Одной столичной ночью

                    — Рожай уже быстрее! — раздраженно вырвалось у водителя такси в адрес того, кто стоял в этой пробке перед ним.        Валентин… парень, которому на вид вряд ли можно было дать больше двадцати пяти, и бровью не повёл, продолжая играть в вариацию тетриса на своём телефон, словно водитель существовал где-то в другой вселенной, а не в его собственной.        Валентин с каким-то нетерпением простучал незамысловатую мелодию по ребру телефона, пока на экране загружался следующий уровень. Радио в машине играло «Шторм» Вивальди.        Честно? Водитель не выглядел, как человек, который по-настоящему любил подобную музыку. Обычный русский мужик, что уже неожиданно, как для таксиста, но рябое лицо не отягощено тем уровнем интеллигентности, с которым вроде включают Вивальди, впрочем, может Валентин просто предвзят. Сам парень, сидящий на пассажирском сидении, как-то больше походил на поклонника такой музыки. Чёрные узкие джинсы с низкой талией, что сидели на нем, как вторая кожа, идеально смотрелись на его длинных ногах, кожаный ремень с небольшой тонкой серебряной бляшкой. Чёрная свободная рубашка, три верхние пуговицы расстегнуты, а ткань настолько тонкая, что можно заметить пирсинг в сосках. Никакого галстука или хотя бы бабочки. Классический чёрный пиджак не застегнут. Худощавый, кажущийся хрупким: узкие бёдра, такие же узкие плечи. Чёрные волосы густые и длинной чуть ниже лопаток — распущены: с такими роскошными волосами нужно было сниматься в рекламе какого-нибудь шампуня, а не вот это вот все. Кожа бледная. Утонченные и тонкие черты лица, сильно отдающие тем самым видом «аристократизма», который въедался в ДНК, передаваясь из поколения в поколение. А ещё большие светло-голубые глаза и пухлые губы. Незнакомец походил на куклу. И речь не о конвейерной «барби», а о тех дорогущих фарфоровых шарнирных куклах, которые обычно собирают коллекционеры или кто-то вроде. Даже свежий засос на длинной шее нисколько его не портил, наоборот, выступал в роли дополнительного украшения, если можно было так выразиться, а также являлся своеобразной подсказкой на тем, чем парень занимался до того, как оказался в такси.        Валентин погасил экран телефона и повернулся к окну, всматриваясь в бегущие по мутному стеклу струи воды — из-за чего действительность по ту сторону воспринималась ломано, барбитуратно. Погода за окном и впрямь премерзкая. Натянутая, дрожащая нить тускло-серых дней колючей проволокой опутала Москву и окрестности, словно паутина. Не вырваться. Шипящая моросью реальность нависла над городом небом цвета пустоты, под тяжестью свинцовых туч. Влажность такая, что воздух хоть выжимай — по земле уже сутки стелется туман, проникая сыростью под одежду. И этот запах прелой листвы — кажется, им пропитано все вокруг.        Однако даже в такую погоду Москва напоминала собой самый настоящий живой организм, как и положено мегаполису. Кирпичные многоэтажки выстроены зубчатыми обезличенными рядами с промежутками геометрических линий дорог, из-за чего все это напоминало один большой и нескончаемый лабиринт. Дома-зубья щетинились антеннами и проводами, как дряхлые ежи, насадившие на свои иглы всякий ненужный мусор. Было четкое ощущение, что неопытный и сумасшедший хирург сшил трясущейся рукой множество организмов в свое надтреснутое каменное единое целое, осыпающееся мелким крошевом и рыдающее трещинами. «Кровь» без устали циркулировала по так называемым сосудам, тело постоянно меняло клетки — обмен информации, свежий поток неизменно стирал устаревшие данные, переливаясь, вспыхивая и подрагивая в мерном пульсе своих артерий, создавая тем самым свой особый низкочастотный гул.        Как и любой «мегаполис», Москва — город возможностей. Наивные мечтатели, пересмотрев подростковые фильмы, поверив рекламным слоганам, толпами тянутся сюда из провинций, думая, что стоит им тут оказаться, то все обязательно наладится. Ага, как же. Да, исключения были, но на то они и исключения, чтобы оставаться в монументальном меньшинстве. Москва безжалостно перемалывала своими жерновами этих мечтателей в бесформенную и безжизненную кучу мяса и костей, не оставляя им возможности даже подтереться собственными мечтами. Отсюда им подобным стоило бы сразу убраться. И это было нормально.        Вот только…        Валентин был далек от всякой нормальности. И Москва ему нравилась. Точнее, даже не так. Парень по-своему любил этот город со всем его мерзотным очарованием, пробиравшем до костей, лишь из приличия прикрытым пропитанным лицемерием фиговым листком из клумб, красивой архитектуры и, конечно, огней.        