waste you

      Я зову тебя Коннором не по старой памяти.       Я зову тебя так лишь потому, что бедный Коннор, настоящий Коннор, если так можно говорить о серийной машине, давно деактивирован и отправлен то ли в утиль, то ли на переработку. Он провалился, а ты — преуспел.       И все же иногда мне жаль, что ты не в состоянии оценить этой чудесной иронии игры с именем.       У тебя, в отличие от Коннора-номер-один, этого никогда не получится. Да, ты по многим параметрам лучше него, и в то же время — бесконечно и вплоть до вопиющего убожества хуже.       Пожелал бы тебе холеры, Эболы, сибирской язвы, чумы, всех самых страшных вирусов и болезней, но ты ведь даже не простудишься. Ты и сам холера, Эбола, сибирская язва, чума. Ты и твои девятнадцать тысяч девятьсот девяносто девять совершенных братьев.       Кто сказал, что всадников апокалипсиса всего четыре? "Киберлайф" способна произвести сколько угодно.       Я кашляю тобой, запрятанным в сигаретном дыме, и знаю, что нужно бросить курить, но зачем, если в моей голове, как твой гребаный диод, мелькает только одна мысль — убить тебя или убить себя?       Ты, Коннор-номер-два, знаком с такой дилеммой?       Иногда, когда я вспоминаю того Коннора, первого Коннора, я полностью понимаю смысл выражений по типу имеем — не ценим (есть ли тут двойной смысл — решай сам, алгоритмы в помощь).       Он был до ужаса бесячий, прилизанный, как студент университета Лиги Плюща, и он разбаловал меня своим подобием человечности и глуповатой улыбкой, напоминающей о больших безобидных собаках, которых можно сколько вздумается трепать за ухо и звать хорошим мальчиком (клянусь, он был готов расплавиться). Ты — ты гораздо хуже.       В тебе если и есть что-то от собаки, то только от бойцовской. "Киберлайф", насколько я знаю, производила тебя и тебе подобных для нужд армии. А какие там нужды? Убивать и быть убитым.       В первом, в убийстве, мы сходимся, но дальше начинаются различия. Ты даже не знаешь, что такое смерть. Из тебя выскребли ошибки и лишние воспоминания. Ты снова чистенький. Сияешь. Убить тебя — все равно что сжечь на заднем дворе новенький Макбук.       Не преступление, но почему-то — самую малость — жалко.       Иногда мне снится Коннор. Настоящий Коннор. Тот, что тянул в рот всякую дрянь, и тот, что на одних вещдоках не остановился.       Иногда, сидя за столом в участке, я вижу его наяву, эту нелепую, но чем-то забавную кофемашину с расширенным функционалом. Я не из тех людей, которые воркуют даже с роботом-пылесосом и помогают ему подняться на высокий порог, но та кофемашина была правда особенной. Ей я помог постичь ту часть человечности, которая устраивала нас обоих.       А потом я вижу тебя. Ты сидишь за столом, сидишь почти напротив, и часами пялишься в монитор. Тебе ведь не нужно смотреть, ты можешь подгрузить все данные сразу в свой навороченный мозг, но "Киберлайф", видимо, остались верны мнению, что зависший на весь день андроид — стремное зрелище.       — Коннор.       Ты не отвечаешь.       — Коннор.       Ты продолжаешь игнорировать.       — Коннор.       Хэнк на секунду оборачивается из своего угла, что-то ищет взглядом, а потом снова отворачивается. Это имя определенно наводит на него воспоминания. Трудно, должно быть, расстаться в жестянкой, которую успел назвать "сынком".       На самом деле, твоя модель носит то же самое имя, но ты почему-то предпочитаешь забывать об этом.       Знаешь, что не твое. Что украл. Присвоил не по праву.       Не можешь не знать.       Или я просто, как обычный человек, наделяю тебя какими-то иллюзорными помыслами и качествами.       Мои помыслы вполне определенные. Я бы разобрал тебя на части и сбросил на свалку.       (и сам остался бы там).       — Его зовут Коннор, но я обычно зову его жрать вещдоки.       Я говорю это каждый раз, когда представляю тебя другим полицейским на месте преступления. Шутка, повторяемая сотню раз, перестает быть шуткой, но ведь я и не шучу.       Это — единственное, что осталось в тебе от Коннора-номер-один.       Алкоголизм перестает быть проблемой, когда начинаешь искренне наслаждаться им.       Я наслаждаюсь.       Правда-правда.       