В мире тишины

Мир для Гарри был вечным, нескончаемым океаном звуков, в котором он барахтался, не умея плавать. Он не знал другой жизни — лишь этот хаос, где обрывки голосов разбивались о берег его сознания, не складываясь в понятные образы. С младенчества его существование определялось простыми, выстраданными правилами выживания: Если высокая женщина, вся длинная и тощая, словно жираф, издавала пронзительную, щебетливую трель, это значило, что нужно немедленно нестись к ней и, всматриваясь в её лихорадочно мелькающие руки и искаженное лицо, пытаться угадать, чего же она хочет на этот раз. Промедление было чревато. Если же огромный мужчина, тяжелый и громоздкий, как кашалот на суше, раскрывал свой рот и из глубины его глотки вырывался низкий, гулкий раскат, похожий на подземный толчок, — следовало бежать без оглядки. Бежать и прятаться в самом темном уголке, под лестницей, замирая и задерживая дыхание. А если мальчик, вроде бы похожий на него самого, с которым Гарри отчаянно мечтал подружиться, вдруг растягивал губы в очень-очень широкой, неестественной улыбке… Это было хуже всего. Это значило, что нужно запираться в своей каморке, забиваться под тонкое, дырявое одеяло, затыкать уши и ждать, пока оглушительный грохот и топот над головой не стихнут сами собой. Прошли долгие месяцы, а может, и годы, прежде чем до Гарри начало доходить: он не такой. Совсем не такой, как эти люди, наполнявшие его мир шумом. Случайные украдкие взгляды на мерцающий экран телевизора были редкими подарками судьбы, но по-настоящему окно в другой мир ему открывали книжки с картинками — те самые, что Дадли, всегда с таким пренебрежением раскидывал по всему дому. Желтые надписи внизу экрана стали его тихими учителями; по ним он начал узнавать предметы и медленно, терпеливо давать им имена в своей голове. Именно оттуда, из этого мерцающего мира, он вынес понимание, что люди, в чьем доме он жил, должны быть его «семьей». Слово казалось ему странным и чужеродным, как насекомое, застывшее в янтаре. Он слабо верил в это. Он не был на них похож ни капельки, а это, как он понимал из тех же книжек, было главным правилом. Они обращались с ним не так, как с тем другим мальчиком — их настоящим сыном. Они всегда будто кипели изнутри скрытой яростью, точь-в-точь как злодеи в мультфильмах, которые обожал смотреть Дадли. Все встало на свои места в тот день, когда Гарри впервые попал в шумное, пахнущее краской и чужими людьми место, которое позже узнал как «школу». Женщина с добрым, но усталым лицом (он предположил, что это была учительница) постоянно двигала ртом, и из него лился поток пестрых, переливающихся звуков разной высоты. Гарри вглядывался в её губы, пытался поймать знакомые очертания, но это было безнадежно — он тонул в этом водовороте. В конце, когда другие дети разбежались по своим родителям, женщина подошла к нему и снова заговорила, ее голос звучал мягко, но настойчиво. Гарри лишь печально нахмурил свои темные бровки и смотрел на нее широко раскрытыми, изумрудными глазами — он не имел ни малейшего понятия, чего она хочет. Тогда учительница перешла к странной, завораживающей пантомиме. Она показывала на предметы, жестикулировала, ее руки порхали в воздухе, словно птицы. И она, казалось, всё больше выходила из себя, когда ни один из её знаков не находил отклика. Наконец, она схватила стопку ярких карточек с картинками и принялась показывать их ему одну за другой. Время растянулось, как жвачка. Но вдруг, словно луч света в темной комнате, его осенило. Она показала ему картинки с разными действиями, потом — изображение счастливой семьи: мужчина, женщина и ребенок. Потом — женщину, читающую ребенку книгу. А после — две самые важные картинки: с зеленой галочкой, такой яркой и живой, и с алым, предостерегающим крестом. И он понял! Она спрашивала, учила ли его «семья» хоть чему-нибудь. Сердце Гарри екнуло. Он ткнул маленьким пальчиком в жизнеутверждающую зеленую галочку и затем выбрал несколько других карточек: женщина в саду, женщина моет пол, моет посуду, складывает белье. Учительница нахмурилась, ее брови поползли вверх. Она показала на первые две картинки, но добавила новую — мужчину с движущимся ртом. На этот раз Гарри без колебаний ткнул в красный крест. Нет. Этому его не учили. Никогда. Эта немая, отчаянная игра в угадайку с картинками длилась так долго, что в дверях класса возникла та самая, знакомая до боли, длинная тень женщины-жирафа. Едва она переступила порог, учительница резко вскочила и обрушила на тетю Петунью водопад резких, гневных звуков. Зрелище было поистине завораживающим. В тот день Гарри не пошел обратно, в дом под лестницей. Его забрали чужие, но не злые люди и привезли в место, где было много-много детей. И тут случилось чудо. Некоторые из них были очень похожи на него! Они не кричали, не издавали пугающих рулад. Они разговаривали… руками. Их пальцы порхали, складывались в изящные фигуры, и это было красиво и понятно. Всего за один вечер ненасытный ум Гарри впитал несколько главных знаков, которые называли мир вокруг: «кровать», «стол», «книга», «друг». День за днем к нему подходили терпеливые взрослые. Они снова показывали картинки, задавали беззвучные вопросы. А потом пришли те, кто стал его настоящими учителями — волшебниками, расколдовывающими мир. Они показывали движения руками, которые означали действия, места, чувства, предметы. И оказалось, что всё, чего так отчаянно жаждала его душа, — это люди, которые объяснят. Которые дадут имена всему, что его окружало. Он впитывал знания с жадностью умирающего от жажды. Дети, ставшие его новой семьей, учили его каждый день, и с каждым днем слепой, бесформенный мир вокруг наполнялся красками, смыслом и наконец-то обретал ясные, четкие очертания.