Тем временем композиция сменилась. «Шторм» Вивальди уступил свое место Гольдберг-вариации Баха «BWV 988 — Aria Da Capo». Что сказать… Это больше подходило и к случаю, и к погоде за окном и настроению.        Пробка постепенно рассасывалась. И такси уже почти тронулось с места, как вдруг…        …в окно со стороны водителя робко, но вместе с тем настойчиво постучали.        С неохотой сделав музыку потише, водитель припустил стекло. А сам Валентин чуть подтянулся, чтобы увидеть, что там.        По ту сторону стояла самая обыкновенная девушка. Волосы черные, короткие, прямые. Минимум косметики, никакой бижутерии. Точеное маленькое лицо, хотя нос и крупноват. Уже не старшеклассница, хотя в движениях еще сквозит детская угловатость — наверное, студентка, хотя самому Валентину она больше напоминала докучливого воробья. Серая футболка с капюшоном, джинсы, поблекшие стоптанные кроссовки. Толстовку, тоже не новую, держала над головой, как единственную защиту от дождя — видимо, зонт забыла или еще что… кто знает?              — Не подвезете? — спросила она, стоило стеклу опуститься. — Тут недалеко… Я заплачу по двойному тарифу! — тут же заверила.        Водитель тут же обернулся к Валентину. На его большом лице даже почти появился щенячий взгляд, с которым условный Бобик выпрашивал условную печеньку, ведь печенька с обозначением «по двойному тарифу» лишней никогда не бывает.        Первый вопрос, который почти готов был слететь с языка Валентина: «Какого черта?». Он вообще не должен был на такси ехать. Обычно большое начальство присылало кого-то из охраны. Но пришлось потерпеть это неудобство, потому что в клубе, который и был местом работы Валентина, должна состояться встреча одного большого сутенера с другим — прямо «сходка на Эльбе», плюс, охрана, видимо, стенка на стенку. Даже забавно.        На самом деле, Валентин мог отказаться. Почему нет? В конце концов, он заказал это такси и спокойно мог обойтись без попутчиков. Но, в итоге, по-своему «сжалился» над Бобиком и кивнул. Ему было плевать и на Бобика, и на промокшего воробья, однако растянуть свою поездку до клуба во времени казалось довольно сносной идеей — морду лица большого начальства хотелось не видеть настолько долго, насколько возможно, раз выпадала такая возможность.        Воробей по ту сторону стекла расцвёл и улыбнулся Валентину так, как если бы она оказалась вдруг его клиентом, которому вдруг перепал минет на халяву — разовая акция для особенных, «призёров» обычно выбирало большое начальство.        Валентин тоже улыбнулся в ответ, вежливо и холодно, хотя многие, наверно, назвали бы этот изгиб губ в меру очаровательным… определенно так и назвали бы, пока не поднялись выше и не посмотрели в глаза — улыбка не затронула их совершенно. Светло-голубые глаза так и остались трагически безучастны к происходящему, разя удушающей пустотой.              — Запрыгивайте. Подброшу… — добавил от себя водитель.        Уже вскоре воробей… нет, девушка буквально ворвалась в салон вместе с промозглой сыростью города, что-то облегченно тараторя про забытый зонтик, про то, что долго не могла поймать машину, что опаздывала — ничего интересного или хоть сколько-нибудь интересного, если подумать. Села она почему-то не рядом с водителем, а на заднее, к Валентину. Вынужденное неудобство. Одно из многих. Хотя чего тут лукавить? Неудобствам не было конца с самого утра, словно парень «встал не с той ноги» — так ведь говорят, когда не везет или все идет не так, как хотелось бы? Оставалось надеяться, что все обойдётся без случайного и бессмысленного трёпа.        Музыка сменилась в очередной раз. Теперь это было «Скерцо» Мендельсона. Правда, играло уже тише.              — Любите классическую музыку? — спросила вдруг девушка, причём, почему-то не у водителя, а у Валентина.        И этот ее вопрос словно бы заставил проснуться, вынырнуть из завихрений собственных мыслей и вернуться в реальность, которая продолжала не радовать.        Валентина вдруг прострелила мысль о том, что его неожиданная и совершенно незапланированная попутчица, наверняка, даже не знает, что именно играет. Определила классическую музыку по звучанию, но не больше.        Даже любопытно… сколько людей на свете, услышав «Скерцо» Мендельсона, распознают в услышанном именно «Скерцо» Мендельсона, а не просто «классическую музыку»? Ответ здесь, пожалуй, будет колебаться где-то между «очень мало» и «почти не нисколько». Валентин же мог поблагодарить за способность «узнавания», полученное в своё время образование.              — Знаете, а я ведь тоже люблю классическую музыку, — не дождавшись ответа, сказала девушка, видимо, в попытке хоть как-то заполнить пустоту.        Как раз вступила партия флейтиста.              — Особенно люблю… этого… как его… — продолжала она. — О! Точно! Моцарта…        Её любовь к классической музыке просто-таки бросалась в глаза, практически резала. «Этого… как его… Моцарта…» она точно любила.              — Вольфганга Амадея.        На самом деле, Валентину не было ровным счетом никакого дела до того, любила ли его попутчица классическую музыку, что именно ей нравилось и насколько хорошо ей были известны композиции Моцарта. Он поправил ее даже не из желания выпендриться, скорее, автоматически. А все из-за того, что ее слова: «этого… как его… Моцарта…» — они все еще звучали эхом в его голове, царапая своей пренебрежительностью, неполноценностью и неправильностью. Растущее внутри раздражение не оставляло никакого другого выбора, кроме как исправить чужую преступную непросвещенность.              — Что, простите? — с ее стороны прозвучало как-то растерянно, словно нить разговора оказалась безвозвратно утеряно, ведь «Вольфганг Амадей» не значил для нее ровным счетом ничего и непосредственно с «Моцартом» как-то не ассоциировался.              — Вольфганг Амадей Моцарт, — даже в некоторой степени терпеливо.              — А… Простите, просто плохая память на имена, — оправдалась попутчица.              — А какое произведение Моцарта вам запало в душу более всего? — решил неожиданно поддержать разговор Валентин, но не из-за интереса к самой беседе или особе, скорее, просто проводил свой маленький спонтанный эксперимент.        А что? Ему было интересно, насколько далеко незнакомку может завести придуманный интерес к классической музыке. То, что его не было вовсе, ясно было бы уже и идиоту, а идиотом парень не был — хотя… с какой стороны посмотреть.        После прозвучавшего вопроса девушка всерьез задумалась. Подняла взгляд, устремив его в потолок, словно там мог быть написан ответ, постучала пальчиком по нижней губе…        Валентин уже думал, что не дождется ответа.              — Кажется, «Сад Эдема»… — задумчиво протянула она.        Что и требовалось доказать.              — Это не Моцарт, — припечатал даже немного резко парень.              — Не Моцарт?              — Не Моцарт. Это Шопен, — вместо точки в заранее не заладившемся разговоре.        Девушка пошла пятнами. Буквально.        Стоило бы устыдиться за грубость по отношению к незнакомее. Но ему было по большому счёту все равно. Например, эта девушка… Вот скоро она выйдет, и раздражение, что успело возникнуть, канет в небытие, уступив место звенящей тишине внутри — словно эта попутчица и вовсе ему приснилась, чтобы потом навеки безымянной отправиться в прошлое.              — Эм… У вас, кажется, что-то на шее… вы обожглись? У меня есть пластырь!        Упс. Неловко вышло.        Валентин буквально слышал, как в ее голове крутятся шестеренки. А еще он видел, что она знала, что это не ожог. Знала. Но ей по душе было убеждать себя, что не знает, думать, что это ожог. Неведение — лучше. Очень многие выбирали неведение, ведь так легче, проще, а главное… чуточку безопаснее.        Что, по ее мнению, он должен был ответить? «Не стоит беспокойства. Мне сегодня достался на редкость голодный клиент с карт-бланшем на метки. Видите ли, хорошо, что не сожрал, хотя, учитывая его аппетиты и живот, что был почти отдельной личностью, вполне мог бы. Но, в целом, все порядке… Безусловно. А как у вас день прошёл?» — скажем прямо… речь так себе. Но ей это и не нужно было знать. По этим большим и невинным глазам было видно, что девушка не хотела знать ничего из того, что пронеслось в его мыслях. Как не хотела знать и того, что Валентину еще совсем недавно хотелось собрать ее волосы в кулак и резко, с силой дернуть вперед, впечатывая лицом в приборную панель — как раз на моменте с Моцартом. Нет, он не жесток, не испытывает ненависти к женщинам и не грезит о бессмысленном насилии, но день и правда был не из лучших, а выкуренный косяк не добавил ему терпимости и добродетельности.        Заиграло «Интермеццо №2» из ор.117, си-бемоль минор. Лирика позднего Брамса с ее прощальным колоритом была очень кстати. Как жаль, что его попутчица не способна была оценить всю ее тонкую прелесть и уместность.              — Ожог, — ответил, наконец, Валентин.              — Да? — не поверила, хоть сама это и предположила.              — Да.        