Атака и оборона

Сначала такое наказание за приказ убить заложника показалось ему смешным. Связать и запереть его в комнате? Детский лепет. Может, еще поставить в угол. Берлин прожил в концлагере 25 лет, сидел на электрическом стуле. Напугать такого человека изоляцией казалось нелепым. Ровно до момента, пока лагерь снова не начал свое преследование. Вспышки воспоминаний были слишком яркими, слишком ослепляющими. Он снова там, заперт в карцере. Привкус металла и пыли начал ощущаться на языке. Он даже помнил запах бетона, сырости, крови и боли. Хоть и говорил, что будет скучать по этому, но сейчас больше всего на свете он хотел выжечь себе слизистую носа. Отголоски колонии начали погоню за ним давно, с самого первого дня, когда заключенному удалось сбежать. Получается, человек может выйти из лагеря, но лагерь из человека никогда. Берлин думал, что на свободе обретет покой, но кошмары и панические атаки стали спутниками его жизни. Мозг был заперт в камере из своих самых ужасных страхов. О, если бы это были просто страхи, но это воспоминания, прошлая жизнь. От которой он всегда мечтал сбежать, но до сих пор бежал в своей голове. Осколки тех дней навсегда вросли в голову, стоило только пошевелиться, они сразу же резали его сознание. Сперва начинают трястись руки. Это всегда плохой знак. Знак, что скоро он потеряет контроль. Преступник понимает это, паника охватывает еще больше. Сердце бешено колотиться, как будто еще чуть-чуть и лопнет. На грудь давит камень, а в горле встал ком. В помещении отчего-то стало ужасно жарко. Он не может вздохнуть, задыхаясь. Очки начинают неприивычно ощущаться на лице, нос от них горит. Поэтому Берлин встряхивает головой, очки летят на пол. Он бы порвал этот дурацкий костюм, который прилипал к телу, если бы была возможность. Мозги будто ковыряют вилкой. Голова идет кругом, все жалкие попытки взять себя в руки идут крахом, паника накрывает новой волной. Пленник неистово хочет просто закрыть глаза и отключиться, однако стоит ему только их прикрыть, воспоминания, слишком четко вырезанные, отпечатанные на сетчатке, встают перед глазами. Это невыносимо. Кажется на фабрике смерти не было таких душевных терзаний. Или до этого не было дела. Берлин пытается достать руки из наручников, но получается лишь покалечиться. Остаются красные следы. Хочется вырвать себе глаза и биться головой об стену, к сожалению, он ограничен в движении. Связанный не слышит, как открывается дверь, в ушах стоит звон и крики сокамерников. — Я принес обед! Как дела? Знаешь, сегодня мы продвинулись в плане и даже… Сан Мун-Дон входит в комнату, как обычно, начиная болтать. Иногда кажется он пошел на ограбление исключительно, чтобы весело провести время в хорошей компании. — О боже, что с тобой?! Глаза в ужасе округляются, а поднос выпадает из рук, звонко ударяясь об пол. Парень бросается к связанному. — Посмотри на меня,— когда результата не следует, он обхватывает чужое лицо руками, поворачивая голову и привлекая к себе внимание. Берлину очевидно плохо, он весь трясется. Глаза бегают, но они пустые и смотрят насквозь. Дыхание учащенное, будто он убегает от погони. — Да, вот так, — Сан Мун-Дон начинает растирать предплечья массажными движениями. — Ты в безопасности, тебе ничего не угрожает. Связанный чувствует себя немного легче, взгляд фокусируется на лице напротив. — Давай подышим. Повторяй за мной: вдох и выдох, вдох, выдох. Ты молодец! Сердце перестает колотить, но все еще тяжело дышать. В голове все также шумит. Берлин будто под толщей воды. Разбирает, что ему говорят, лишь по губам. — Мы взломали сейф и успели даже спеть и потанцевать там! Жаль, что тебя не было, — он улыбается так, будто сияет, переливаясь на солнце, самая дорогая из всех украденных Берлином драгоценность, — давай еще, вдох и выдох. Лидер начинает различать речь, дыхание постепенно восстанавливается. На душе становится пусто, но пустота быстро заполняется спокойствием. Они сидят так пару минут, смотрят друг другу в глаза, пока Сан Мун-Дон добродушно улыбается. Когда он успел растрепать идеальную укладку