Окделльское золото

— Ричард Окделл! Я, Рокэ Алва… — Не смейте! Рокэ хохочет: — Станете приказывать своему эру, молодой человек? В Старой Придде весна. Поют птицы и брезжит рассвет. В золотистых, несмелых еще лучах солнца оба они — встрепанные, вспотевшие после тренировки, в рубахах с выпущенными подолами, с мокрыми волосами и пятнами румянца на лицах — выглядят едва ли не ровесниками. Рокэ этому скорее рад. Рокэ сейчас твердят, что он помолодел лет на десять после своей недолгой, но крайне нелепой смерти. Дику, его оруженосцу, в эти месяцы горевавшему до своих первых, невероятно ранних седых волосков — говорят, что на столько же возмужал. Словно бы не лежит между ними ни лет, ни каких-то других препятствий. Дикон смотрит сейчас снизу вверх, в бою пав на одно колено, и оружие его выбито и отброшено прочь умелым и быстрым ударом, а плоская сторона клинка победителя легла на плечо юноши. Уже не юноши. Нет, молодого человека, мужчины во всей славе двадцати лет. — Окделл! Я… — Я вас прошу, не надо! Ричард встает, бесстрашно отводя голой рукой клинок: — Еще ведь… просто рано! Рокэ смеется: — Что ж! Можно и подождать. — Правда? — Дикон сияет. Как же он так умеет до сих пор по-детски сиять, после всего, что было? — Да. Ну хотя бы пока вы не вымоетесь, — дразнит он, наблюдая, как оруженосец сердито сверкает глазами. — Заканчиваем!  

***

В купальне никого пока нет, так что Рокэ привольно разглядывает развернувшиеся плечи Окделла, его сильную спину с трогательными ямочками на крестце. Вспоминает, как красиво на ней перекатывались мышцы ночью, как сходились лопатки или как проступала под кожей ненадолго цепь позвонков, если Дик изгибался, как алели укусы Рокэ — один след виден и посейчас. Надо все ж осторожней… Не надо. Не нужно, не стоит! Если Ричард позволит закончить готовую речь, осторожность не будет нужна. Рокэ смачивает водой губку и, взбив пену, берется оглаживать эту спину и плечи ласковыми движениями. Дикон ежится одновременно от смущения и удовольствия. — Рокэ, если сюда войдут, — шепчет Ричард смущенно. — Не станут, — уверенно отвечает Ворон. Ошибается. Питер вбегает, когда оба они уже переодеты в свежее, — но он даже не думал стучать или присылать пажа. — Монсеньор! — с трудом вынудив себя изобразить чинный, достойный хоть самого Вальтера поклон, восклицает мальчишка. — Я хотел показать вам наш пруд, лед уже совершенно растаял, и лебеди… Обращается он не к Рокэ. Нет! На регента он поглядывает уж скорее ревниво, поджимая тонкие губы. Это Ричарда он обожает — а Дикон и рад рассказывать мальчику бесконечные сказки о рыцарях и предания круга Молний, даже древние мифы Гальтар. Они часто о чем-то секретничали поначалу, и ни Рокэ, ни главе дома это не слишком-то нравилось. Рокэ снились дурные, недобрые сны о ребенке, уходящем под лед, об отраве. Однако сейчас лед сошел, а мальчишка все чаще улыбается братьям или сдержано ластится к сестрам: и к тихо сияющей новым своим неожиданным счастьем Ирэне, и к готовящейся отбыть в Надор Габриэле. Изумительная, невозможная сделка — молодая графиня повторно представит ко двору Айрис Окделл и поможет к нему подготовить также юных сестер Ричарда, а суровая вдова Эгмонта, знающая и как скорбеть по мужьям, и как сдерживать чужой нрав, возьмет на попечение эту безумицу. Надо признать, Мирабелла проиграла с достоинством. Если уж роду Раканов было суждено прерваться — пускай правит хоть сам Леворукий, но род Окделлов так и останется родом великих талигойских герцогов. Неизвестно откуда явились и изрядное содержание Ричарда, и фамильные украшения с дорогими нарядами, подходящими статусу Айрис, привезшей с собою также вежливые подарки на свадьбу Ирэны… и даже, к изумлению Рокэ, — браслеты для обоих из старших детей. — Эр Рокэ, я вам нужен до завтрака? — обернувшись, уже улыбается Дикон. Рокэ приподнимает бровь. У кого хватит жестокосердия остановить этих мальчишек? — Можете и меня взять с собой, — поддразнивает странных приятелей он, — или я вам не нужен до завтрака? Неожиданно Питер кивает: — С нами Клаус и еще Арно! — Значит, и Валентин, — хмыкает понимающе Ричард. Опять они не поладили? — Что ж, ведите нас, юноша! — обращается Рокэ к спрутенышу. И едва не хохочет опять, когда Дикон, готовый ответить, явно осекается. Уже двадцать. Не юноша — больше.  

