Мир растоптан, а надежды разбиты
21 июля 2025 г., 12:58
Примечания:
вычитывалось, но возможны ошибки, пб открыта
Merciless memories They're ringing on so unforgivingly They show no intent of letting me go free And if I close my eyes And try to drown them out, they only grow They're closing in and far away, you laugh
AmaLee - Rain
//___||___\\
Нормальные смеются, когда смешно. Когда товарищ тонко пошутил, а ты понял. Когда видишь забавную ситуацию. Когда вспоминаешь, каким глупым раньше был. Когда угодно, но не сейчас. Не сейчас, когда мир буквально рассыпался, развалился на мельчайшие куски, едва ли давая разглядеть что-то стоящее. Не сейчас, когда ты - это пыль, гниющий труп, поедаемый червями, несмотря на то, что ты дышишь, видишь и даже что-то отдаленное осознаешь, ты - труп, волочащий даже не жизнь, не существование, а бытие. Ты просто есть, просто прогнил до самых кончиков пальцев, в голове нет ничего, в ней удивительно приятная пустота. Нет ничего, что могло бы отвлечь от бессмысленного разглядывания пейзажа. Мир хрупкий и абсолютно бессмысленный, нет смысла переубеждать. Удел таких как ты - лежать на расстоянии двух метров под землей вместе с остальными, а не ехать туда, откуда не возвращаются никогда нормальными уже точно. они мертвы.//___||___\\
Когда во сне приходит тьма, я снова ищу тебя В лицах прохожих чужих, когда-то все же родных Их давно уже рядом ведь нет, но катится мне же во след Прошлое камнем в груди, чужой среди своих
polnalyubvi - чужой среди своих
Проходит день, проходит два, минуют недели и месяцы, а Миша все еще просто есть. Он не умер, не заболел ничем, что могло бы его убить, хотя один случай уже был. Вот бы это был он. Он свыкся со своим положением, с тем, что фактически ест раз в день, а когда ест - то какие-то помои, а не полноценную еду, хотя вкуса он все равно не ощущает, так что не критично. Кто-то из сожителей уговаривает его покупать себе чай, мол так жизнь здесь ощущается в разы лучше. Не то, чтобы Миша был хоть сколько-то склонен в это верить, но чай действительно покупает, пьет и ощущает удивительное ничего, даже не вода, просто что-то. Просто жидкость. Миша силен. Был уверен в этом, по крайней мере. На каторге оказывается, что вообще нет, с другой стороны, его это особо и не волнует. Миша каким-то образом получил право заниматься банальным перетаскиванием камней из шахты к месту сбора вместе с другими тремя калеками. Миша не помнит их имен, да и не то, чтобы в этом был хоть какой-то смысл. Смысла в целом нет, а люди просто пытаются скрасить страшное существование, в котором они когда-нибудь умрут, перестанут существовать. Человек вообще существо забавное, берет у мира все, особенно у природы, но так не хочет возвращать это «все» обратно, до чего же жалко на таких смотреть. Миша другой. Миша не боится смерти. Миша мечтает о ней последние полгода. Потому что без него смысла во всем этом нет. Ложка, с помощью которой он ест, удивительно тупа, даже при сильно желании максимум, что можно сделать - оставить синяк. С металлической кружкой и тарелкой так же. «Вот это они заботливые, не хотят, чтобы ты умер, крепостной». Миша реально крепостной и пытаться переубедить его в этом - все равно, что разговаривать со стеной. Потому что Мише плевать так же, как и стене, он не ответит, проигнорирует и пойдет дальше, слушая, как его прошлое продолжает преследовать его. Миша еще не сдался. Пока что нет. Миша все еще посылает «Сергея» куда подальше или просто игнорирует. Разговаривать с призраками не лучшая идея, особенно если ты отвернулся от бога. Миша перестал обращать хоть какое-то на внешний вид этого «Сергея». Плевать на метку на шее, как от петли, плевать на кровавые руки, плевать на разодранный мундир. И тем более плевать, что Сережа перед смертью выглядел точно так же. Он не знает, ради чего просыпается каждое утро, ради чего отрывает мешок с костями от кровати, ради чего идет и работает, ради чего послушно следует правилам. Потому что как такового смысла во всех этих действиях и нет. Нет ничего, что могло бы объяснить то, что он делает. Это даже не привычка, которой следуешь, потому что уже по-другому не можешь, и не рутина в полном