***

К десяти годам Гарри не просто нагнал сверстников — он умчался далеко вперед, оставив их позади. Годы, проведенные в вакууме непонимания и отчуждения, взрастили в нем ненасытную, жадную до знаний любознательность. Книги стали его убежищем, а язык жестов — волшебной палочкой, открывавшей двери. Именно тогда он снова начал замечать нечто… иное. Время от времени с ним случалось то, чего он не мог объяснить, но в чём смутно чувствовал свою вину. Как в тот раз, когда старшеклассник прижал его к стене, требуя отдать карманные деньги. Гарри сжался от страха и ненависти, и в ту же секунду сухая ветка на старом дубе с оглушительным треском рухнула в сантиметре от задиры, заставив того вздрогнуть и отпустить его. Или когда он опоздал к автобусу, увозившему всех на экскурсию в зоопарк. Он видел, как двери с шипением закрываются, и внутри всё сжалось от горькой обиды. Он мысленно взмолился: «Нет, только не это!» — и вдруг… очутился прямо у двери, чувствуя легкое головокружение, хотя мгновение назад стоял у ворот приюта. Но по-настоящему испугался он лишь тогда, когда к ним пришел незваный гость — полноватый мужчина в слегка поношенном черном костюме, представившийся «инспектором». Воздух в приюте сразу же наполнился напряжением. Гарри, как сыщик, с балкона второго этажа следил, как воспитатели нервно переминаются с ноги на ногу, а миссис Бэлсомп стоит с каменным лицом, пока мужчина что-то записывает в свой блокнот перьевой ручкой. Когда инспектор направился смотреть комнаты, Гарри стремглав бросился назад, в свою спальню. — Похоже, плохие новости, — быстро зажестикулировал он своим соседям. — Спуститься спросить, чем мы можем помочь? Джошуа, мальчик на год старше, покачал головой. — Они бы сами сказали, если бы мы могли что-то сделать… В комнате повисла гнетущая тишина. Гарри в итоге уткнулся в учебник географии — одна из его самых заветных мечтаний была увидеть мир, все эти страны, о которых он читал. Примерно через час дверь распахнулась. Вошла миссис Бэлсомп и жестом велела им не двигаться. В дверном проеме возник инспектор, окинул комнату холодным, оценивающим взглядом и что-то записал. Гарри поймал взгляд воспитательницы. — Что происходит? — спросил он беззвучно, пальцами. — Они хотят закрыть приют, — быстро, украдкой ответила она. — Говорят, нас слишком мало для финансирования. Всех раскидают по другим местам. Ужас ледяной волной накатил на Гарри. Их вышвырнут? Из их дома? Потому что их «мало»? Правительство хочет, чтобы таких, как они, стало больше?! В груди у него заклубилось что-то горячее и густое, ядовитый коктейль из ярости и бессилия. Ему захотелось кричать, ломать всё вокруг. Вместо этого нечто размоталось у него глубоко внутри — тонкая, ядовито-зеленая нить энергии, видимая лишь ему одному. Она рванулась вперед и вонзилась прямо в грудь инспектора. Мужчина внезапно закашлялся — хрипло, надрывно, точно так же кашляла девочка Джой, когда болела воспалением легких. Бумаги и ручка полетели на пол. После нескольких особенно сильных приступов кашля в уголке его рта выступила капля крови. Он поднес к губам платок, отдернул руку и застыл, уставившись на алое пятно. Гарри сидел на кровати, не в силах пошевелиться, глаза его были круглы от ужаса. Это сделал он. Он. Надо остановить! Изо всех сил он мысленно ухватился за эту нить, потянул ее обратно, пытаясь втянуть в себя. Нить с рывком вырвалась из груди инспектора и, как оплетенный молнией бич, вонзилась обратно в него самого. Резкая боль пронзила грудь. Гарри схватился за нее, беззвучно закричав, и свернулся калачиком. Он боялся привлечь внимание. Что он наделал? Неужели так будет всегда, когда он разозлится? Пока Гарри тихо впадал в панику, инспектор и воспитатели покинули комнату. Мальчик зарылся с головой под одеяло, игнорируя всё вокруг. Он был опасен. Он не хотел навредить своим друзьям. Должно быть, он уснул, потому что проснулся уже под утро. Небо было еще черным, лишь на востоке край горизонта тронула синева. Благо, стояло позднее лето — это значительно облегчало его план. Он крадучись встал с кровати, нашел свой рюкзак и сложил туда самое необходимое: теплые вещи, запас носков, бутылки с водой и пачки печенья, старую карту Лондона. Вот он уже отпирает входную дверь (детям не полагалось знать, где ключ, но любопытство Гарри было сильнее правил) и выскальзывает на прохладную утреннюю улицу. Гарри бежал. Бежал прочь от лучшего места, что знал в жизни. Он не мог рисковать, не мог причинить боль тем, кого любил. Он сомневался, что ему кто-то поверит на слово, а повторять такое для доказательств он не мог — не был уверен, что сумеет контролировать эту силу. Но он бежал не просто так, не без цели. Он не мог оставаться наедине с этим даром-проклятием. Как когда-то он нашел место, где его научили понимать мир без звуков, так он должен был найти и то, где поймут его. Где объяснят эти лучи, эти нити, это странное сияние, что иногда жило под его кожей. Лондон был огромен, загадочен и полон тайн. Где-то в его лабиринтах улиц должно было скрываться место для таких, как он. Место, где его не назовут монстром. Где его научат.