***

— Ричард, герцог Окделл, я, Рокэ Алва… — Не надо! Дело идет к полудню. Покормлены лебеди, затем — люди. Составлены расписания свадеб, балов и визитов, и военные планы мешаются с дипломатическими, а дружеские с любовными. Излом то ли грядет, то ли минул, и всеобщий сдержанный траур по Ее Величеству, несмотря на заботу Георгии все же не вынесшей сложных родов, — сменился праздником жизни, даже Ро иногда улыбается, с тех пор как получил известия из почти успокоившейся столицы. Рокэ ждал найти в Ричарде больше тоски по его «бледному гиацинту», как в неловких сонетах юный оруженосец когда-то звал Катарину. Ричард, как, впрочем, выяснилось, ждал того же с его стороны. Изумительны иногда и столь же поучительны разговоры ревнивцев. Хотя редко заканчиваются так же упоительно… Когда они лежали, уставшие, Дикон даже признался стыдливо: он ведь думал, как прочие, что ее дети от Ворона. Мечтал, если Альдо удержит власть, — Дикон даже не смел сказать «если Альдо убьет тебя» — как-то втереться в доверие к новоявленному анаксу, выпросить, увезти Катарину, хоть украсть, и затем жениться, чтобы беречь их — ее с Алвой — детей. Рокэ горько и зло хохотал, Ричард вполне привычно обиделся, и пришлось зацеловывать эту праведную обиду. — Перестаньте! — зло хмурится Дикон, отталкивая прочь футляр, в каких держат драгоценные гарнитуры, ожерелья и цепи. — Как вы смеете меня гнать! После всего, что было! Солнце льется в высокие окна гостиной в крыле, отданном в распоряжение Рокэ, обливает Ричарда золотом, и серебряное шитье на колете мерцает неожиданно окделльским цветом. «Никогда не прогонишь! — шептал ему Ричард безумно там, в Саграннских горах, где Алва вышел то ли из Заката, то ли все-таки из картины, шептал, в первый раз отдаваясь столь яро, без тени былого стыда. — Никогда больше не отпущу, слышишь?! — шипел он, задыхаясь, сжимая всем собой, ртом, зубами, руками и бедрами. — Не смей отрекаться… я же… от тебя… не отрекся!» Он действительно не отрекся — когда-то. Сокрушенный сомнениями и страхами, дрожащий от вины и гнева, от предчувствия неминучего горя — не отрекся от Рокэ, недавнего своего любовника, от убийцы своего отца, от угрозы мечтам его лагеря о торжестве справедливости… не отрекся, пришел к нему с просьбой найти способ, переубедить Сильвестра, пощадить Катарину хотя бы, или Приддов — в чем они виновны, они даже тогда не пришли к отцу на подмогу… Он просил, требовал, умолял, угрожал — и не знал, что его монсеньору доложили уже о кольце в комнате бедолаги-оруженосца. Но вино давно выпито, слезы пролиты, просьбы и упреки выкрикнуты… а яд… яд так уже никогда в вино Ворона и не был высыпан. — После всего, что было, — ласково говорит ему Рокэ, — нам уместней скорей пожениться, не поверю, что вам так не кажется. Разумеется, Дикон вспыхивает. — Как вы смеете! — упрекает он горько. — Как ты можешь смеяться… С позволения эра! Он уходит в сиянии солнца. Рокэ хмыкает, затем кратко вздыхает, сжимая футляр, — и бросает вслед: — Жду тебя вечером.  

***

Вечер более чем не торопится наступать. Это к лучшему, времени должно хватить, чтобы юноша… молодой человек, извините, — как следует на него погневался, погрустил, пострадал, посмеялся с друзьями, обиделся и смирился — и простил. Как обычно, простил, как прощает его всегда. Марсель жмурится, словно хитрый довольный кот, смотрит с явной подначкой, искоса, и молчит, не давая Рокэ повода поиграть в скуку и равнодушие, нацепить на себя и так уж порядком поизносившуюся маску циника. Оттого, верно, Рокэ волнуется как мальчишка, написавший свой первый сонет, как юнец, что впервые в жизни влюбился и совсем не уверен в ответе, и жалеет, что посмел признаться своему предмету... Только Алва-то к нынешним летам уже уверен в любых своих действиях и жалеть разучился, не так ли? …Конечно же, нет. Вовсе нет. Марсель пробует сладкий местный ликер на рябине — рябина в Старой Придде черная. В Сэ рябина — условный знак тайно влюбленных. В Надоре… Рокэ даже не знает. Спросить юную Айрис? Опять все не так поймет. Юной Айрис идут ее новые платья. В окружении своих подруг — яркой Мэллит и хрупкой Селины — она вдруг выделяется истинной, горделивой дворянской статью, пусть и не красотой, но самим своим образом отчего-то у них выигрывая. В ней так сказываются уже — неужели столь быстро? — уроки Ирэны Гирке, или просто нежданное благословение матери, как и возобновленная нежная дружба с братом заставили юную герцогиню поднять голову, выпрямиться во весь окделльский немалый рост и ступать по дорожкам волшебного парка с достоинством настоящей эории? Или всему виной эти взгляды, что бросает на нее Малыш? Эпинэ еще толком не знает, как ему быть с фальшивой помолвкой, но все может устроиться лучше, чем Ро ожидает, не правда ли? Трое бывших однокорытников, тут же бросив забаву с мячом, начинают любезничать с девушками, и Айрис ловко затягивает брата в шуточную перепалку, а потом тому не остается ничего, кроме как покориться и начать репетировать танец со своей своевольной сестрой — прямо здесь, на дорожке, под любезное пение Валентина, согласившегося изобразить что-то вроде старинной паваны. Рокэ тянется, было, к скучающей на скамейке гитаре… — Оставь! — страшным шепотом, весело округляя глаза, предостерегает Марсель. — Он простит тебе все, если ты для него заиграешь, а пока еще рано. Рокэ не говорил, что Дик сердится на него. Впрочем, Марсель за время правления Альдо успел поднатореть в понимании порывов Ричарда Окделла, а иначе не смог бы использовать того в тонкой игре, затеянной со двором самоназванного анакса — хотя мешал Дикон виконту или все-таки помогал, до сих пор остается самой настоящей тайной. Его герцогу Окделлу ни тогда, ни сейчас — никогда — не поддастся искусство сокрытия чувств. Это столь неудобно при их отношениях. Разумеется, все уже поняли — ну хотя бы все старше двадцати лет, и еще Валентин. Это будет совсем неудобно, если вечером прозвучит «нет!»  