понимании, Миша еще не свыкся со смертью Сережи, все еще игнорирует «Сергея» и ищет способ встретиться с ним по-настоящему. Миша не имеет представления о том, насколько сильно их «восстание» пошатнуло общество, насколько сильно изменило представление людей о незыблемости самодержавия. Честно? Ему абсолютно плевать, что там их восстание сделало с обществом, будем честны. Ему не плевать лишь на то, что Сережи нет, никогда уже не будет. Это осознание не просто ест его последние полгода, оно буквально пожирает его, разрывает, откусывает куски его вменяемости, которая по какой-то идиотской причине все еще с ним, все еще в состоянии выдавать осознанную мысль, не то, чтобы они были сильно разрозненные, его мало что заботит уже, а если бы и заботило что-то кроме его бытия, как мешка с костями и желания поскорее оказаться в удивительном и прекрасном нигде, рядом с ним, с его Сережей, а не этим жалким подобием. Мама старается ему писать хотя бы раз в месяц, а Миша отвечает, но не потому что хочет, нет, он вообще мало что хочет, он пишет ей, потому что обязан писать, потому что все еще любит ее, где-то там, в глубине души, где-то там, где остатки чувств и сентиментальность еще не сгнили окончательно, там, где Сережа все еще жив, там, где мир еще не рухнул окончательно, там, где он видит мир цветным, красивым, а не серым, грязным, давно мертвым. По какой-то неизвестной причине к нему относятся хорошо, возможно, потому что большая часть каторжан здесь - это его бывшие соратники, которых сослали в это прекрасное никуда так же, как и его самого. Пистолет у него забрали, а пытаться отобрать его у офицеров себе дороже, как бы Миша не хотел умереть - медленно умирать от побоев хуже, чем просто быть, и еще хуже, чем нормальная, быстрая смерть. У него образовываются мозоли. Вполне закономерный исход, особенно, если не забывать, что он стал крепостным, он видел такие же, только грубее у других крепостных раньше, дивился им, когда был маленький и не понимал почему. Почему мир так жесток к людям, почему одних считают людьми, а других нет. Теперь ему на все эти вопросы глубоко плевать, они его не интересуют, и не то, чтобы должны, кто он такой, в конце концов? Просто мешок с костями, у которого все еще есть имя и прошлое, что-то для него столь далекое и едва понимаемое. Мир - странная штука, жизнь - еще более странная. Досюда почти не доходят газеты. Не то, чтобы ему действительно интересно, что там пишут, но они позволяют хотя бы на миг забыть о том, что окружает его. Забыть, что Сережа мертв, что «Сергей» находится около него и читает эту же газету, что мир рухнул, что он сам все еще волочит что-то отдаленно похожее на существование. «Сергей» - это не Сережа, но это не мешает Мише в какой-то момент начать с ним говорить, это пугает его, это значит, что Миша сдается, что его разум перестал верить в то, что после смерти они встретятся. Миша проиграл, это ему очевидно, «Сергею», в общем-то, тоже. Мише не все равно, что он сдался, но ему кажется, что это закономерный исход, он должен был сдаться, принять, что он готов к тому, чтобы перестать игнорировать «Сергея», который так до боли похож на Сережу, его прекрасного, любимого Сережу. Он живет в странном мире, сотканном из его собственных страхов и ненависти, из апатии и пустоты, из самообмана и отрицания, из отчаяния и немого крика. В его мире нет ничего положительного, потому что чувствовать себя хорошо равно предать Сережу, а Миша не готов, не готов к этому, не готов к тому, что он жив, а Сережа - нет, не готов к тому, что в мире может быть что-то хорошее и без Сережи, Миша не готов это принять и тем более понять. Это не может уложится в его мирочек примерно никак. Оно не в состоянии поместиться в его голову или то, что ее функции выполняет в таком мешке с костями, как он. Он не помнит, как выглядит его улыбка, не того прошлого Михаила, которым он когда-то был, нет, его улыбка. Он думает, что разучился делать это еще вечность назад, и не важно, что по факту эта «вечность» - не больше года. Миша не умеет жить. Без Сережи, по крайней мере. Жить - чувствовать весь спектр всевозможных эмоций, плохих и хороших. Он настолько привык к