***

Прошло два дня, и Гарри с горечью осознал: да, Лондон огромен, и в этом-то вся его беда. Он заглянул в пару «магических» лавок, где продавались хрустальные шары и пучки засушенных трав, но кассиры лишь подозрительно косились на грязного, испуганного мальчишку, листавшего книги в тщетной надежде найти хоть намек на что-то знакомое. Ничего похожего на зеленые нити или внезапные телепортации там не было. Еда и вода закончились, денег не было, одежда пропахла пылью и помоями, а очки треснули, когда он свалился со скамейки, на которой пытался уснуть. Всё было ужасно. Гарри окончательно заблудился в лабиринте чужих улиц. Он брел по почти безлюдному переулку глубокой ночью, подгоняемый колючим ветром. Мимо него, не глядя, спешно проходили какие-то люди, закутанные в длинные, развевающиеся плащи. Вскоре он нашел идеальное, как ему показалось, укрытие — узкую щель между зданиями, без единого мусорного бака, с единственной глухой металлической дверью в самом начале. Гарри с облегчением рухнул в углу, достал из рюкзака помятую зимнюю куртку, подложил сам рюкзак под голову и накрылся, отчаянно пытаясь согреться и забыться сном. Громкий, щелкающий звук заставил его вздрогнуть и вскочить на ноги. В нескольких шагах от него стоял высокий, очень бледный лысый мужчина в безупречно черном плаще, спиной к Гарри. Кажется, он не заметил мальчика. Незнакомец достал из складок одежды изящную палочку, взмахнул ею, и в воздухе вспыхнули и тут же погасли мерцающие цифры, похожие на циферблат призрачных часов. Глаза Гарри округлились от изумления. Мужчина снова взмахнул палочкой, и его облик поплыл, изменился: на лысой голове вдруг появились аккуратные темные волосы, черты лица смягчились, а сам он будто уменьшился в размерах, стал менее угрожающим. Гарри, должно быть, непроизвольно ахнул, потому что незнакомец резко обернулся. Два рубиново-красных глаза, ярких и пронзительных, как раскаленные угли, уставились на него. Палочка взметнулась в его сторону, и мужчина произнес шипящие, незнакомые слова. Инстинктивно Гарри начал быстро жестикулировать, пытаясь объяснить, что он не опасен, но тут же остановился и крикнул голосом, сиплым от холода и страха: «Стой! Подожди!» Его пальцы снова начали складывать слова, но он опять замер — он так привык к тишине жестов, что говорить вслух было непривычно и сложно. По крайней мере, мужчина не нападал, а впивался в него заинтересованным, изучающим взглядом. — Я… я… — Гарри сглотнул комок в горле. — У вас тоже бывает, что из груди выходит… энергия? Нити? Он хотел опустить глаза, но ему нужно было смотреть на губы незнакомца, чтобы понять ответ. Однако вместо слов красноглазый мужчина неожиданно поднял изящную руку и заговорил на языке жестов. Его движения были точными, немного старомодными, но Гарри, знавший несколько вариантов, понял без труда. — Что ты умеешь делать, дитя? Облегчение волной хлынуло на Гарри. Кто бы он ни был, он понимал! — Я иногда заставляю вещи падать. Один раз переместился в другое место. И… несколько дней назад… — Гарри замирает, колеблясь, но голодный интерес в глазах незнакомца заставляет его продолжить. Вряд ли что-то случится, ведь тот «инспектор» не умер. — Я очень разозлился, и из меня вышла зеленая нить. Она заставила одного человека страдать, пока он не начал кашлять кровью. Мужчина казался погруженным в глубокие раздумья, его тонкие пальцы на мгновение замерли в воздухе. — Неконтролируемая магия часто бывает непредсказуемой и сильной. Ты видел эти нити? Какого они были цвета? — его жесты были резче, в них чувствовалась жадная торопливость. — Она была зеленой. Яркой. Как мои глаза, — быстро ответил Гарри. Губы мужчины беззвучно сложились в слова «зеленые глаза». Он плавно присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с Гарри. Холодные пальцы прикоснулись к его лицу, откинули прядку волос, которую мальчик всегда использовал, чтобы скрыть странный шрам. Увидев его, красные глаза незнакомца вспыхнули каким-то внутренним, торжествующим огнем, а на тонких губах появилась едва заметная, но безошибочно узнаваемая ухмылка. — Меня зовут Том. А тебя? Гарри начал по буквам, тщательно вырисовывая в воздухе каждую букву: «Г-А-Р-Р-И». Закончив, он кивнул. Том беззвучно повторил его имя, и на его лице мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Логично, — произнес он вслух. — Хочешь пойти со мной? Я могу всё тебе объяснить. Показать наш мир. — Сначала скажите, что это. То, что я сделал. То, что сделали вы, — потребовал Гарри, не сводя с него глаз. Том снова достал свою палочку, взмахнул ею и произнес четкие, вибрирующие слова. Из кончика палочки вырвался поток золотого света, и причудливые линии, которые он выводил в воздухе, застыли там, переливаясь и искрясь. — То, что мы умеем, называется магия. Мы — волшебники, Гарри. Гарри уставился на него, как сова, повторяя про себя это слово снова и снова. Магия. Волшебник. Оно обретало смысл, складывалось в голове в единую, ослепительную картину. Он почти машинально, все еще находясь под гипнозом этого откровения, взял протянутую руку и позволил поднять себя на ноги. Едва он встал, как странное, сдавливающее ощущение со всех сторон отвлекло его от мыслей. Мир на мгновение сплющился и закрутился в воронку. Когда все остановилось, он пошатнулся, чувствуя легкую тошноту. Перед ним возвышался огромный, величественный особняк, скрытый от посторонних глаз. Том, все еще державший Гарри за руку, наконец отпустил ее, чтобы объяснить: — Это мой дом. Ты можешь остаться здесь на столько, сколько захочешь. Сейчас мы приведем тебя в порядок, ты отдохнешь, а утром я объясню всё в деталях. Гарри лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Вскоре он уже лежал на самой мягкой и удобной кровати в мире, в комнате, которая казалась ему королевскими покоями. А на прикроватной тумбочке, будто ждала его, лежала толстая книга в кожаном переплете с надписью «История магического сообщества Великобритании» — на случай, если он проснется рано и захочет немедленно начать читать. Следующий день был полон немыслимых чудес и открытий. В итоге Гарри решил остаться у Тома, пока не получит свое заветное письмо о зачислении в Хогвартс. Наконец-то у него появился не просто дом, а проводник в тот самый мир, к которому он инстинктивно принадлежал.

***

Жизнь с Томом была похожа на существование в двух разных реальностях, которые хаотично сменяли друг друга. Иногда он представал перед Гарри высоким, бледным и лысым, с лицом, высеченным из холодного мрамора, и взглядом, полным невысказанной ярости. В этом обличье он был вспыльчив, резок, и в его красных глазах, когда он смотрел на Гарри, читалась горькая, язвительная усмешка. Но затем его облик мог перетечь, измениться: на голове появлялись темные аккуратные волосы, черты смягчались, и он становился почти… обычным. Если не считать тех же всевидящих рубиновых глаз. И вместе с внешностью менялась его сущность. Он становился обаятельным, внимательным, готовым помочь — хоть и таким же порывистым, загадочным и погруженным в свои невероятные планы. Гарри с жадностью погрузился в изучение магического мира, его законов и истории. Прошло больше полугода их странного сосуществования, прежде чем Том однажды вечером, глядя на пламя в камине, заговорил о главном. Он сказал, что родители Гарри были могущественными волшебниками. И что теперь они мертвы. И что это он, Том, убил их. Он пытался убить и самого Гарри, но магия младенца дала невероятный отпор, обратив могущественного темного лорда в подобие призрака, вынужденного восемь долгих лет копить силы, чтобы вернуть себе тело. Юный волшебник застыл, не зная, что чувствовать. Мир перевернулся с ног на голову. Смятение, леденящий ужас, гнев — всё смешалось в нем в клубящийся хаос. Том говорил, что больше не желает смерти Гарри и сожалеет, что оставил его сиротой, но тогда шла война, и обе стороны проливали кровь, сея горе и оставляя за собой шлейф жажды мести. Он также упомянул о неком пророчестве, связывающем их судьбы, но сознался, что знает лишь его половину. И потому отказался рассказывать Гарри урезанную версию, дабы не навлечь новых ошибок. Именно эта половинчатость знания когда-то и привела к той роковой ночи, подарившей Гарри шрам и отнявшей у него всё. После этого откровения Гарри потребовались недели, чтобы хоть как-то упорядочить свои чувства к Тому. Тот, однако, вел себя безупречно: он был блестящим учителем магии, никогда не лгал и ничего не утаивал. Казалось, он был искренне увлечен грандиозной идеей изменить магический мир к лучшему, проявлял трогательную, почти отеческую заботу о своей огромной змее Нагайне, хотя порой в его речах и поступках проскальзывала тревожная, безжалостная холодность. Даже магия не могла даровать Гарри обратно то, что у него отняла природа. Повреждения были слишком старыми и глубокими. Но существовали хитрые заклинания, способные усиливать и без того малые вибрации звука, преобразуя их в нечто более ощутимое. Гарри уже строил планы, как будет использовать их в Хогвартсе, чтобы облегчить общение с теми, кто не владел языком жестов. Более того, выяснилось, что Гарри был особенным даже среди волшебников — он был змееустом. Редчайший дар, который, как считалось, передавался только по крови Слизерина. Ирония судьбы была горькой и совершенной. К сожалению, дар этот оказался почти бесполезным. Гарри мог говорить со змеями, но не слышать их ответного шипения, ощущая лишь легкие вибрации их тел. Ему было даже сложно осознать, что он говорит на этом языке, пока Нагайна не оказывалась рядом, провоцируя проявление способности. К счастью, Том тоже был змееустом и понимал его, так что их тихое общение на языке жестов ничто не нарушало. Гарри так и не смог до конца понять, почему Том, вместо того чтобы добить его из мести или просто чтобы закончить начатое, взял его под свое крыло. Но этот парадоксальный поступок многому его научил. Люди — сложные, противоречивые существа, и их нельзя втиснуть в узкие рамки «злодеев» или «героев». Каждый совершал и то, и другое, ведь то, что для одного было актом добра, для другого могло обернуться величайшим злом. И никто не вправе вершить окончательный суд, решая, что правильно, а что — нет. Это горькое, но мудрое осознание — что хороший человек способен причинять боль, а тот, кого называют злом, может проявлять милосердие — помогло Гарри перестать принимать поступки Тома на свой счет. Прошлое больше не имело значения. Том не собирался его убивать. А мстить тому, кто дал ему дом, знания и понимание, было бы бессмысленно и жестоко. Их странная, хрупкая связь была куда сложнее и глубже, чем простая история вражды.