И девушка кивнула. Хотя больше для себя, нежели для Валентина.        Тонкие материи фортепианного звука заполняли закономерно повисшую тишину.        Девушку в итоге высадили там, где ей было нужно. И вскоре такси было уже у клуба. Короткая перебежка по дождливой и слякотной улице, что разлеталась грязными брызгами от каждого шага и… парень оказался внутри. С чёрных волос сорвалась пара капель прямо на натертый до блеска пол.        «Химо» не особо-то и отличался от других клубов чисто визуально несмотря на то, что в некотором отдалении от центра Москвы.        Полумрак, неоновые огни, диско-шар, шесты, барные стойки, столики, чиллауты, полностью отгороженные VIP зоны, танцплощадка, охранники на входе, администраторы, менеджеры, официанты — все это было, как, впрочем, наверное, и в любом другом клубе. Но и отличия имелись, причем обычному обывателю они точно бросились бы в глаза. Если, конечно, этот обыватель был бы в здравом уме и разбирался бы в стоимости вещей. Зачем это? Все просто. Обстановка в «Химо» хоть и была обычной, но даже ручка от одной из дверей этого клуба стоила весомо. Впрочем, все затраты на это место уже давно, наверняка, окупились. Бедняков с вероятностью в двести процентов среди посетителей здесь не водилось, а зажиточные обитатели Москвы, как известно, достаточно щедры, когда дело касалось их собственного досуга и прочих развлечений, который они привыкли проводить с размахом и желательно без каких-либо ограничений.        В кабинет к начальству его, конечно же, не пустили — как выяснилось, та самая важная встреча ещё не кончилась, точнее, она только недавно началась и вряд ли так скоро подойдёт к своему завершению: два сутенера точно будут договариваться до последней обнаженной задницы. Так что Валентин оказался предоставлен самому себе — не сказать, что это плохо.        Недолго думая, он прихватил с бара коктейль, цветом напоминающий кислотный взрыв — настолько ядовитым казался зелёный цвет — направился к служебному выходу, чтобы покурить. А потом можно завалиться в комнату отдыха и уже там дожидаться, когда же его вызовут.        Безлюдный проулок встретил его контрастной с грохочущей в зале музыкой тишиной, прохладой и концентрированной влажностью. Валентин достал свой именной портсигар и с щелчком открыл его. Крышка послушно распахнулась, являя на обозрение стильные тонкие коричневые сигареты с чёрным фильтром и позолоченным тонким кольцом на соединении на правой половине и самокрутки на левой — очень удобно.        Но не успел Валентин даже сигарету до рта донести, не то, что закурить, как вдруг услышал шорох неподалёку. Честно? По первости даже подумал, что это кот: ходил тут один рыжий обжора, попрошайничал. Однако, обернувшись, знакомого комка шерсти не обнаружил, вместо этого обнаружил парня, которого до этого никогда не видел — тот сидел прямо на плитке, которой был вымощен небольшой островок у двери, прислонившись спиной к стене, и выглядел, мягко говоря, неважно. Синяки под глазами. Скулы заострились от худобы. Губы пересохли и покрылись чем-то шершаво-белым. Ещё бы душ не помешал. Но хоть в сознании… уже неплохо. Плюс, если привести в порядок, он будет даже неплох… наверное.        Можно ничего не говорить. Просто проигнорировать. По уму так и нужно было поступить — норма с ежедневной благотворительностью была выполнена, благодаря Бобику и промокшему воробушку. Вот только заняться все равно было нечем, да и, похоже, была вероятность, что если оставить так, то незнакомец кони двинет. Призраков Валентин не боялся. Но день явно станет окончательно хреновым с трупом, в качестве «вишенки-на-торте».              — Хреновый день?        Ответа не последовало. Хотя Валентин особо на него и не рассчитывал.        Молчаливая пауза затягивалась. Валентин парня не торопил, палкой в него не тыкал, пульс не проверял, хотя, может, и стоило. Просто воспользовался моментом и зажал чёрный фильтр сигареты зубами. Щелчок зажигалки. И… Вдох. Первая его затяжка особенная. Глубокая. Едкий дым напополам с никотином легко проскользнул в глотку, пищевод, легкие. Валентин прикрыл глаза, с каким-то садистским удовольствием задерживая его внутри, выдыхая лишь через пару мгновений.              — Значит, хреновый, — без спроса сделал вывод Валентин.              — Все у меня в порядке, — незнакомец звучал глухо и безжизненно, а это его «в порядке» было не более, чем попыткой спровадить.              — Сказал труп недельной давности. Ага, — отозвался Валентин. — Если все в порядке, то почему мне, смотря на тебя, хочется нажраться и все это дело ещё и замарафетить? — сделал ещё одну затяжку под аккомпанемент чужой упрямой тишины.        