другого в недостатке отваги, упрекает сам себя. Подданные Финдарато из малодушия отреклись от своего короля. Мы, во всяком случае, никогда не прятались за крепостными стенами! И снова я почувствовал, как у брата отлегло от сердца. Он улыбнулся — на сей раз тепло и открыто: — Кано, твои слова, как обычно, достигают самых глубин души. — Немудрено: из всех сыновей Феанаро я самый горластый, — рассмеялся я. — А насмешники пусть оглянутся на себя, — Майтимо сделал небрежный жест в сторону камина, будто стряхивая перчатку с руки. Некоторое время мы молчали, а потом он задумчиво изрёк: — Конечно, Берен и Лютиэн стяжали великую судьбу — отрицать это было бы бесчестно. И ныне их испытания закончились, а нашим не видно конца. Не подумай, что я ропщу… «Я думаю, ты просто устал». — …Конечно, мы сами выбирали свой путь и не свернём с него! Но я никогда не думал, что разница может казаться такой… досадной, — брат по-прежнему говорил сдержанно и спокойно, однако я чувствовал, что ему это стоит немалых усилий. — Мы после стольких лет тягот не приблизились к цели ни на волос. А смертному понадобился всего год, и немудрено: ведь ему помогали и дочь Мелиан, и чудесный пёс — подарок Оромэ. И благороднейший владыка эльдар пожертвовал ради него жизнью. Сама судьба играла на его стороне! — Нельо, но ты ведь не ждал, что она станет играть на нашей? — осторожно уточнил я. — Нет. Разумеется, нет, — отрывисто произнёс он и отвернулся к огню. — Мы сами отвергли Валар и любую их помощь. Но совсем иное — видеть, как эта помощь приходит к нашим соперникам. И в то время, как мы по колено в крови удерживаем передний край обороны, не имея даже шансов взглянуть на наше сокровище, двое счастливцев обретают покой, любовь… и Камень. Щедрая награда. Даже при упоминании Сильмариля голос брата не дрогнул, но я умел слышать невысказанное. — И самым щедрым из этого ты считаешь… — Конечно же, наше наследие и достояние! — Майтимо рывком поставил ноги на пол и выпрямился в кресле. — Покой нам уготован только в Залах Ожидания, да и то я не слишком в том уверен. — А любовь? Ты ведь тоже не случайно её упомянул? — испытующе спросил я. Брат поднял бровь: — Не думаешь же ты, что я жажду сердечных увлечений, подобно бедному Тьелкормо? Вот уж никогда не мечтал гоняться за своенравными девами! Но его насмешка показалась мне не вполне искренней, и я не унимался: — А если девы покладисты и благосклонны? Почему-то я сейчас совсем не опасался задеть уязвимые места Нельо. Мне даже казалось, что ему это будет полезно. И цель была достигнута — брат взглянул на меня с упрёком: — Кано, прошу тебя, оставь эти игры. Ты ведь сам был связан брачными узами — и много ли тебе утешенья от них здесь? Я пожал плечами. Эттеле осталась в Амане из желания поддержать нашу мать. Они сильно сдружились за годы Форменос, и супруга часто привозила из Тириона письма, в которых тэнгвы напоминали изящную бисерную вязь. Первым их всегда читал отец, хотя ему там уделялось меньше всего внимания. — Если бы у меня была возлюбленная, — глухо проронил Майтимо, — я не хотел бы, чтобы она видела меня таким… Он сделал паузу, а я мысленно пытался угадать слово — ожесточившимся? выжженным? — …заледеневшим. Мне ещё на скале казалось, что я никогда не отогреюсь. И в последнее время кажется всё чаще. Иногда я думаю, что даже если прыгну в этот камин — лёд внутри меня не растает. От этих слов и безнадёжного тона, которым они были произнесены, меня самого пробрал озноб. — Пожалуй, мне было бы спокойнее, если бы ты уподобился Турко, — сказал я, передёрнув плечами. — Даже неразделённая страсть согревает сердце. — Я хозяин своего сердца, брат. И давно уже выбрал, кому его отдать, — отрезал Майтимо. — Ещё в Амане для меня превыше всего были дела Дома, и тебе это отлично известно. — Иногда мне кажется, что для тебя они были даже важнее, чем для самого Феанаро. Брат сначала нахмурился, а потом горделиво улыбнулся: — Наш отец порой слишком увлекался своими великими замыслами. И кто-то должен был заботиться о более земных и насущных вещах. — Эта ноша слишком тяжела для одного, — я покачал головой. — Но я всегда с ней справлялся! «Я справлюсь» — это был непреложный закон бытия Майтимо, ни разу ещё не подвергнутый сомнению. Это был стержень, который удерживал всё его существо; который не под силу было согнуть или сломать даже живому воплощению зла. Как будто бы мой брат черпал эстель в самом себе. И если меня полушутя называли «совестью рода», то Нельо был, безо всяких шуток, его неколебимой волей.