***

Год, проведенный с Томом, пролетел стремительно и незаметно, оставив на душе сладкую горечь. Оставалось еще так много вопросов без ответов, загадок, которые манили его. Единственным утешением был Хогвартс — школа, хранящая в своих древних стенах целые океаны знаний, готовых раскрыться перед ним. Получив заветное письмо и отправив ответ, Том, замаскировавшись, повел его за покупками в Косой переулок. Это было головокружительное приключение: лавки, набитые диковинными вещами, толпы волшебников и Том, который, казалось, решил его избаловать, скупив всё, что только приглянулось Гарри. А затем он показал ему банковскую ячейку в Гринготтсе, заявив, что отныне Гарри может покупать себе всё, что пожелает. Расставание с первым и единственным волшебником, которому он доверял, на целые месяцы было горьковатым. Но Гарри заставил Тома пообещать писать и обязательно забрать его на каникулы. Сама поездка на «Хогвартс-экспрессе» выдалась тихой. Гарри забился в самый конец вагона с книгой, и его потревожила лишь одна девочка с пушистыми каштановыми волосами, спросившая, не видел ли он жабу. Гарри покачал головой и потратил секунду, чтобы мысленно перебрать похожие по движению губ слова — «жаба» или «жажда»? Они были в поезде, так что «жажда» казалась маловероятной. Значит, жабу. Спустя мгновение он вспомнил, что жабы значились в списке разрешенных питомцев. А вот путешествие через черное как смоль озеро на волшебных лодках стало настоящим испытанием. Он едва не выпал за борт, когда громила-гребец что-то рявкнул, но, к счастью, Гарри догадался, что, скорее всего, это было «пригнитесь!» — все вокруг дружно наклонились. У дверей в замок ему пришлось напряженно следить за другими, чтобы понять, почему все просто стоят и ждут. Когда сквозь стены проплыли несколько призраков, было забавно наблюдать, как некоторые первокурсники вздрагивают от неожиданности. Их привели в огромный зал с потолком, похожим на самое настоящее ночное небо. Раздался всеобщий, как предположил Гарри, восхищенный вздох, и тогда началась самая волнительная часть. Детей по одному вызывали вперед, усаживали на табурет и надевали на них старую, потертую, но явно живую шляпу. Гарри пришлось неотрывно следить за губами профессора МакГонагалл, пытаясь уловить, когда назовут его имя. Он понял, что сначала произносят фамилию, потом имя, так что нужно было быть предельно внимательным, чтобы не пропустить свой черед и не оказаться в неловком положении. Дети, прошедшие через шляпу, отправлялись к одному из четырех столов — факультетов Хогвартса (Том рассказывал о них весьма подробно). Когда наконец вызвали «Поттера, Гарри!», в зале повисла напряженная тишина. Он неловко прошел к табурету, надеясь, что не ослышался — вернее, не «ослышался», а правильно прочитал по губам. (Том предупредил его, что он здесь знаменитость — мальчик, который выжил после смертельного проклятия и заставил Темного Лорда исчезнуть, хотя как об этом узнали все, оставалось загадкой). Распределяющая Шляпа оказалась страннейшим созданием, которое «говорило с разумом напрямую, и нет, неважно, что ты никогда не слышишь произносимых слов, это магия, дитя, здесь уши не нужны!» Ощущение было весьма странным, но в итоге Шляпа прокричала (он увидел, как рот у людей вокруг открылся в унисон): «Когтевран!» Что не стало большим сюрпризом, учитывая, что последний год Гарри проводил большую часть времени, уткнувшись в книги, жадно впитывая знания. После ужина и долгой речи директора, которую Гарри не смог разобрать из-за расстояния, темноволосый мальчик не стал медлить. Едва старосты (так он предположил, прочитав обращение к ним по губам) привели их в башню Когтеврана, он подошел к одному из них и спросил, где найти декана. К счастью, вместо сложных объяснений, старшекурсник просто отвел его прямо в кабинет профессора Флитвика. — Мистер Поттер? — прочирикал его новый декан, поднимаясь на цыпочках, чтобы лучше разглядеть ученика. — У вас какие-то проблемы? Гарри кивнул и, сделав глубокий вдох, заговорил, стараясь, чтобы голос звучал четко и ровно, — он так редко пользовался им вслух. — Да, сэр. Мне потребуется помощь от вас и других профессоров. Видите ли, я глухой. Маленький профессор удивленно моргнул, затем его брови поползли к линии волос. — Глухой? Но как?.. Впрочем, это сейчас неважно. Это… это чрезвычайно затруднит ваше обучение! Вы ведь читаете по губам? Гарри кивнул. — Да, я довольно хорош в этом. Я хотел попросить вас поговорить с другими профессорами, чтобы мне разрешили сидеть за первой партой и никогда не задавали вопросы, пока я не смотрю на них. Я вполне способен учиться самостоятельно и верю, что легко могу успевать за программой. Профессор, казалось, погрузился в глубокие раздумья, его пальцы барабанили по столу. — Мы могли бы использовать заклинание, которое будет дублировать основные инструкции прямо на классной доске. Мне придется сообщить всем преподавателям об этих обстоятельствах и ваших потребностях… Хм-м, у нас еще никогда не было такого студента, это действительно довольно необычно. Гарри стоял некоторое время, пока профессор что-то строчил на пергаменте, бормоча себе под нос. Лишь минут через пять он поднял голову и, кажется, с удивлением обнаружил, что Гарри все еще здесь. — Можете идти, мистер Поттер, я думаю, я смогу организовать всё необходимое. Возможно, мы даже найдем несколько специальных заклинаний, которые помогут вам на уроках. Учеба в Хогвартсе разительно отличалась от занятий с Томом. Гарри привык впитывать информацию, как губка, и немедленно применять ее на практике, он привык углубляться в один предмет за раз, изучая его до мельчайших деталей. Хогвартская система с ее постоянной сменой дисциплин и общим темпом показалась ему местами поверхностной и утомительной. К счастью, библиотека с лихвой компенсировала все эти недостатки. Каждый день после уроков Гарри отправлялся в это книжное царство и проводил там пару часов за чтением, выбирая самые интересные темы и надеясь, что остальные предметы еще успеют всплыть в учебной программе, и он сможет изучить их тоже.