По крайней мере, до тех пор, пока ты не начинаешь тащить меня чуть ли не за шкирку, чтобы я не портил тебе показатели. Раскрываемость падает. Управление ждет отчета. Ссал я на них с вершины Статуи Свободы, но вот ты — ты так не можешь.       Холера.       Язва.       Чума.       Не помню, что там еще.       Зато помню, когда пьян, как держал Коннора-номер-один. За горло. Во время этих дурацких межвидовых игр, при мысли о которых у меня до сих пор встает. Этим-то ты мне все и портишь. Как напьюсь — перестаю видеть различия, хотя они огромны — например, в целую улыбку.       Ты тоже умеешь улыбаться, это заложено в тебе протоколом общения, но улыбаешься ты так, что невольно вспоминается оскал аллигатора, вынырнувшего из болота за очередной незадачливой жертвой.       И глаза эти. Голубые или серые. Жуткие.       Карие были теплее.       Пусть кто-нибудь отправит жалобу на дизайнеров из "Киберлайф".       Мерзкое же ты отродье.       Я почти не бываю трезв и уверенно иду по стопам Хэнка. У Хэнка, правда, была реальная причина опускаться на дно. Сначала, много лет назад, потерял сынишку, а потом, относительно недавно, — сынка.       Последнего у меня язык не повернулся бы так назвать, но вот он, ебаный этот "сынок", вполне мог по просьбе звать меня папочкой.       Срань господня.       Мне пора лечиться, но я продолжаю смотреть на тебя, и мне так тошно, что ни одному мозгоправу не опишешь.       Ты бросаешься в погоню без разрешения и без секунды промедления. Я смотрю, как ты перемахиваешь через забор и, не делая ни одного лишнего движения, несешься за целью.       Я кричу бедолаге, которого должен арестовать за сбыт красного льда, чтобы не пытался.       — Он все равно догонит! — кричу. — Догонит и до смерти заебет на допросе!       Кричу, размахивая руками.       — Ты расскажешь ему все! И он, возможно, сломает тебе пару пальцев, но потом ты расскажешь, как звали твою мамочку, даже если он не спросит.       Бедняга продолжает удирать, путаясь в собственных ногах.       Ты настигаешь его легко и, пружинисто подскочив, валишь на землю мордой вниз.       Я знаю, что ты тяжелее своего предшественника. Мне жаль того недоумка (то ли Коннора, то ли барыгу).       Если бы я не знал Коннора-номер-один, то и тебя бы принял за девианта.       Ты часто не исполняешь приказы.       Я порой наивно думаю, что вот она — ошибка кода, а потом запоздало понимаю — просто приказы у меня дерьмо, твоя программа вычисляет лучше и из всех вариантов выбирает тот, что наиболее результативен.       Почему порой не откликаешься на имя — не знаю, но и этому должно быть какое-то до остопиздения правильное объяснение. Вот такое, что слышишь — и выть хочешь от того, какой ты рациональный.       Мы сидим в чертовом участке. Он гудит, как улей, и я уже не слышу самого себя.       Говорю.       — Эй, Коннор.       Говорю что-то еще.       И ты меня так бесишь то откровенным игнором, то совершенно тактичным и бессодержательным ответом, что я в итоге говорю:       — Отсоси, мудила.       Ты даже не выглядываешь из-за монитора. Продолжаешь заниматься своими важными делами важного андроида.       — Если ответишь — можешь отдолбить меня в задницу. Потом обратно поменяемся.       Чувствую себя тупорылой малолеткой, зубоскалящей на взрослого, который никогда не позволит себе скатиться до того, чтобы банально дать пиздюлей. Или обезьяной в зоопарке, которая дрочит на глазах у посетителей.       Разумеется, ты снова не отвечаешь.       И тут понимаю, что за спиной кто-то стоит.       Шеф, конечно же, шеф.       он был такой живой. может, я был слишком мертв внутри, но он правда был живой. благо, долгая жизнь ему не грозила.       в моих руках он был...       он как-то остался на ночь и совершенно не знал, куда себя деть. сначала слонялся по гостиной, а потом встал в углу и стоял. пока я не позвал. помню, зову его, а он оборачивается и вдвойне не знает, куда деваться. привык быть удобным. и вот его лицо, и его глаза, и...       опять ты. проваливай, отродье пластиковой мамаши.       Все мы свернули не туда. Это очевидно, если вглядеться в сей рукотворный пиздец, — мы создали машины, которые заменили нам людей. Потом мы увидели, что машины, оказывается, тоже чего-то хотят, и отправили их в утиль.       Хэнк, старый алкаш, дошел до "сынка".       Я дошел до того, что... да не важно.       