***

Вернувшись к себе после той долгой ночной беседы, я не собирался ложиться в постель: усталости не чувствовалось совсем. Зато в душе поселилось тревожное и мучительное зудение, словно под кожей ползали муравьи. Своей откровенностью Майтимо действительно разбередил рану, но я был благодарен ему за это — многие мои песни рождались из боли. Конечно, Камни должны были принадлежать только нам и никому более. В том мы клялись нерушимой Клятвой — которая, к тому же, была освящена заветом умирающего отца. Но действительность была такова, что наше сокровище оказалось в чужих руках. И в том явственно читалась воля Эру. Которую не могла превозмочь ничья другая — и отец это прекрасно понимал, когда скреплял слова Клятвы именем Единого. Многие позже называли его безумцем, но я уверен: он не забылся ни на миг. Феанаро всегда был внимателен к словам, ибо знал им цену и силу. Чего нельзя было сказать о нас — тогда, на площади Тириона, мы просто бездумно повторили его отчаянный вызов Стихиям и самому Создателю. Так на нас легло бремя Клятвы. Я мог бы просто следовать ей и ненавидеть счастливцев, желая им смерти — да, теперь ведь они оба оказались смертны… Однако я сознавал, что это святотатство. Мы и так были обречены Вековечной Тьме, но я никогда не видел смысла ещё сильней отягощать свою совесть. За окном крупными хлопьями летел снег — начинало теплеть. В Химринг наконец-то пришла поздняя северная весна. А все мои чувства так обострились, что я почти осязал, как тени от падающих снежинок пробегают по лицу. И вслед за тем в груди словно бы толкнулся живой комок — тепло и волнующе. Я хорошо знал это ощущение, и мне всегда казалось: нечто подобное должны испытывать женщины, носящие под сердцем дитя. Для меня оно тоже всегда было предвестьем нового творения — песня стучалась в сердце. И я открыл его.

***

Тремя декадами спустя со сторожевой башни пришло донесение, что двухсотенный отряд орков прошёл ущелье Маглоровых Врат. Моего бывшего удела, который теперь стал орочьей тропой. Ярость всколыхнулась во мне, как тёмная ледяная вода. Но разум остался спокоен — я отлично представлял себе, как исправить положение. Когда я спустился в оружейную, Нельо был уже там, вместе с несколькими дружинниками. Он сидел на скамье, а его оруженосец затягивал на нём ремни поножей. — Эти твари снова расхаживают здесь как дома, — сказал брат. — Надо объяснить им, что они ошибаются. — Трагически ошибаются, — сумрачно откликнулся я, вытаскивая из стойки клинок и проводя взглядом вдоль лезвия. — Ты что, решил присоединиться? — он приподнял бровь. — По-твоему, я не должен? Эта земля была моей, я помню там каждый камень. Он как-то странно взглянул на меня, но согласился. — Я созвал отряд из двадцати воинов. Если хочешь, можешь взять ещё восьмерых. — Нас будет всего три десятка? — с сомнением переспросил я. — Ты готов так рисковать? — Это всего лишь орки, — пожал плечами Майтимо. — К тому же, пешие. Мы выступили в предрассветных сумерках — хотя порождения Врага давно перестали бояться солнечного света, ночью они всё равно были опаснее. Копыта коней с хрустом проламывали наст — оттепель набирала силу, и днём снег уже подтаивал верхами, чтобы ночью схватиться блестящей коркой. Даже сейчас, устремляясь на кровавую схватку, я не мог перестать замечать красоту Арды. Мы решили атаковать тварей, не выпуская из ущелья. Высланный авангард несколькими выстрелами снял дозорных. Вскоре враги заметили наши основные силы и ощетинились копейным кругом. Выпустив залп стрел, мы проделали бреши в защите и вклинились в чёрный вопящий клубок. Мой клинок сразу же нашёл цель, почти отвесно войдя под латный воротник орка. Их броня становилась всё прочнее, оттого точность была важнее, чем сила удара. И конечно, быстрота, без которой враги просто задавили бы нас числом: сразу ещё трое нападавших полегли под копыта коней. От близкой опасности бросало в жар, но это ещё больше придавало сил — вместе с мыслью о том, что возможные жертвы этих