***

Хэллоуин в Хогвартсе, выпавший на самую середину недели, оказался тем редким волшебством, что заставляет забыть о существовании понедельников и уроков зельеварения. Большой зал дышал тайной: тыквы-светильники мерцали тысячами оранжевых огней, словно пойманные в плен живые звезды, а призраки, распевая леденящие душу серенады, грациозно кружили под сводами, затянутыми шелковистой черно-оранжевой тканью. Воздух был густ и сладок от аромата яблочной пастилы и горячего шоколада. Атмосфера была настолько волшебной, такой сочной и реальной, что хотелось кусать ее зубами. Так было ровно до того мгновения, когда перед его носом бесшумно материализовался клочок пергамента, сложенный с угрожающей аккуратностью. Директор не просил, нет. Он «приглашал» на встречу по завершению пира, а если высказаться точнее — вежливо, но неумолимо потребовал его времени. И Гарри, сжимая в карманах мантии кулаки, не мог отогнать навязчивую мысль: что, черт возьми, понадобилось от него Альбусу Дамблдору? Ровно в восемь, как и было велено, Гарри замер перед каменными горгульями, с трудом выдавливая из себя дурацкий пароль из записки. Винтовая лестница, вздыбившись, умчала его ввысь, к знакомой дубовой двери, и та распахнулась сама, едва он сделал шаг. Похоже, кто-то очень, очень спешил… Гарри пробормотал несвязное приветствие, в то время как его глаза жадно скользили по забитой диковинками башне. Больше всего внимание мальчика приковали груды книг, смахивающих на личные дневники, и причудливый насест, где птица размером с курицу, чье оперение переливалось золотом и алым огнем, с важным видом чистила клювом перышки. Пожилой волшебник безмолвным жестом указал ему на кресло и, к величайшему изумлению Гарри, заговорил с ним на языке плавных, выразительных жестов. — Как твои дела, Гарри? Нравится ли тебе в Хогвартсе? Возникают ли у тебя трудности из-за твоего… состояния? — его пальцы двигались мягко и уверенно. — Всё хорошо, — ответил Гарри жестами, уже привычными его пальцам. — Профессор Флитвик позаботился предупредить всех преподавателей. И научил меня нескольким полезным заклинаниям. Мое любимое — то, что записывает всё сказанное вокруг. Иногда даже удается подслушать чьи-нибудь сплетни. — Это хорошо, это очень и очень хорошо, — лицо старика озарила одобрительная улыбка, и он кивнул. — Что ты знаешь о своих родителях, Гарри? Внутри Гарри что-то екнуло и насторожилось. Ему резко не понравилась эта панибратская фамильярность, с которой незнакомый старик лез в самое сокровенное. Они видятся впервые! И нутром он чувствовал — разговор зреет далеко не самый приятный. — Мои родители погибли на войне с Волдемортом, — его жесты стали резче, отрывистее. — Он и меня пытался убить, но почему-то не смог. Есть еще родня со стороны матери. Они мной пренебрегали. Именно из-за них я и оглох. Меня забрали от них, когда мне было шесть. Дамблдор снова кивнул, и его взгляд, внезапно утративший привычную живость, устремился куда-то вглубь веков, будто он разглядывал что-то невидимое для других. Его ярко-голубые глаза горели странным, пронзительным светом. Гарри начал нервно барабанить кончиками пальцев по коленке, чувствуя, как нетерпение разливается по венам жгучей волной. — Скажи, Гарри, ты хорошо справляешься с учебой? — вдруг сменил тему директор, и магия тягостного момента на миг рассеялась. Темноволосый мальчик лишь пожал плечами, стараясь казаться небрежным. — Думаю, да. Предметы интересные. А однокурсники часто помогают с исследованиями — это даже весело. Белобородый мужчина задал еще несколько рассеянных, малозначительных вопросов, пока наконец не кивнул, казалось, удовлетворенный, и отпустил Гарри восвояси с легкой улыбкой. Не успел он и глазом моргнуть, как наступили рождественские каникулы. Сердце Гарри учащенно забилось в предвкушении, когда он с нетерпением вернулся «домой» — в уединенные комнаты Тома. — ЗОТИ просто отвратительно, Том! — его пальцы буквально взлетали в воздухе, выписывая гневные слова. — Наш преподаватель, кажется, специализируется только на одном ее скучнейшем аспекте! Надеюсь, в следующем году его не будет, иначе я не научусь абсолютно ничему полезному! Том наблюдал за его тирадой со своей обычной, спокойной улыбкой. — Что ж, я наложил на эту должность маленькое проклятие, — его жесты были плавными и уверенными, как удар клинка. — Так что в следующем году учитель гарантированно будет новым. — Правда? — Гарри замер, ошеломленный. — Даже не знаю, радоваться мне этому или огорчаться. — Не делай ни того, ни другого, — отрезал Том, и в его глазах мелькнула привычная искра любопытства. — Лучше расскажи, что ты узнал нового за этот семестр.