Берлина, остается загадкой. — Челка тебе идет больше. Так ты более похож на человека, а не машину для убийств. Лицо столицы Германии опять оказалось в теплых руках, теперь смахивающих большим пальцем слезу с его щеки. Мягко улыбаясь, парень приближается, нежно касаясь губами и оставляя успокаивающий, почти невесомый поцелуй на скуле. — Пока ты связан, я могу себе позволить, — смеется город Кореи. — Не то чтобы я против. Да, он приглянулся Берлину сразу. Как только они зашли в заброшенное курортное здание, где поселились для обсуждения плана. Парень был слишком шумным и ярким, привлекал к себе внимание всех. Чем руководствовался Профессор, когда его брал, было не совсем понятно. Наверное, команде не хватало оптимиста, чтобы они совсем не свихнулись в такой напряженной обстановке. Лидеру нравилось наблюдать за ним. Тот, в свою очередь, замечая такое пристальное внимание, смущался — это было мило. Им нельзя было знать имена и другую информацию друг о друге, чтобы не срывать операцию, но очень хотелось узнать всё. Они обязаны выбраться. А Берлин обязан узнать его лучше и сводить в самый дорогой во всем мире ресторан. — Берлин, я хотел спросить.. — Санву. — Что прости? — растерянно спрашивает кудрявый. — Зови меня Санву. — Ох, приятно познакомиться, Санву. Я — Кихун, — отвечает Сон, лучезарно улыбаясь. Он хочет протянуть руку для рукопожатия, но вовремя осекается. — У тебя была паническая атака. Из-за чего она? — Как ты понял что это? — задает ответный вопрос Санву. — Ну, я вообще-то врач. — Ты шутишь? Не бывает таких безответственных врачей, ты бы забыл скальпель в пациенте — подмечает Чхо, вспоминая как тот всегда оставлял маску непонятно где. — Ладно, ладно. У моего друга были панические атаки. Несколько минут они остаются в приятной тишине. Сан Мун-Дон разглядывает что-то за окном, пока лидер собирается с мыслями. Сейчас или никогда. — Кихун, ты мне давно нравишься. Я очень хотел бы видеть тебя своим парнем. Что думаешь? — Я не уверен, что это хорошая идея. Профессор этого точно не одобрит, —смущено произносит парень. — К черту Профессора! Здесь главный я. И я одобряю, — Берлин был решителен, как никогда. — Злоупотреблять должностными полномочиями нехорошо, но я согласен. Чхо улыбается, парень отвечает ему тем же. Вдруг, на лице представителя корейского города появляется беспокойство. — Ой! Ты, наверное, голоден, а я все рассыпал. Извини, сейчас принесу новую порцию, — выбегая из комнаты, бросает Кихун. Вихрь уносится, а связанный остается один, и расплывается в улыбке, как дурак. — А вот и я! — не проходит, кажется, и пяти минут. Сон смотрит на связанные руки своего парня. — Развязывать тебя мне нельзя, но я могу помочь. Он садится на стул напротив, ставя поднос на колени. Набирает вилкой рис и подносит ко рту Берлина. Санву на это прищуривается. — Мне, как ребенка, начинать тебя уговаривать? Сейчас я вспомню… Чтобы не слышать этого, Чхо берет вилку в рот. — Ой, у тебя вот тут, — Сан Мун-Дон вытирает пальцем уголок губ, а после слизывает. Когда все тарелки опустели, Кихун отставляя поднос, произносит: — Думаю, панические атаки - весомая причина, чтобы тебя освободить. Санву поднимает брови, как бы спрашивая: «Ты просто хотел покормить меня?». Сон ухмыляется, это значило: «Да». Сначала кудрявый открывает наручники, отмечая, что следы на руках надо будет обработать. Дальше развязывает ноги, а уже потом режет скотч поперек груди. Как только он заканчивает и выпрямляется, Санву резко укладывает руки ему на талию и притягивает, усаживая себе на колени и жадно целуя. Их губы сталкиваются, и в этот момент время останавливается. Вокруг всё исчезает, остаются только они, погруженные в свои чувства. Каждый поцелуй наполняет их сердцебиения, как заполняется деньгами сейф, в этом чертовом банке. В этом мгновении нет ничего важнее, чем любовь, которую они разделяют. Дверь со щелчком открывается. — Ой! Кажется, я не вовремя, — Москва исчезает также быстро, как и появился. — Я тебя пристрелю! — кричит Санву недовольный тем, что им помешали. А Кихун заливается смехом, утыкаясь лбом в его плече.