Незнакомец глубоко вдохнул, медленно выдохнул. Ничего не сказал. Вообще ничего. Но по глазам, даже по тому, как дёрнулся кадык, читалось предупреждение: если Валентин не заткнется, ему врежут. Прямо весомое такое предупреждение.        Но Валентин и бровью не повёл. У трупа недельной давно вряд ли хорошо поставлен удар. А если и да, то так даже лучше — Валентин сможет получить пару внеплановых выходных.              — Слушай, я, конечно, могу выдать сейчас длинный монолог на тему, как я тебя понимаю, что у меня тоже плохой день, а он у меня и правда наредкость хреновый. Могу разыграть все в лицах. О! Ещё могу добавить что-то поддерживающее, вдохновляющее, блевану, конечно, но сделаю, я вообще такой… последнюю банку смазки отдам нуждающемуся и все такое. Но, может, пропустим, а? — стряхнул лишний пепел с сигареты. — Ты ж с тем сутенером пришёл, да?              — С Дмитрием Сергеевичем, — было ощущение, что поправил его он чисто на автомате, как с рефлексом у собаки Павлова.              — А Мережковский-то тут причём? — сыграл в дурачка, ухватившись за крохотный шанс разговорить его, хотя окажись тот сутенер Александром Сергеевичем, все стало бы в разы забавнее.              — Сутенер… — а потом будто опомнился. — То есть… — но договорить ему не дали.              — Кто? Мережковский? — Валентин даже глаза выпучил, причём, весьма натурально. — Пиздишь. Быть того не может.        Смешок с губ незнакомца все же сорвался. Нет, того не отпустило, он не повеселел. Смешок — короткий, не совсем добровольный, но какой есть. Значит, не все так безнадёжно. Небольшая импровизация сработала, как задумано.        А ещё… похоже, этот парень знал Мережковского. Тоже хороший. По крайней мере, он не как та девушка-воробей с ее выдуманной любовью к Моцарту, за что пара плюсов в карму ему обеспечена.        Валентин приземлился рядом. Чувствуя холодную и влажную плитку — вся задница мокрой будет, точно. Ещё и коктейль чуть-чуть расплескался, пришлось приложить губами к краю бокала, либо не дать ядовито-зелёным каплям расчертить дорожки по стеклу.        Некоторое время Валентин молчал. Эти паузы казались необходимыми. И он расставлял их в ведомом лишь ему порядке, будто бы создавая свою неповторимую мелодию, которая даже после того, как отзвучит, ещё долго будет скользить по нервам искусным смычком — прямо как у Вивальди, но без скрипки.              — Как давно на своего работаешь? — Валентин спросил неожиданно, словно выпад сделал.              — Я бухгалтер, — по его мнению, видимо, это все должно объяснить, вот только вопрос о другом был, от того и парень сейчас звучал так, как если бы убеждал в этом самого себя, ну, и неожиданного собеседника за компанию.              — А я дипломат-международник. Приятно познакомиться, — хмыкнул. — Прости, руку не пожму, обе заняты.              — Я действительно бухгалтер.              — С чем тебя и поздравляю, — даже бокал приподнял, как обычно делается при тостах. — Таким разобранным выглядишь тоже, потому что бухгалтер? Что? Дебет с кредитом не сошелся? Надо же, какой чувствительный… — Валентин затушил сигарету о плитку, растирая ее, оставляя чернющий след, а после отбросил бычок куда-то в сторону мусорных баков, что стояли неподалёку.              — Ты вообще не затыкаешься, да?              — Ты что?! — наигранно страшно выпучил глаза Валентин. — Я же… действительно дипломат, — буквально повторил его фразу с бухгалтером, выделив слово «действительно». — Мне по статусу не положено затыкаться, — насмешливо прищурился. — Язык — мой хлеб, — и ведь даже не соврал, если подумать, хотя дело, конечно же, не только в языке.        А после снова щелчок замочка на портсигаре. И он протягивает ему… нет, не коричневую сигарету с чёрным фильтром, а самокрутный косяк с левой половины: от него пахло гвоздикой, немного виноградом — как если бы сигареты с правой половины надышали — и ещё чем-то не распознанным, но точно не тем, чем пахнут обычные сигареты.        Валентин при этом не сказал дежурного «угощайся» или что-то вроде: «сегодня я добрый», «благотворительность» и все в таком духе. Косяк он протягивал молча, как будто знал, когда можно рассыпаться на десятки слов, а когда лучше перейти на режим «mute».        Незнакомец не брал. Сначала посмотрел на косяк, потом перевёл взгляд на самого Валентина, на которого смотрел не в пример дольше, по ощущениям препарировал взглядом, словно искал что-то на его лице. Неизвестно, что именно тот искал, да и Валентина это как-то особо не волновало — друг уже пару лет совесть у него искал, все тщетно, но сдаваться тот был не намерен. Этому же парню вряд ли сдалась его совесть — нет, тут что-то другое.              — Мне нельзя, — наконец, выдал незнакомец, так и не взяв предложенный косяк — видимо, не нашёл, что искал. — Он не разрешит.        Вот только Валентин после отказа руку не убрал, так и продолжил ее держать навесу с протянутой самокруткой. Даже отставил бокал с коктейлем.              — Я серьезно.        Для кого-то подобное бы звучало убедительно. Но не для Валентина. Для него это было ни черта неубедительно и стало ещё неубедительнее, когда язык парня скользнул по пересохшим — быстро и даже в какой-то степени воровато, но зато ясно видно, что хочет, но кто-то там ему запрещает.        Вариантов на тему: кто не разрешает, было вдосталь. Но Валентин решил довериться собственной интуиции и сделать ставку на сутенера, который «не-Мережковский». Почему? Ну, если бы этот парень был действительно только бухгалтером, то сидел бы с теми двумя недоальфа-самцами и совещался на здоровье в обнимку с коньяком. Из чего следовало, что он не только бухгалтер. Там были ещё какие-то размытые размышления, логические цепочки, но Валентин на них не концентрировался, важен был лишь результат, который выдал мозг — сутенер. Все остальное лирика.              — Да брось… — отмахнулся Валентин. — Они ещё часа два не разойдутся. Все выветрится. А если и нет, то он все равно не заметит. Ставлю свою задницу на то, что нажрутся, — продолжил он. — Попробуй. Хоть немного попустит.        На самом деле, аргументы абсолютно неубедительные. С тем же успехом вышеназванные два недоальфа-самца могли переругаться ещё в самом начале, потому что «кто-то отлил не на то дерево», как говорится. И уж тогда они набраться точно не успеют и разойдутся раньше. Но если не вдумываться, не придираться, то озвученные аргументы «под водочку потянут».        Незнакомец явно не хотел вдумываться и придираться. Засомневался в своём «нельзя».        Он прикусил губу. Дрожащими пальцами, словно в любой момент из-за угла должен был выпрыгнуть его сутенер, взял самокрутку, обхватил один конец губами и стал шарить по карманам в поисках зажигалки, но, видимо, ее не было, поиски успехом не увенчались.        Со вздохом Валентин помог ему прикурить.        Валентин не знал, что там у него приключилось. Да что говорить… Он даже имени у него до сих пор не спросил, словно то было той самой малозначимой деталью, которую легко можно оставить за кадром. А что? Иногда куда проще остаться незнакомцами, ну, или как в их случае: «действительно бухгалтер» и «действительно дипломат-международник». К чему это? Точно. Валентин не знал, что там у него приключилось. Но уже после первой затяжки незнакомцу стало будто бы немного легче, а после второй это было прямо заметно.              — Легче? — спросил Валентин.        Хотя ответ знал. Легче. Самокрутка не решала ни единой проблемы. Но становилось действительно легче. Эдакий добровольный самообман, когда действительность становилась поперёк горла. Валентин знал это по себе. Когда тошнота подступала — рождаясь в ногах, волной поднималась выше, своей едкостью щекоча корень языка, заставляя сглатывать снова и снова… снова и снова, лишь притупить это мерзкое ощущение. А вместе с тошнотой приходила и нехватка воздуха. И это не та приятная асфиксия, когда чужая рука сжимала горло, делая тело податливо мягким, пока в ушах приятно шумело, а перед глазами раскалывалась действительность осыпаясь осколками звёзд — да, настолько поэтично и вкусно, что даже от одних мыслей член оживает в предвкушении. Но нет, не то. Нехватка воздуха — это когда делаешь вдох, но живительный воздух не поступает внутрь, легкие будто бы сдавлены и горят изнутри. Самокрутка в такие моменты откровенно ничего не решает, но становится легче.        Незнакомец протянул ему самокрутку, тоже предлагая затянуться. Валентин отказываться не стал, делая затяжку, и даже и слова не сказал на то, что парень взял его коктейль и сделал пару глотков — если так посмотреть, они сейчас напоминали древних индейцев, поделивших между собой еду и раскуривших трубку мира.        Неизвестно, сколько они так молча просидели. Прошло пару минут или минут десять, быть может, даже больше — докуренная самокрутка давно ненужным мусором отлетела в сторону. Ощущение времени словно бы затерялось в этом полумраке пустырного закоулка — не хотелось подсчитывать с педантичной точностью ни секунды, ни, тем более, минуты, как если бы они потеряли свою былую важность. Минуты замкнулись в петле бесконечности, было четкое ощущение того, что каждую секунду шприцом накачивали дополнительным временем, и они раздувались, растягивались до невообразимых размеров.              — Ты…              — М? — Валентин обернулся.              — Действительно, дипломат-международник?        Валентин на это не выдержал и прыснул, уткнувшись лбом в собственные согнутые колени. Распущенные волосы надёжной ширмой скрыли его лицо в этот момент. Задавленный смех утонул почти полностью где-то в его коленях.        Вообще это не было полностью ложью. Валентин и правда в своё время поступил в МГИМО на бюджет на факультет «Международные отношения». Это не было его выбором, но даже так… учёба давалась легко. Наверное, он бы без труда закончил бакалавр, а потом магистратуру, но сложилось, как сложилось. Нельзя сказать, что это прямо расстроило Валентина и стало трагедией его жизни, нет. В конце концов, дипломатом становиться особо не хотел.        Один из уличных котов, которых приятель Валентина периодически подкармливал, вынырнув из-за угла и с удобством разместившись у мусорного бака, как-то осуждающе на него посмотрел, раздраженно помахивая своим пушистым, но явно подранным хвостом — или парню так показалось? Вряд ли бродячему рыжему коту было хоть какое-то дело до того, что когда-то давно Валентин бросил учёбу. Единственное, за что его мог осуждать кот, так это за то, что он смел выйти на перекур и не вынести тому хоть что-то, чтобы подкрепиться — вот уж точно, преступление века.              — А что? Похож? — спросил, когда отсмеялся, причём, лукаво, с каким-то затаённым весельем.              — Не очень… — прозвучало не особо уверенно.              — Ну, да. Примерно, как ты на бухгалтера, — усмехнулся Валентин, прищурившись. — А если серьезно… Можно сказать, что я представитель древнейшей профессии.              — И как… как давно… ты…              — Как давно я подставляю свою задницу за деньги? — закончил за него вопрос, додумать который труда не составило. — М-м-м… примерно лет семь? Хотя не уверен. Перестал считать в какой-то момент.        Незнакомец на это ничего не сказал: то ли удивился настолько, то ли не знал, что сказать, то ли настолько глубоко увяз в мыслях. Просто молчал.        За время его молчания Валентин успел сделать глоток коктейля и даже закурил, не забывая угостить и своего случайного собеседника. На этот раз была обычная сигарета, и тот не слишком сопротивлялся, даже с охотой принял «угощение».              — Как ты справляешься… то есть, выдерживаешь?        Хороший вопрос. Нет, правда.        Поначалу Валентин не справлялся. Были и истерики, и срывы, пару раз побывал в реанимации, что было начальством классифицировано, как «воспитательная мера». Все это не прошло без последствий. Куда же без них?        Если бы у него спросили: «Что ты чувствуешь прямо сейчас?», он бы ответил просто — «ни черта». Возможно, добавил бы еще «наверное». Внутри была лишь пустота. Раньше что-то было. Но сейчас… да, не чувствовал ничего. Будто ему плевать, перегорел. Ходи он к какому-нибудь там мозгоправу, тот посоветовал бы начать вести дневник, попытаться объяснить письменно свои ощущения или ещё какую-нибудь мелодраматическую хрень. Но Валентин знал, что не сможет написать. Слов просто не найдется. Да и как-то поздновато для чего-то подобного. Вот ведь ирония, не правда ли? Он не чувствовал ни черта. Вообще ничего. Люди считают боль худшим ощущением... это не так. Что может быть хуже этой бесконечной тишины внутри него? «Да что с тобой не так, Валентин?» — вопрос напрашивался сам собой, и в ответ на него так и хотелось крикнуть: «Слишком много! Слишком много чего не так! В этом и беда, да? Много чего не так, и это не изменить. Никак.».        Был ли смысл думать об этом?..        В конце концов, он никогда не был силён в самокопании, жалости к себе и прочих не самых приятных вещах. Это, в любом случае, не решило бы ни одной проблемы, а лишь усилило бы и продлило внутреннюю агонию — все равно что вскрыть канализацию и забрызгать все дерьмом псевдофилософских потуг.              — Ну, вроде в этой работе большого ума не надо, да? Закрываю глаза и думаю об Англии. В данном случае не об Англии, но сути не меняет, — стряхнул лишний пепел с сигареты. — А если серьезно… просто нашёл цель, принял правила игры и ищу плюсы, чтобы не так паршиво. У кого-то шикарная кровать, на ней можно выспаться. А у кого-то и пожрать можно или выпить. Редко, но случается, что клиент хорошо трахается, тогда вообще шикарно. Если ничего из перечисленного, всегда можно представить клиента с простреленной черепушкой… почему нет?        