***

Годы текли один за другим, подчиняясь странному, заведенному ритму. Дамблдор временами вызывал его в свой кабинет, заваливая вопросами, что висели в воздухе тяжелыми, невысказанными догадками. А Гарри продолжал жить с Томом, в этом странном доме, который давно уже стал для него единственным настоящим пристанищем. После того как Гарри с блеском закончил первый курс, Том взял его в летнее путешествие. Это было головокружительное приключение, вобравшее в себя магию всей Южной и Центральной Европы. Они бродили по мощёным улочкам, хранящим шепот древних заклятий, искали следы забытых артефактов в залитых солнцем долинах. А во Франции Том даже показал ему, как выглядит Шармбатон — другая школа магии, чьи сверкающие купола казались сделанными из застывшего воздуха и радуги. Так и родилась их традиция — каждое лето бежать от привычного, открывая для себя новые уголки мира, полные чудес. В Хогвартсе же мало что менялось. Однокурсники не особо знали, как подступиться к глухому пареньку из Когтеврана, и потому большинство предпочитало держаться на расстоянии. Те же, кто решался, обычно общались, старательно артикулируя, а некоторые… некоторые даже загорались интересом. Два его однокурсника-когтевранца и один старшекурсник изучили язык жестов — и их дружба стала для Гарри тихим, прочным островком в бурлящем море школьной жизни, невероятно полезной во многих ситуациях. К концу пятого курса лишь горстка студентов ассоциировала имя «Гарри Поттер» с Мальчиком-Который-Выжил. Для большинства он был просто тем самым глухим когтевранцем, который сражается с библиотечными томами как с драконами и неизменно выходит победителем. А вот лето перед шестым курсом преподнесло сюрприз, перевернувший всё с ног на голову. — Я собираюсь снова начать собирать своих сторонников, — небрежно заметил Том за ужином, их первым за долгое время совместным ужином, когда тишину нарушал лишь стук приборов. Гарри замер, кусок жареной курицы застыл на полпути ко рту. Он отложил вилку. — О… И… каковы твои планы? После того как соберешь их? Когда ты начнешь? Стану ли я проблемой? Мне придется переехать? — его пальцы взлетали в воздухе, выдавая легкую панику. Он уставился на Тома широко раскрытыми, совиными глазами. Тот смотрел на него с какой-то удивительной, мягкой ухмылкой, в которой читалась искра смеха. Эта эмоция на лице мужчины смущала подростка. Прошли годы с тех пор, как он в последний раз видел Тома в облике Волдеморта, с тем ненавидящим взглядом. Даже его алые глаза редко выражали что-либо, кроме холодного раздражения, насмешливого интереса или мимолетного удовлетворения. — Я созову своих последователей, когда начнется учебный год, — спокойно жестикулировал Том. — Мне удалось воссоздать давно забытое событие, чтобы открыть границы и упростить путешествие в Восточную Европу. Я оставлю книгу об этом в твоей комнате — почитай. Ты будешь в возрастной группе, которая может участвовать. Посмотри, захочешь ли ты проверить свои силы. Том отпил вина и продолжил, его жесты были плавными и уверенными. — Тебе не нужно никуда уезжать. Даже если ты не захочешь быть вовлеченным ни в одну из сторон войны. Это мой дом, а не штаб-квартира. Никому из моих последователей не будет позволено здесь появляться. Я также позабочусь о том, чтобы они знали: тебя нельзя трогать. Никто не посмеет угрожать тебе. Подросток кивнул и уставился в свою тарелку, погруженный в тяжкие раздумья. Картофельное пюре внезапно показалось ему невероятно интересным. — Чего ты будешь пытаться достичь на этот раз? — наконец спросил он, поднимая взгляд. Том отложил вилку и нож, его пальцы сложились в четкие, весомые фразы. — Я хочу захватить Министерство. Не чтобы уничтожить, а чтобы переработать. Сейчас оно неэффективно, прогнило и не прогрессивно. Я изменю его работу, обеспечу реальные перемены. Наш мир не менялся последние пару сотен лет! Десятилетиями не было объявлено о новых изобретениях, которые могли бы по-настоящему улучшить нашу жизнь. На его лице появилась легкая тень недовольства. — Также есть проблема магглорожденных. Редко кто из них понимает магию по-настоящему, её суть. Им трудно принять, насколько этот мир отличается от того, чему учили магглы. Поэтому они часто отвергают то, что дает им магический мир, и пытаются переделать его под знакомые им рамки, сделать более похожим на тот, в котором выросли. Гарри нахмурился, его собственные жесты стали вопросительными. — Но разве они не приносят таким образом инновации? Новый взгляд? — Иногда. Да. Но здесь мы возвращаемся к первой проблеме — наш мир застоялся и отказывается развиваться, принимать что-то новое. Я планирую, чтобы при первом же проявлении магии у ребенка к ним направлялось послание, объясняющее, кто они и куда им предстоит отправиться. Затем — зачислять их в начальную школу с другими магическими детьми, где они получат основы понимания этого мира с самого начала. — Я понимаю, — Гарри опустил глаза на тарелку, затем снова посмотрел на Тома, его взгляд был серьезен. — Я хочу подумать о том, что ты только что сказал. Дам тебе знать о своем решении до конца лета, хорошо? На раздумья ему потребовалось не так уж много времени. Неделю спустя, ранним утром, когда солнце только начинало золотить верхушки деревьев, темноволосый подросток постучал в дверь кабинета Тома. Дверь магическим образом бесшумно отъехала в сторону, и он вошел. — Что-то не так, Гарри? — удивленно спросил Том, откладывая перо. Его пальцы выражали легкое беспокойство. — Нет. Я просто принял решение, — жесты Гарри были твердыми, не оставляющими пространства для сомнений. — Я хочу быть на твоей стороне в этой войне. — Разве ты не хочешь узнать, за что сражается другая сторона? Почему они так яростно сопротивляются, во что верят? — спросил старший, его лицо было невозмутимой маской, но в глазах читался живой интерес. Гарри покачал головой, его движения были уверенными. — Я понимаю основную идею того, чего они хотят. Сохранения статус-кво, страха перед переменами. Но я чувствую, что согласен с тобой больше. Я в курсе, какие законы принимало Министерство последние несколько лет, и не верю, что мы сможем изменить это мирным путем. Так что захват — это единственный выход. — Он сделал паузу, и его взгляд стал тверже. — И если ты снова станешь слишком жаден до власти, ослепнешь от нее… я буду рядом, чтобы остановить тебя. Том усмехнулся и издал тихий, хриплый звук. Гарри предположил, что это был смешок, поскольку он уже слышал, как Том вздыхает, и это не было похоже на смех. — Так я полагаю, ты не примешь мою Метку? — спросил он, и в его жестах сквозила лишь легкая насмешка. — Я не хочу быть просто последователем. Я твой сторонник. Следовать за тобой как за Лордом… это кажется неправильным, когда я вырос с тобой. Я буду поддерживать тебя, но сохранять свою независимость. Свою голову на плечах. — Как пожелаешь, — Том кивнул, и в его глазах мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее уважение. — Это всё? Гарри расслабился, и с его губ слетела легкая, почти невесомая улыбка. — Ага. Пойдем завтракать. Я уверен, ты снова забыл, что еда существует, когда погрузился в свои книги.