тварей останутся целы и невредимы. Убийство орков стало для нас законным и привычным делом. Хотя, конечно, нельзя было сказать, что мы приобрели вкус к нему, как сами искажённые. Холодная ярость пылала в наших глазах, но не застила их. И я всегда почитал её правильной: так здоровое начало ненавидит и отторгает больное. Но иногда я чувствовал искушение утопить в этой ярости, как в крепком вине, свои терзания и непокой; выплеснуть ту горечь, которой успел напитаться со времён Исхода. И всякий раз удерживал себя, ибо понимал: это послужит лишь к дальнейшему падению. Могло ли тоже самое твориться в душе Нельо? Странно, но прежде я никогда не задавался этим вопросом. Расчистив пространство вокруг себя, я мельком взглянул на брата в незримом — он привычно пылал ярким белым пламенем. Только сейчас это пламя казалось больше него самого. И вдруг я понял, почему Нельо взял с собой такой маленький отряд… О нет, я не жалел искажённых — они были нашими смертельными врагами, кровожадными и лютыми убийцами. Но я не хотел, чтобы мой брат им уподоблялся. Когда численный перевес орков стал всего лишь двойным, они обратились в бегство. Но мы не собирались позволять им вернуться к хозяину и бросились вдогон, без жалости разя обращённые к нам загривки. Как вдруг Майтимо протрубил сигнал к окончанию боя. То, что он решил пощадить созданья Тьмы, казалось невероятным. Но ни вопроса, ни возражения не последовало. Наше доверие — брату, лорду, военачальнику — было безоговорочным и безграничным. Какое-то время мы просто провожали взглядами удаляющиеся фигуры, пока целители помогали раненым. По счастью, никто был не убит, но четверо эльдар пострадали от ударов копий и сабель, в числе их — один из моих Верных. Я спешился и подошёл к нему, дабы ободрить и убедиться в том, что жизнь его вне опасности, хотя глубокая рубленая рана на бедре едва не отделила ногу от туловища. Когда силуэты врагов стали точками на горизонте, Майтимо оглядел наш отряд и звучно произнёс: — Мой приказ остаётся в силе. Канафинвэ, тебя это тоже касается. И пустил коня стремительным намётом вслед убегающим. Спустя недолгое время мы получили мысленное распоряжение возвращаться и в молчании направили коней к выходу из ущелья, оставив вражеские трупы на поживу падальщикам. Подобающее место для искажённых — в круге Искаженья, в Кольце Моринготто. Брат нагнал нас всего в полусотне фатомов от крепости — казалось, он соткался из снежного вихря прямо перед отрядом. Если бы мы умели смотреть только глазами, то могли бы принять его за врага. Он отсалютовал нам клинком и пустил коня о бок со мной. И ещё до того, как я увидел лицо Майтимо, показавшееся из-под шлема, я уловил мрачное ликование, переполнявшее его. — Смотри, Кано, — сказал он, взмахнув мечом ещё раз, — на нём ни капли крови! Тот, кто гранил клинок, был великим мастером! Я не поддержал его странного воодушевления: — Зато ты сам весь в крови. — Ничего, — криво усмехнулся он. — Это ведь не кровь наших родичей, её легко смыть. …Мы смывали её вместе, погрузившись в тёплую воду. Парящий жар купальни, остро и чисто пахнущий можжевеловой хвоей, казался сущим блаженством. Но Майтимо по-прежнему был напряжён — я чувстовал это по тому, как сведены его плечи. Потемневшие от влаги волосы змеились по ним, оттеняя белизну кожи, усеянной крапинками веснушек. Вдруг он резко повернул ко мне лицо и спросил: — Хочешь знать, как я разобрался с непрошеными гостями из Ангамандо? Я не хотел. Но нельзя было, чтобы брат замолчал и замкнулся в себе, поэтому я выказал готовность слушать. Майтимо, прикрыв веки, медленно вылил себе на темя ковш воды и повёл рассказ: — Сначала я гнал их по равнине, но не слишком торопился — само преследование доставляло мне радость, не меньшую, чем охота на оленя. Несколько раз натыкался на скорчившиеся трупы: эти выродки, как обычно, добивали своих. В какой-то момент они остановились — очевидно, заметили погоню и рассчитывали легко одолеть единственного противника. Но потом поняли, что