Неизлечим

Тихий, сумеречный вечер в кабинете Быкова. Андрей Евгеньевич устало потер переносицу и потянулся за стаканом воды, с минуту разглядывая прозрачную поверхность, словно там можно было найти ответы на все вопросы. День выдался напряжённым, утомительным, изматывающим: студенты снова что-то напутали в истории болезни, Кисегач в очередной раз пыталась вывести его на откровенный разговор, а Купитман… Купитман, как всегда, был собой — бесцеремонным, обаятельным и совершенно несносным. — Ну что ты за человек, а? — пробормотал он, покачав головой, и невольно улыбнулся, хотя сам этого даже не заметил. В этот момент дверь приоткрылась, с едва слышным скрипом, и в кабинет просочился Иван Натанович, неся с собой неизменный аромат дорогого коньяка, лёгкую нотку табака и какую-то совершенно неподражаемую, присущую только ему расслабленную уверенность в себе. — Я надеюсь, ты не оскорбляешь мою драгоценную личность? — с лукавой усмешкой спросил он, плавно прикрывая за собой дверь, будто оставляя за её пределами весь остальной мир. Быков тяжело, глубоко вздохнул и откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди. — Ты когда-нибудь перестанешь появляться тут, как призрак несостоявшегося алкоголизма? — поинтересовался он с привычной, чуть ленивой иронией. Купитман театрально всплеснул руками, словно возмущённый актёр на сцене провинциального театра, и с тихим, почти бесшумным выдохом уселся напротив, небрежно сложив ногу на ногу. — Никогда, Андрей, никогда, — ответил он так, будто это был торжественный обет. — Особенно если учесть, что ты сам меня сюда тянешь, пусть и не признаёшься в этом даже самому себе, — он наклонился чуть ближе, с хитрым блеском в глазах, которые в полумраке кабинета казались темнее, чем обычно. — Да и если честно, я тебе нравлюсь. — С чего ты взял? — Быков сделал вид, что его это нисколько не задело, но голос его выдал предательскую хрипотцу, которая прозвучала почти как признание. — Я же врач, — ухмыльнулся Иван Натанович, словно знал нечто важное. — Читаю симптомы, дорогой мой, как открытую книгу. Он склонился чуть ближе, позволяя коньячному дыханию обжечь воздух между ними, наполнить его густым, терпким ароматом, в котором смешались нотки времени, привычки и чего-то неуловимо личного. Быков не отстранился. — Ты неизлечим, — сказал он тихо, но твёрдо, словно ставил диагноз. — Как и ты, — ответил Купитман, и их губы встретились в темноте кабинета, между бесконечно долгими секундами тишины и едва слышного дыхания. На мгновение всё вокруг исчезло: шум больницы, бесконечные заботы, даже их вечные словесные перепалки, что тянулись годами, превращаясь в нечто большее, чем просто дружеская пикировка. Оставалось только тепло, лёгкий вкус коньяка на губах, прикосновение — осторожное, но твёрдое, и ощущение того, что они оба наконец-то перестали притворяться. — Ну и что теперь? — выдохнул Быков, когда их губы разомкнулись, а воздух между ними снова стал холоднее. Купитман усмехнулся — мягко, с тенью привычного сарказма — и провёл пальцами по щеке друга, чуть задержавшись, словно изучая черты его лица в полутьме. — Теперь… Теперь мы сделаем вид, что это просто импульс. Или признаем, что давно знали, к чему это идёт. Даже если сами не хотели этого признавать. Быков вздохнул, провёл ладонью по его запястью, на мгновение задержавшись, словно примериваясь к этому касанию, позволяя себе немного медленности. — Ты же понимаешь, что мы оба слишком упрямые? Это будет чертовски сложно. Проще было бы сделать вид, что ничего не случилось. — Конечно, — пожал плечами Иван Натанович, улыбнувшись немного грустно. — Но знаешь, Андрей, ты ведь тоже неизлечим. И мне это нравится. Безнадёжные случаи — моя любимая категория. Быков не ответил. Он только снова притянул Купитмана ближе, позволяя себе ещё немного свободы в эту ночь, пока за дверью дежурная смена суетилась с очередными пациентами, а время на миг словно замерло в этих четырёх стенах.