***

Когда Гарри вернулся в Хогвартс на шестой курс, едва успела пройти неделя занятий, как он вновь стоял перед знакомыми горгульями. Его вызвали в кабинет директора. Впервые — в начале года. Обычно Дамблдор звал его раз или два за весь учебный цикл, чаще всего перед отъездом на рождественские или летние каникулы, будто проверяя, не растерял ли мальчик за год свои странные, сбивающие с толку убеждения. Сердце Гарри отозвалось тревожным, быстрым стуком. Что-то было не так. — Гарри, мой мальчик, присаживайся, — жесты старого волшебника были медленными, утяжеленными невидимой грустью. Гарри опустился в мягкое кресло, внимательно разглядывая директора. Дамблдор всегда выглядел старым, но его дух, его пронзительный, живой взгляд всегда словно спорили с возрастом. Теперь же, казалось, годы наконец-то догнали его и придавили всей своей тяжестью. Лицо было испещрено глубокими морщинами, словно картой неведомых забот, а глаза, обычно сиявшие забавной искоркой, потускнели. Старик тяжело вздохнул, и Гарри вопросительно поднял бровь, пальцы уже сложились в вопрос: — В чем дело, профессор? — Боюсь, мне придется сообщить тебе печальные новости, мой мальчик, — руки Дамблдора двигались с непривычной осторожностью, будто он боялся, что слова рассыплются в прах. — Похоже, Волдеморт вернулся. Пошли слухи, что он снова собирает своих последователей. Тьма приходит. Гарри просто кивнул, его собственное выражение лица не изменилось ни на йоту. — Да, я в курсе. Дамблдор вздохнул, словно опечаленный необходимостью быть вестником ужаса, но затем его брови поползли вверх в немом, абсолютном недоумении. Он явно ожидал всего чего угодно, но только не этого спокойного признания. — Ты знаешь?.. Как? Гарри не смог сдержать короткий, странный звук, вырвавшийся из его горла, — нечто среднее между покашливанием и сдержанным хихиканьем. Сцена была одновременно и трагичной, и до абсурда комичной. — Ну, я живу с Томом последние семь лет. Он упомянул этим летом за ужином, что скоро возобновит войну. Был довольно откровенен. Мужчина удивленно моргнул, его длинные седые брови затрепетали. Казалось, он перестал дышать. — Ты живешь… с ним… последние семь лет? — его жесты были медленными, неверящими. И тут Гарри не смог удержать легкую, торжествующую ухмылку. Вот для чего он так яростно грыз гранит науки, вот почему проглатывал книги за книгами — он хотел знать всё. Никогда больше не оставаться в неведении, никогда больше не чувствовать себя потерянным, беспомощным щенком. Знание — это сила, настоящая, осязаемая магия, и сейчас его переполняло пьянящее чувство от того, что он владеет знанием, о котором директор даже не подозревал. — Я сбежал из приюта, когда мне было десять, — его пальцы рассказывали историю быстро и четко, выписывая в воздухе слова освобождения. — Моя неконтролируемая магия вырвалась наружу, я боялся случайно кого-нибудь поранить. Решил искать таких же, как я. Том нашел меня. Взял к себе. Он научил меня всему, что знал о нашем мире, дал мне прочнейший фундамент, а я уже продолжил расширять знания сам. Гарри пожал плечами, делая вид, что это самая обыденная вещь на свете. — Я всегда знал, кто он такой. Он никогда этого не скрывал. Он рассказал мне обо всем, что сделал и почему. Я решил, что прошлое следует оставить в прошлом. Он не собирался причинять мне вред. Никогда. Пожилой волшебник нахмурился, его глаза сузились, пытаясь разглядеть в мальчике хоть крупицу сомнения или страха. — И он рассказал тебе, почему он охотился на тебя и твоих родителей? Говорил ли он тебе о пророчестве? Подросток кивнул, его взгляд был твердым и ясным. — Говорил. Он признал, что в первый раз действовал опрометчиво, поддавшись страху и жажде власти. Теперь же он намерен игнорировать пророчество. Зачем строить всю свою жизнь на том, о чем знаешь лишь жалкую половинку? Это глупо. Дамблдор выглядел совершенно ошеломленным, будто земля уходила у него из-под ног. Все его планы, все его теории рушились в одно мгновение. — И… ты согласен с его взглядами? Будешь одним из его последователей? — в его жестах сквозила тень надежды, последней попытки что-то исправить. Гарри покачал головой. Директор задавал не те вопросы, так что Гарри давал ему не те, неполные ответы. Игра в молчанку была обоюдной. — Я согласен с его целями. С необходимостью перемен. Но я не собираюсь быть его последователем, одним из многих. Это всё, профессор? Волшебник молча кивнул, его силы, казалось, окончательно покинули его. Гарри поднялся, вежливо попрощался и вышел из кабинета, оставив директора наедине с его рухнувшим миром. Дверь за его спиной закрылась беззвучно. Гарри искренне надеялся, что его больше никогда туда не вызовут.