это я, и снова припустили со всех ног! — он расхохотался гортанно и гулко. «Так, должно быть, смеялся ему в лицо Моринготто», — подумал я, но сразу отогнал эти мысли: кто бы ни заронил эту отраву в сердце брата, сейчас это было неважно. А Майтимо заметно распалялся и говорил всё быстрее: — Но далеко не ушли, конечно же! Мне хватало одного удара — быстро и действенно! Один взмах — и туловище разваливается пополам, а на снег падает дымящаяся требуха. Запах, конечно, тот ещё, но наверное, наше проклятье в незримом мире пахнет ещё хуже, как ты думаешь? Было ясно, что это не приглашенье побеседовать о тайнах бытия, которые мы некогда так увлечённо обсуждали с Финдарато, — сейчас брат просто заговаривался, обволакивал паутиной слов снедающую его боль. Поэтому я больше вслушивался в оттенки его голоса, чем в содержание слов. Голос звучал глухо и ломко, будто треснувшая бронзовая чаша. — Я вершил эту грязную работу… почти с наслаждением. Я сделался чудовищем, верно, Кано? — он зловеще оскалился, будто пытался усилить впечатление от своих слов. Но я видел в этом лишь беспомощное ребячество, и владел мною не страх, но скорбь и состраданье. — Я никогда не буду смотреть на тебя как на чудовище, Нельо, — уверил я, положив руку ему на плечо. И это касанье подтвердило мои ожидания: жёсткий панцирь скованных мышц сдерживал внутреннюю дрожь. Затаённая боль отчаянно билась в нём, не находя выхода: так, наверное, билась об лёд Эленвэ, жена Турукано, провалившаяся в полынью. И я должен был как-то проделать брешь в этой ледяной преграде. Поэтому крепче сжал плечо брата и, не жалея душевного пыла, произнёс: — Мы все ведём войну, и кто в силах сохранить душевную чистоту, каждодневно встречая смерть, ужас и боль? Я и сам убийца, и это давно стало для меня повинностью — мрачной, но неизбежной. — Ты хотя бы можешь петь! — выкрикнул Майтимо. — А ты можешь отдавать приказы и вдохновлять на битву. Править народом и крепить нашу волю. Ты — та сила, что удерживает дом Феанаро воедино! Неужели ты никогда этого не сознавал? — увещевал я брата тихо и страстно. Однако он не слышал меня: — Мы, эльдар, сотворены Единым, чтобы украшать Арду! Думаешь, я никогда не чувствовал этого призвания? Но я не могу ничего создать, и даже не потому, что лишён руки… Я снова хотел возразить, но он будто знал наперёд все мои доводы. — Только не говори, что обязанности главы Дома вынуждают меня пренебрегать всем остальным. Финдекано не просто глава Дома, он Верховный король, но это не мешает ему складывать песни и играть на пирах. А Финдарато при жизни не оставлял своего увлечения скульптурой и зодчеством. Я же умею только разрушать! И он с бешеной яростью ударил в каменную кладку купели. В ином случае это был бы удар кулаком, но Майтимо бил своей усечённой рукой. Тотчас же до меня докатилось эхо свирепой боли, которая прошила его. Я кинулся к нему, но он шарахнулся прочь. — Не тревожься за меня, брат, я ведь всё равно убиваю левой! — его улыбка была мертвенно-жуткой, а от взгляда, устремлённого в никуда и полыхающего неистовым сухим жаром, я сам едва не отшатнулся. Но всё-таки удержал себя и недрогнувшим голосом приказал: — Нельо, посмотри на меня. На меня, а не сквозь. Сделав над собой явное усилие — по лицу пробежала судорога — он послушался. — Я здесь. И я с тобой. Я положил руку ему под рёбра и слегка нажал. — Вдохни так, чтобы оттолкнуть мою ладонь. Майтимо сделал глубокий вдох, другой, и утробный болезненный стон прорвался сквозь сжатые зубы. Его, теперь уже видимо, затрясло. Одной рукой я привлёк его к себе, а другой осторожно взял культю, набрякшую багровыми кровоподтёками в местах, где были обломки костей, и поднёс к губам, заговаривая боль. А потом сказал: — Одевайся и идём. Останешься сегодня у меня. Я сочинил нечто новое. Лорд Нельяфинвэ, не окажешь ли мне честь стать первым слушателем? Он попытался улыбнуться, но вместо этого лишь беспомощно покривил губы. Я сдёрнул полотенце с разогретой каменки и укутал его.