***

Лучи солнца — червонное золото — льются, словно вуаль, на постель и уже греют голую кожу, и без этого обожженную их взаимными ласками. — Рокэ… Рокэ, до Фабианова дня еще почти два месяца, еще даже трех лет нет, не спеши отпускать меня, — нежно просит Ричард, Дикон, Дик, целуя своего эра, и когда он так просит, да кто бы ему не ответил, кто бы смог ему возражать… Рокэ и отвечает: губами на жестких ладонях, ладонями на щеках. Посмотри мне в глаза, юноша, навсегда мой возлюбленный юноша, почему ты не веришь, пугливый надорский дикарь? — Да, мне двадцать, но я еще даже не полностью совершеннолетний, неужели ты хочешь вернуть опекунство Эйвону? Дик его соблазняет, упрашивает, улещивает, приникает ртом к месту над сердцем: «Эр Рокэ, но вы же добрый!», с молодой силой переворачивает их обоих, расстилаясь под Алвой невиданным пиршеством: «Ты сказал, что я твоя добыча, и другим ты меня не отдашь». Рокэ давит ладонью на грудь: «будь послушен», полмгновения прижимает живую ниточку пульса на его сильной шее: «доверься», кладет пальцы на тонкие веки, очаровываясь щекотанием ресниц: «перестань думать, чувствуй меня». Ричарда отпускает тревога, он слушает, верит и чувствует, — но он шепчет и шепчет упрямо: — Я ведь все равно не уйду, ты же знаешь. Останусь при тебе корнетом, оставь меня сам порученцем, как Валме, да хоть у него в подчинении, Рокэ, кем хочешь меня оставь! — Ричард, герцог Окделл, — целуя его глаза, распевно опять начинает Рокэ, — отныне я объявляю твое обучение законченным, — Ричард горестно содрогается и сжимает его пальцы своими, но не открывает глаз. — И перед землею и небом это подтверждаю, — расталкивая колени любовника в стороны, говорит Рокэ. Ричард мелко подрагивает, и по его губам все же пробегает улыбка. Ведь даже он должен понять, что так не бросают. — Теперь вы достойны стать одним из… талигойских… рыцарей! — Рокэ дышит неровно, бережно овладевая своим храбрым, своим испуганным рыцарем. — Теперь ты свободен от клятвы и более не несешь обязательств… — Неправда, — смеясь, говорит ему Дикон. Мотает растрепанной головой по подушке, отчаянно жмурится и кусает и так зацелованный рот, подается навстречу, — неправда, я буду твоим всегда!  

***

Закат умирает. Рокэ одной рукой поднимает литой канделябр и несет к кровати. В другой он держит футляр. Дик, весь золотистый от света свечей, хмуро спрашивает: — И что дальше? Рокэ садится рядом, ставит канделябр на столик. Затем открывает футляр. — Ричард, — произносит он странно охрипшим голосом, — Ричард, герцог Окделл. Я, Рокэ, герцог Алва, сегодня прошу вас и завтра смогу повторить при свидетелях… Ричард хватает ртом воздух. Инголс, несомненно, всецело заслужил баронство. Когда этот скромный законник находит любые, пусть самые старые и замшелые прецеденты, поспорить с ним уже нельзя. И он отыскал прецедент… — Прошу вас оказать мне эту честь, Ричард… В футляре нет, разумеется, рыцарской цепи — Рокэ не успел заказать. Там пара браслетов. С сапфирами и с серебром. С золотом и рубинами. И с карасами — оба. — Дикон, я прошу тебя… — Не смей сомневаться! И Дикон смеется. Хохочет легко и свободно — как может смеяться лишь юность, и только от радости. «Я все-таки научил вас смеяться, мой юноша», — думает Рокэ не вовремя. А Ричард берет свой браслет, открывает замок и, не в силах согнать с губ улыбку, торжественно начинает: — Рокэ, герцог Алва… И золото наконец обнимает запястье Ворона.