***

Вскоре по Хогвартсу, словно живое существо, опьяненное предвкушением, поползла упрямая, волнующая молва: старинный Турнир Трех Волшебников, овеянный легендами и былой славой, на сей раз пройдет в стенах их родной школы. Воздух буквально звенел от всеобщего нетерпения в ожидании прибытия иноземных гостей из двух великих школ магии. Однако Гарри Поттер отказывался разделять всеобщий восторг. Для него ученики Шармбатона не казались ни очаровательными, ни загадочными. Большинство из них разместили в Башне Когтеврана, так что он успел повидать их до того, как они, словно по мановению волшебной палочки, превратили себя в эталонных существ безупречной красоты и лоска с помощью отточенных чар. Возрастной порог был установлен — шестнадцать лет, и Гарри всем сердцем рвался в бой. Том был прав: это был идеальный шанс. Блестящая возможность проверить себя, узнать цену своим знаниям и понять, какую истинную силу он в себе таит. Само собой разумеется, он стал чемпионом Хогвартса. Двумя другими избранниками кубка оказались белокурая фея из Шармбатона, казавшаяся воплощением изящной магии, и крепкий, молчаливый парень из Дурмстранга, смотревшийся живым олицетворением суровой силы своей школы. Первое испытание выпало на хмурое воскресное утро в самом конце осени. Гарри не был уверен, как именно следует готовиться, и сама мысль о жульничестве была ему противна. Всё, что он мог сделать, — это лихорадочно освежить в памяти все заклинания из всех областей магии, которые когда-либо привлекали его любопытство, и упрямо надеяться на удачу. То, что ему предстояло лицом к лицу столкнуться с драконом, оказалось тем, чего он, по идее, должен был ожидать — в конце концов, волшебники всегда славились своей изрядной долей эксцентричности. Гарри выходил первым. Его противником оказался Шведский Короткорыл — ящер, обожающий холодные высокогорья. Гарри лишь фыркнул, сжал в пальцах свою палочку из остролиста и начал нашептывать заклинания. Изучение новых заклинаний всегда давалось ему непросто: они произносились на обычном английском, и он не мог просто прочитать строчку в книге и сразу понять её звучание — приходилось снова и снова повторять слова, пока язык не начинал издавать нужный, живой магический вибрирующий звук. Но к тому моменту, как произношение становилось идеальным, обычно и само заклинание уже покорялось ему, так что в этом был свой плюс. Мгновением позже он призвал с земли несколько невзрачных камешков, молниеносно вырезал на их поверхности дрожащие руны и наложил на них сложное зачарование. Затем, сделав резкий бросок, он швырнул их в сторону дракона. Камни на лету преобразились в сияющих громовых птиц, которые яростно атаковали чудовище, осыпая его слепящими молниями. Огромный ящер, оглушенный и ослепленный, начал в панике пятиться прочь от своего гнезда, где покоилось то самое золотое яйцо — цель Гарри. Воспользовавшись заклинанием скорости, Гарри метнулся вперед и оказался у гнезда за какие-то секунды. Он схватил яйцо, бросил взгляд на всё ещё отвлеченного дракона и помчался назад к выходу с арены. Только оказавшись в безопасной зоне, вне досягаемости огненного дыхания, он дрогнувшей рукой отменил действие своих чар. Когда голос Людо Бэгмана, полный восторга, протрубил о его успехе (Гарри так предположил, ибо он сделал то, что требовалось — остался жив и добыл яйцо), толпа взорвалась. Громоподобный, оглушительный гул покатился по трибунам, и люди, казалось, совершенно обезумели от ликования. Гарри завершил испытание менее чем за пять минут, не получив ни единой царапины — судьям было просто не за что снимать очки. Так Гарри Поттер и вернулся — с безупречным, идеальным результатом.

***

Рождественские каникулы обрушились на Гарри не только морозным воздухом и запахом хвои, но и чем-то гораздо более весомым и неожиданным. Едва он переступил порог знакомого дома, как его буквально сбило с ног. Том — этот мужчина, чей рост всегда казался Гарри противоестественно высоким, в то время как сам он для своих лет оставался довольно миниатюрным — схватил его в объятия, сжал так, что захватило дух, и почти тут же отпустил, принявшись лихорадочно жестикулировать. Его движения были резкими, полными не сдерживаемого более напряжения. — Я так горжусь тобой! — вырвалось у Тома, и слова звучали почти как заклинание, насыщенное силой и искренностью. — То, как ты справился с этим драконом! Это было… гениально. Ты станешь волшебником, который затмит всех, когда закончишь учебу! Такой могущественный! Его красные глаза, обычно холодные и пронзительные, сияли тем, что Гарри мог определить только как чистейшее, ничем не омраченное счастье. Подросток с изумрудными глазами уставился на старшего совиным, непроницаемым взглядом, а в его груди поднялось странное, смущающее своей интенсивностью чувство. Том хвалил его и раньше, конечно — сухое, скупое «хорошо» или кивок, когда Гарри особенно быстро осваивал сложное заклинание. Но никогда — никогда — еще ничего подобного этому взрыву восторга. — Есть кое-что, что я хочу тебе показать, — проговорил Гарри, и голос его прозвучал чуть хрипло. Том, всё еще с сияющим лицом, с интересом кивнул и последовал за ним в кабинет. Там Гарри поднес кончик палочки к виску, и, цепляя, будто серебряную нить, извлек сверкающее воспоминание о той самой встрече с Дамблдором в начале сентября. Он хранил его про себя все эти месяцы, интуитивно чувствуя, что лучше не рассказывать, а именно показать. И он жаждал быть рядом с Томом, когда тот увидит это, чтобы не упустить ни малейшей тени на его лице. Когда Том вышел из воспоминания, он выглядел слегка ошеломленным, его взгляд был затуманен, будто он все еще находился там, в кабинете директора. Но затем глаза прояснились и расплылись в широкой, поистине волчьей ухмылке. — Это было блестяще, — прошептал он, и от этого шепота по коже Гарри побежали мурашки, а грудь распирало от гордости. — Ты так его провел! Он никак не ожидал этого! Все эти ваши душеспасительные беседы, и он понятия не имел, куда ты на самом деле ездил на каникулы! Том рассмеялся — низко, глубоко, победно. Одним быстрым, грациозным шагом он сократил расстояние между ними, его длинные пальцы легли на щеки подростка, заставляя того смотреть только на него. Красные глаза пристально вглядывались в зеленые сквозь стекла очков, а на губах играла ослепительная, победоносная улыбка. — Ты великолепен. И затем Темный Лорд наклонился и поцеловал мальчика, которого когда-то пытался убить. Гарри растаял, растворился в этом прикосновении. Это было потрясающе — упругие, прохладные губы, движущиеся в такт его собственным, рождающие на его коже миллион искр. Единственное, чего хотел Гарри, — это потеряться в этом движении, утонуть в нем и никогда больше не всплывать. Когда Том прервал поцелуй, Гарри издал тихий, жалобный звук протеста, и мужчина выглядел безмерно самодовольным. — Гарри, ты хочешь этого? У нас может быть все, если ты захочешь, — произнес он, и его голос звучал как самое заманчивое из предложений. Гарри выдохнул и на мгновение закрыл глаза, чувствуя, как мир кружится вокруг него. — Я? — прошептал он, или, по крайней мере, ему показалось, что это был шепот — он давно и довольно хорошо освоил контроль над громкостью голоса, судя по реакциям окружающих. Том кивнул, и в его глазах читалось что-то первозданное и жадное. Этого было достаточно. Гарри потянулся к нему, уже не скрывая и не сдерживая своего желания, моля без слов о еще одном поцелуе. И всё пошло именно так, как и должно было пойти. Темный Лорд обрел себе возлюбленного — блестящего, могущественного шестнадцатилетнего юношу, мальчика, который и так уже жил в его доме и в его сердце. Вместе они воплотили свои планы в жизнь: они загнали жалкое сопротивление в глубокое подполье, отправили старого Дамблдора прямиком на преждевременное смертное ложе (ну, если быть точным, это сделал проклятый артефакт, с которым старик был неосторожен, но всю славу, разумеется, взял Том, ибо это он его и создал) и захватили полный контроль над Министерством. Ну, а что? Лучше и придумать было нельзя. Разве не в этом заключается настоящая магия?