***

В моей комнате не было камина, но она обогревалась дымом, который тёк по широким ходам, проложенным в стене и ответвлявшимся от каминной трубы. Даже каменный пол был тёплым — так же была устроена и комната самого Майтимо. Я почти силком усадил его в кресло, обращённое к окну — сам он по-прежнему был скован. Затеплил свечи в тяжёлом бронзовом канделябре, достал из футляра арфу и пододвинул низкий табурет так, чтобы в пол-оборота видеть лицо брата. Сейчас оно было пустым и потерянным. Устроившись на своём месте, я на краткое время прикрыл глаза, чтобы сосредоточиться, размял пальцы и начал мелодию, что посетила меня в ночь снегопада, после разговора с Нельо. То была песнь о Берене и Лютиэн. В ней я лишь вскользь коснулся событий, что предвосхищали их приход в Ангамандо — их многажды воспели и до меня, а я не любил исхоженных троп. Да и потом, лишний раз напоминать о злоключеньях наших братьев было ни к чему, а ужасная смерть Финдарато была оплакана мною, едва лишь я получил это скорбное известие. Теперь же всё моё внимание были отдано низвержению Моринготто. Я ткал почти зримое видение, как танцевала дева эльдар перед троном и, откликаясь на движения прекраснейшей, вспыхивали три звезды в Железной короне Врага, а все зловещие огни вокруг меркли и затухали. И как плащ Лютиэн мелькнул перед глазами Врага, и он, впервые от века сражённый сном, простёрся на дне своего ада, и героям выпала небывалая удача: венец с Сильмарилями подкатился прямо им под ноги… И как они благословенны — так мы прокляты, но проклят Враг не более ли нас? И ныне мы узрели, что могущество его имеет также свой предел. Майтимо встал с кресла и подошёл к окну: оно выходило на север. Его расширившийся взгляд устремился туда, где в недрах гор на каменном престоле по-прежнему восседал Моринготто. Куда сумели проникнуть двое смельчаков — и не только проникнуть, но и унести с собой чудесный трофей. Где когда-то побывал и сам Нельо — но вместо трофея оставил собственную правую руку. Я знал, что он сейчас вспоминает именно об этом и заново переживает горечь своего поражения. Пусть нам не повторить чужого подвига, но собственный вольны мы совершить. Ведь лишь один из Трёх достался смертному,а два других судьба не отдала. У меня с самого начала было предчувствие, что эти два камня сыграют особую роль в нашей жизни. И пусть мы непрощённые изгнанники, и милость вышних недоступна нам… В тот миг ледяной панцирь, сковавший сердце Нельо, треснул — так явно и отчётливо, что я бы даже не удивился, если б услышал хруст, как бы ломающегося наста. Лицо брата болезненно исказилось, он закрылся локтем. И словно подрубленный, упал на колени. Тотчас же я оказался рядом с ним, готовый к любому вмешательству — от крепких объятий до пощёчины, если это могло помочь Майтимо обрести цельность. Но возможно, ему хватило бы и слов, которые я произносил ровным настойчивым речитативом: — Нельо, только не молчи, умоляю тебя, ты не можешь больше молчать, ты же сжигаешь себя изнутри… — И пускай! — сорванным хриплым голосом вскричал он, но для меня это прозвучало лучше всякой музыки. — Пусть отец гордится, что я пошёл по его стопам! — Отец не желал бы тебе такой судьбы, — покачал я головой. — И прошу тебя, начни уже заботиться о себе, а не о Феанаро. Скажи, о чём скорбишь ты сам? — Тебе это известно, Кано! — молвил он с ожесточением. — Брат, поверь, я не читаю тебя, как развёрнутый свиток. Да и если б мог — не стал бы этого делать. — Но ты только что сам это спел! О недоступной милости, о нашем проклятьи… и отверженности. И в тот миг я понял, что терзало моего брата, и что было самым невыносимым для него в истории обретения Камня. А он, начав говорить, уже не останавливался: — Если бы я в плену не имел надежды, то просто бы погиб на этой проклятой скале! Но я надеялся — каждый раз, когда неотступная, изнуряющая боль вырывала меня из забытья, я заново заставлял себя помнить, что спасенье придёт… В который раз ядовитый укол вины пронзил мне сердце, но терзаться угрызениями совести было некогда: сейчас важнее всего были чувства брата, и потому я просто продолжал внимательно слушать его: — А потом, вечность спустя, явился Финдекано… и поднялся ко мне на крыльях орла Манвэ — если это было не чудо, то что?!! — он словно бы