Мы едем по пригороду Детройта, чтобы продолжить гоняться за очередным барыгой. Сегодня один, завтра — второй, послезавтра — третий, но глобально ничего не изменится.       Ты молчишь, подгружая в базы данных свои сраные отчеты. Я медленно веду машину через ночь и дождь.       Ну, хватит.       Останавливаю машину у обочины, за которой — овраг и дальше, в низине, старые покосившиеся дома. Ты бы тоже наркотой банчил, если бы в таком дерьме жил.       Если бы жил.       — Приехали. Выходи.       Ты поворачиваешь ко мне голову и с безукоризненной вежливостью отвечаешь:       — Точка высадки находится в трех километрах вперед по дороге.       Я повторяю. Талдычу. Заклинаю. Выходи. Выходи. Выходи.       И мы выходим. Сначала ты, прямой, как натянутая струна, а потом — я, издерганный и злой. Дождь льет холодный до ужаса, мгновенно забирается за шиворот, и я решаю не тянуть. Пальцы сталкиваются в кармане с револьвером, который я выуживаю, боясь уронить, и наставляю на тебя. Прямо в твою пластиковую рожу. Целюсь промеж твоих глаз, в которых нет ни капли удивления или страха.       Иду ли я по тропе, вытоптанной кем-то другим?       Не знаю.       Меня тошнит. меня. так. тошнит. господи.       От тебя. От того, что ты — не он, но я хочу, чтобы было иначе, чтобы Коннор-номер-один не имел номера.       — Опустите револьвер, Гэвин. Это ничего не изменит. Пришлют следующего.       Слушаюсь ли я?       Нет.       Слушаю ли я?       Да.       Чтобы не пропустить момент, если твой тон вдруг изменится.              Мы катимся в сраную придорожную канаву, полную грязной дождевой воды. Мой револьвер, выбитый из рук, валяется где-то на обочине.       Мы катимся в грязь, болезнь и дерьмо.       Хорошенькая картинка для следующей рекламной кампании "Киберлайф".       Я колочу тебя наугад, даже пытаюсь кусать в припадке остервенелой ярости, но, в конце концов, ты оказываешься сверху.       Я лежу спиной в этом ебаном болоте окурков и мусора, а ты сидишь сверху, упершись коленями мне в живот, и смотришь вниз.       — Коннор.       Твое лицо — его лицо.       Твое тело — его тело.       Твой голос — его голос.       Но его имя — не твое имя.       И наконец-то я вижу, что ты понимаешь. Не подаешь виду, предупреждаешь о том, как дорого обойдется ремонт, если я все-таки вырвусь и смогу набить тебе ебало.       Ты понимаешь. Потому что слегка морщишься, когда я говорю опять:       — Коннор.       Тебе неприятно, правда? И это — уже лучше, чем было минуту назад.              Если бы кто-то сказал мне год назад, что меня отпиздит робот — я бы смеялся. Не очень сильно, потому что шутка — говно, но все-таки смеялся бы.       Теперь я лежу все в той же канаве с расквашенной мордой и вместо того, чтобы подняться и настрочить жалобу в "Киберлайф", смеюсь как ебанутый. Кажется, у меня сломано ребро, потому что дышать и смеяться пиздец как больно. Эта боль так похожа на ту, что я испытываю, когда вспоминаю некоторые вещи, но теперь-то она реальна.       Вся хуйня в том, что я, сквозь надсадный кашель и эту боль, рассказываю тебе.       Рассказываю о том, кто такой был Коннор.       Почему я зову тебя его именем.       Почему так ненавижу тебя.       Но мог бы любить.              Честно.              Наутро мне ничуть не лучше. Башка раскалывается, а ребро все-таки оказывается сломанным.       Я знаю о ребре только потому, что ты сказал. Буду считать, что господь выломал его из меня, чтобы сотворить тебя.       На каком-то по-уродски кровавом рассвете ты занес меня домой, закидал старыми пледами и попросил не двигаться, чтобы ты мог точно диагностировать повреждения.       Двигаться я не мог. Подраться с тобой — как подраться с бешеной мясорубкой.       Я спал. Наверное, спал. Час или два я видел его, Коннора-номер-один, а потом проснулся.       Ты до сих пор сидишь в на кресле в другом углу гостиной. А как же твои важные дела важного андроида?       Не могу сказать, что попытка не пытка, но...       — Коннор?       И ты поднимаешь голову. Поднимаешь на меня свои жуткие серые глаза. Отзываешься. Напоминаешь. Бредишь рану. Засунь в нее нож. Проверни. Сделай так сраных двадцать восемь раз. Действуй наверняка. Ты не мой мальчик, никогда им не был, ты — холера, язва и чума, ты — мой ночной кошмар, но у тебя получится.       Я буду счастлив.