Сегодня как раз такое у Валентина и было.        Запах — первое, с чем сегодня столкнулся Валентин, едва дверь частного дома, куда его привезли, открылась. Да, клиент появился перед глазами, но впереди него был именно его запах и запах того помещения, которое скрывалось за его широкой спиной.        От мужчины пахло чем-то остро-сладким, но это лишь тонкие грани, обрывки, а не полная «картина», которая настойчиво забивалась в ноздри. Еще был пот. И не просто какой-то пот. Валентин почти физически ощущал, как его поры выделяли эту мерзкую солоноватую субстанцию, отдававшую чем-то копченым напополам с прогорклым маслом. А еще… еще не отпускал запах старого сыра или скисшего молока, смешанного будто бы с луковым соком или чем-то подобным — когда люди старели, этот запах неуловимо или же четко, становился их естественной частью… тут так же. Конечно, за его спиной были и другие ароматы, которые отчаянно рвались в импровизированный «бой», лишь бы перебить тот более яркий источник, который одним своим существованием вызывал тошноту такой силы, что удивительно, как Валентина не вывернуло наизнанку ещё на пороге.        Сначала запах, потом живот, словно отдельная личность, и лишь только после на пороге возник сам мужчина. Он был явно в возрасте: сколько ему лет, сказать было сложно, но он точно был старше того бизнесмена, с которым Валентин был на днях. Как бы его описал Валентин? «С первого взгляда он некрасив, со второго — безобразен.» — описание довольно точное. Но, на самом деле, слова «невзрачный» вполне бы хватило, несмотря на все его омерзительность. И если бы не бордовый халат из бархата, то оно бы подошло идеально. А так… Невысокий человек с белесыми волосами, крупным носом, пухлыми губами и пышными моржовыми усами — их запомнил особенно хорошо, потому что на коже они ощущались тараканами. Честно? Валентину отчасти он напоминал разжиревшего от обильной пищи кота, вот только его «шерсть» облезла и выцвела, делая его не то, что жалким или уродливым, скорее, просто мерзким. И вот это ощущение мерзости закрепилось в голове парня прямо рядом со словом «невзрачный».        Естественно, с таким клиентом не помогли бы ни мысли о России, Англии, даже огромная кровать и вкусная еда никак не помогли. И Валентин сам не заметил, как с поразительной детализацией начал представлять дыру в черепе у мужчины, когда его член оказался внутри — хотя бы стало не так тошно.        Дыра была зияющая такая, сквозная. Чуть рваная по краям, блестящая от крови. Ошмётки мозгов застыли в волосах, запутавшись в них намертво. Красиво. Но это особенное «красиво» — для редких ценителей, так сказать, с особым, исключительным во многих аспектах вкусом и с крайне специфическими предпочтениями.        Собственно, все это Валентин и выложил незнакомцу, щедро разбавив остроумными вставками, ярками междометиями и при этом довольно живо играл лицом, чтобы все было в красках, а не так мрачно и мерзко, как в реальности.        С облезлого кота перескочили на другую тему, потом ещё одну — разве что не обсудили голодающих детей Африки. Так и не заметив, раскурили на двоих ещё один косяк. Валентин сам упустил тот момент, когда его голова внаглую оказалась на коленях незнакомца — он просто лёг, потому что захотел, а тот и не пытался его столкнуть… колени, к слову, были удобными, настолько удобными, что удавалось на замечать холодную и твердую плитку под спиной, а еще от парня приятно пахло, гораздо приятнее, чем от сегодняшнего клиента или от того промокшего воробья в такси. Но даже, несмотря на столь внезапный скакнувший уровень близости, никому из них так и не пришло в голову обменяться именами. Иногда и правда лучше остаться незнакомцами, эдакими «случайными попутчиками», что ждут своих сутенёров.              — Слушай… — заговорил вдруг Валентин в аккурат после забавной истории про Ван Гога и абсент. — Я видел в вашей делегации одного охранника… расскажешь, что за зверь?              — Это ты про кого?        Неподалёку эхом разнёсся приглушённый вой сирены — переулок был с одной стороны тупиком, с другой же была арка, ведущая во дворы, так что, с проезжей части доносились лишь звуки, не более. Наверняка, где-то неподалеку просто проехала скорая — они часто рассекают по ночам, откликаясь на вызовы.              — Ну, точно не из рядовых шкафчиков в чёрных пиджаках, — Валентин облизнулся. — От одного его взгляда член встал и захотелось на колени опуститься… Или это у него стиль работы такой?