умолял меня признать очевидное. — Это было чудо, Нельо. Такое, что будет помниться в легендах до скончания веков. — С тех пор я, наверное, так и продолжал надеяться, что и другое мое чаяние может сбыться — если очень захотеть… Это было совсем, как… как дети верят в сказки! Кано, каким же я был глупцом! И он расплакался в самом деле как ребёнок: надрывно и безудержно. Я обхватил его за плечи: — Нет же, нет, это вовсе не глупо! Твоя эстель спасла тебя, и ты сам убедился, что иногда сказки становятся явью. Кто знает — может быть, нам ещё суждено попасть в легенду, но для этого нужно перестать оглядываться назад. И оставить прежнюю надежду, как бы светла и животворяща она ни была. Рыдания стали громче: Нельо уже изнемогал от переживаний и клонился вперёд, будто засыпая. И я, придерживая его за плечи, позволил ему поникнуть совсем, уткнувшись лицом мне в колени. Плакал он долго, горестно и безутешно, и я не мог избыть эту боль за него — только быть рядом. Я гладил его волосы, ещё не просохшие после купанья, бездумными движениями разматывал свившиеся колечками пряди — словно тщился разорвать замкнутый круг предопределенья. Тёплая влага пропитывала тканый лён и словно бы размягчала мне сердце, в котором тоже хватало острых осколков. Руки Майтимо лежали на моих бёдрах — я сжал левую ладонь и правое предплечье. Он поднял на меня раскрасневшееся лицо и сказал только одно слово: — Брат. Я помог ему подняться и подвёл к кровати, с которой откинул узорчатое покрывало. Мы улеглись лицом друг к другу, почти соприкасаясь лбами, так что осанвэ не требовало усилий — мысли перетекали легко и свободно, как вода из одной чаши в другую. Слёзы на лице брата постепенно подсыхали, но сейчас он должен был чувствовать неловкость — ведь прежде нечасто он позволял видеть себя таким уязвимым. Точнее, никогда — с самого своего возвращения из плена. И чтобы рассеять его смущение, я первым начал мысленный разговор: «Я не мог даже помыслить, как тебе было тяжело, Нельо. Счастье, что ты всё-таки смог облегчить это бремя». «Я тебя не слишком напугал своими рыданьями?» «О, поверь, куда меньше, чем своей обледенелостью!» «Тебе удалось растопить лёд, брат», — моего разума достигла нотка его восхищения, сладко пьянящая, как малиновое вино. — «Всё же благословенны те, кому довелось слушать твои песни». Я всегда любил похвалы своему дару и почитал эту гордость естественной. Однако лучшей похвалой для меня всегда были открывшиеся сердца. Особенно если это было сердце самого близкого мне эльда. «Не могу быть беспристрастным судьёй своим песням, но полагаю, такой способ согреть душу лучше, чем бросаться в камин?» — я подмигнул Нельо. «Ох, Кано, это же просто не передать как… я благодарен тебе за всё!» А потом сказал простые тихие слова, которых я не слышал от него сотни лет: «Обними меня, брат». Я бы сделал это даже и без просьбы — потому что это было нужно нам обоим. И теперь даже пяди пространства не разделяло нас. Мне казалось, что я держу в объятьях большого мурлычащего кота. Я поделился с Нельо этим соображением. Он забавно прижмурил глаза, ещё сильнее обозначая сходство, и засмеялся — не так, как во время рассказа про орков, а глубоким и счастливым грудным смехом. Вибрация его тела словно бы передалась мне — и я начал вслушиваться, как невидимые токи стали пронизывать мышцы, как убыстрился ток крови по жилам. Можно было с головой окунуться в эти ощущения, но сейчас мне было важно не терять из внимания брата. Он тоже явно переживал что-то необычное: его дыхание заметно участилось, а глаза изумлённо распахнулись: — Кано, что со мной творится? Я никогда такого не... Я тронул пальцем его губы в знак молчания: — Всё правильно, так и должно быть. Для меня чувство не было новым, но испытывал его я лишь считанные разы в жизни — когда сильнейшее душевное напряжение находило выход в песне творенья: так было со мной после смерти отца и возвращения Майтимо из плена. Сходные ощущения были, когда я разделял ложе с Эттеле, но там источник блаженства был совсем иным. Сейчас биение наших душ стало согласным, и в такт ему кровь стучала в висках, в груди и под рёбрами, в кончиках пальцев, во всём теле. В том первозданном ритме, которым пульсировало огненное сердце мира, когда Валар узрели его висящим посреди Пустоты. В ритме самой жизни. Никогда ещё чувство реальности не было таким острым и всепоглощающим. «Я есть!» — раз за разом ликующе отзывалось в сознании. И полнилось ещё большей радостью: «Мы есть!» Видя своё отражение в глазах близкого — но всё же другого, я возвращал себе память о своей истинной сути. Не сын Феанаро, не певец, не лорд и не воин — просто искра, зажжённая в Ничто волей Единого. И его любовью. Я знал, что то же самое испытывает и Нельо. Для этого мне уже не требовалось осанвэ, достаточно было видеть его лицо — совсем юное и прекрасное, открытое и просветлевшее. Он дышал глубоко и свободно, и ни о чём не спрашивал более, совершенно доверившись мне. В один миг я почувствовал, как дрогнуло его левое предплечье — будто спущенная тетива. И понял, что в мыслях мой брат только сейчас разжал мёртвую хватку и отпустил оружие. Отпустил себя. А потом очередная горячая волна подступила под самое горло — казалось, всё моё существо растворилось, истаяло в ней. И в то же мгновенье я услышал полувыдох-полустон брата, вырвавшийся от избытка ощущений. Всё его тело затрепетало и обмякло. И наступил покой. Будто бы время остановилось, и казалось, этот миг блаженства растянется на вечность. Но даже не будь мы прокляты — это было бы слишком щедрым даром… Мне не хватило сил продлить упоенье близости хотя бы в грёзах: я стремительно провалился в сон, как в беспамятство. И последним запечатленьем уходящего дня было тёплое умиротворённое дыхание Нельо, овевающее моё лицо.

***

…Пробужденье, однако, было совсем иным — я проснулся в жарком ужасе, задыхающийся, с бешено бьющимся сердцем. Во сне мне привиделось, что камин в зале собраний разгорелся и извергает языки бушующего пламени. К нему подходит Майтимо — обыденно и непринуждённо, как тысячи раз до того. Я тревожусь, что брат может обжечься и пытаюсь предостеречь его, но как во всех тёмных снах, язык мой не повинуется мне. Он останавливается всего в трёх шагах от устья камина — я вижу, как в его волосах начинают тлеть летучие искры. Оборачивается ко мне с полуулыбкой — чужой и пугающе нездешней, будто он уже заглянул за грань. И изрекает странную фразу: «Я огненный дух, моё место в огне». После этого Майтимо чуть отклоняется назад — и стремительным броском исчезает в пылающем жерле. …Моя рука, бездумно рванувшаяся вперёд, нащупала лишь холодную постель. Но, потянувшись к брату мыслью, я сразу уловил его бодрствующее присутствие — он просто поднялся раньше меня и уже приступил к делам. За окном расходилось медленное хмурое утро ранней весны, а увиденное было только наваждением. Я издал долгий облегчённый выдох и мрачно усмехнулся мысли, что этот кошмар был платой за испытанное счастье. Видимо, Вала Ирмо решил напомнить, что проклятье, изречённое его братом, всё ещё в действии и любое наше благо обернётся своей противоположностью. Остыв от ужасного впечатленья, я почувствовал, что воздух в комнате прохладнее, чем вечером. Окно было покрыто морозными узорами. Одевшись и освежив лицо в умывальном тазу, я спустился в обеденную залу, где встретил братьев. Турко и Курво по обыкновению вставали рано — сегодня они уже успели настрелять к обеду белых куропаток, которые с весной начинали возвращаться в эти суровые края. От них я узнал, что ещё до рассвета в замок приехали младшие в компании Карнистира — он встретил их у бродов маленькой незамерзающей речушки, что питала озеро Хэлеворн. Это было сюрпризом — я не знал, что Нельо позвал их. А вскоре они и самолично обрадовали нас своим появлением. Мы обнялись, и я осторожно расспросил их о причинах их приезда. Не слишком, впрочем, рассчитывая на ответную деликатность — в особенности от Карнистира: — Майтимо написал, что ему не хватает моих безыскусных, но зато честных речей. То были его слова — не мои! Верно, ему прискучила твоя медоточивая обходительность, Кано, — ехидно подмигнул брат. — Ты же знаешь, Морьо, иногда самые злые пчёлы тонут в меду, — беспечно улыбнулся я. Давно прошли те времена, когда я всерьёз воспринимал эти пикировки. А то письмо, которое Майтимо отправил близнецам, было ответом на их послание о Земле Живых Мёртвых. — Кажется, наш суровый Нельо весьма проникся этой почти сказочной историей! — хихикнул Тельво. — И попросил набрать земляники для него тоже, если нам вдруг опять повезёт оказаться в нужное время в нужном месте, — прибавил Питьо. — Но мы привезли только оливки: в Южном Оссирианде они плодоносят круглый год. Оживлённая беседа разом прервалась, когда в дверях появился наш старший брат. Лёгкой пружинистой поступью Майтимо вошёл в залу — энергичный, посвежевший, с сияющими глазами. Но я сразу же ощутил, что сияние это было смертельно холодным — как слепящий блеск льдов Хэлкараксэ, которые в видениях показывал мне Финдарато. Брат был одет в парадную бежевую котту с серебряной эмблемой, поверх алой шёлковой туники. И высокие, до колен, шнурованные сапоги из жёсткой кожи скрипели, словно снег в лютую стужу. Однако, несообразно этому грозному великолепию, он обратился к нам просто и радушно: — Я счастлив видеть всех сыновей моего отца в скромной северной обители. И когда он уселся с нами за стол, первая его просьба ожидаемо назначалась мне: — Кано, поможешь мне составить письма в Оссирианд, Дориат и Нарготронд. Особенно нужен твой совет по поводу Тьелперинкара. Куруфинвэ вскинулся при упоминании имени сына, но ему сейчас лучше было оставаться в стороне; по крайней мере, поначалу. На его взгляд, в котором читались тревога и давняя горечь, я ответил мысленным ободрением. А Майтимо уже повернулся к Карнистиру: — Морифинвэ, помощь наугрим нам тоже вовсе не помешает. Надеюсь, ты ещё не успел рассориться с Малым народом? Это было бы весьма некстати. — Я не ссорюсь с теми, кто мне полезен, — самодовольно заявил Морьо. — И в любой момент могу отправить посольство в Белегост и Ногрод. — Значит, этим и займёшься, — кивнул Нельо, и следующим его янтарный взгляд остановился на Атаринкэ: — Куруфинвэ, от тебя мне потребуется всё твоё искусство. Будет прекрасно, если ты придумаешь, как улучшить наше стрелковое оружие — орочья броня постоянно упрочняется. Хищно подобравшийся Тьелкормо тоже явно ожидал особенного задания, и на его прекрасном лице отразилось ликование, когда Майтимо вверил ему рекогносцировку и разведку. Его охотничьи навыки и знание языка животных должны были прийтись как нельзя кстати. Младшим поручено было обратиться к лаиквэнди и нандор из южных краёв, на что они также ответили немедленным согласием. Вообще, никто из нас, даже порывистый Турко, не задал ни единого вопроса: словно бы по молчаливому уговору, мы дали возможность нашему старшему проявить себя во всём блеске. — Ну а теперь, когда я достаточно раздразнил ваше любопытство, могу открыть вам конечную цель всех этих замыслов, — Майтимо многозначительно умолк и смотрел на нас с лукавым торжеством, будто говоря «вы не поверите, что я задумал»! Вот только меня непросто было удивить: в его сверкающем взоре я сразу прочёл замысел великий, отчаянный — и роковой, как всё, что исходило от нас. И слово прозвучало: — Пришло время собрать все силы и ударить по Врагу! …Он был прекрасен в своей решимости, мой брат. Но в первый миг сердце моё захлебнулось горькой тоской, потому что я явственно увидел, как колесо нашей судьбы, замедлившее было ход, с прежней неумолимостью покатилось под уклон. И подтолкнул его я сам — своим даром и пламенем сердца. Владыка Судеб определённо любил трагические противоречия. Возможно, что любил и сам Создатель, но мы не могли в полной мере оценить красоту игры, будучи затянуты в неё с головой. Всё же я превозмог эту тяжесть — как и тысячи раз до того. И вслед за остальными откликнулся с неизменной готовностью: — Ты можешь рассчитывать на меня во всём, старший. Мы были связаны не только кровными, но и куда более жестокими узами. И я давно научился видеть в этом не одно лишь проклятье. Чем более мрачный жребий ожидал нас в грядущей жизни и посмертии, тем сильнее и крепче ощущалось наше трудное родство. Явно отмеченное печатью рока; и слишком много было тех, кто произносил имя сыновей Феанаро с ненавистью, страхом или угрозой. Но мы сами друг для друга были последним оплотом и прибежищем. И сознание обречённости делало наше единенье ещё более драгоценным и желанным. Истовой, щемящей и отчаянной любовью мы любили друг друга — как, наверное, умеют только проклятые. И, казалось, никакое горе не может сломить нас, покуда каждый из нас чувствовал плечо брата. …Это было всё, что мне сейчас оставалось. Да ещё память о недолгой оттепели.