тому, что ощущает, что ему кажется, что он не ощущает ничего в целом. Весь окружающий мир не просто серый, это не разные оттенки серого, нет, это черный, который просто вымылся в блеклый серый, который пройдешь и не заметишь, в тот блеклый серый, которым стала его жизнь. Кто-то из его бывших товарищей предлагает отметить восстание на Сенатской площади. На ровно год для всех это было чем-то неправильным, но теперь, летом, особенно, когда близится дата смерти Сережи и остальных, остальным кажется это правильным, Мише плевать, ему уже давно плевать на это все. В то же время ему больно, что Сережи нет рядом, что нет возможности разделить этот момент с ним. Каким-то образом бывшие соратники сумели договорится, чтобы им принесли не просто чай, но чай с кубиком сахара. Мише чай с сахаром кажется противным, но он слишком устал, чтобы спорить, поэтому этот кубик просто съедает, не кидая в чай. Зачем-то они пьют не просто за их дело и уже мертвых, но за самого Мишу, и он не представляет почему. Он никогда уже не поднимет восстание, не поведет людей в светлое будущее, он сгниет здесь, в этой глуши, так и не увидев что-то похожее на могилу Сережи. Рядом с ним стоит «Сергей», и Миша не знает как реагировать, не знает как послать его подальше, чтобы «Сергей» не вернулся хотя бы до следующего дня, но Миша в обществе, или в том, что на него отдаленно похоже. «Сергей» же, кажется, наслаждается этой дилеммой, с удовольствием поглощает каждый ее момент, пытается утопить Мишу в этом моменте, разодрать его, кинуть в ближайшую выгребную яму, засмеяться в лицо, выстрелить прямо в сердце. Все это - «Сергей», что-то отдаленно похоже на то, чем оно было при жизни, даже не чем, а кем, Сережей. Миша отчаянно хочет перестать быть, но ему вечно мешают всякие обстоятельства и не то, чтобы он был им рад. «Сергей», а «Сергей» ли? отчаянно ищет диалога с Мишей, и никто не в состоянии понять зачем, потешить свое непомерное эго, рассмеяться над ним, потому что он пуст, не способен отвечать или еще по какой причине, Мише не понятно, у Миши стабильно складывается ощущение, что мысли натурально вытекают из его мозга, остаются вязкой жидкостью на всех поверхностях, до которых он может дотянутся, это все странно, непонятно и удивительно пусто. К ним на каторгу периодически захаживает кошка, очевидно бродячая, ничейная, но удивительно ласковая, а Миша и не против. Это единственное живое существо, которые не видит в нем ничего, что бы связывало его с прошлым, этим тягучим прошлым. Кошка милая и рыжая, но не яркая, а даже больше в коричневый оттенок. Она не кусается, а только мурчит и ластится, и Миша пропадает в этом безмятежном ощущении, пытается в нем утонуть раз и навсегда, потому что хорошо, потому что не надо думать, потому что «Сергей» не тревожит его, когда она рядом. животные чувствуют материи лучше, чем люди, могут видеть то, что не могут эти самые люди, могут отпугивать нечистые силы «Сергей» не появляется рядом с ним, когда она рядом, и Миша готов отдать все, лишь бы так и оставалось, лишь бы «Сергей» наконец исчез из его бытия, из всего того, что его окружает. Кошку, не сговариваясь, начали называть «Сеня» или «Сена», и, казалось бы, Миша должен ощущать что-то по этому поводу, но ему плевать, этой кошке идет это имя, Сена, красиво ложится на ее шерсть, замечательно отражается в блеске зеленых глаз. Он не знает, что с ним происходит. Не имеет представления от слова совсем. Ему не просто плохо. Миша чувствует, как задыхается, как не может вздохнуть даже едва заметный глоток воздуха. Ему плохо. Он не может дышать. Глаза кажутся не просто тяжелыми, натурально оловянными, не поднимаемыми. В них расплывается все: руки, плед, стена. Он пытается подняться, но что-то его буквально приковало к этому жалкому пледу на полу, изображающего спальное место. Он хочет поднять руку, схватить что-то, но не может, тело не слушается своего хозяина, игнорирует любой приказ отдаленно похожий на отчаяние. Миша в отчаянии. Он не может шевелится, нормально дышать, а перед глазами медленно вырисовывается чья-то фигура. Миша не знает, чья она, не представляет у кого даже в теории может быть так оторвана голова от тела, оторвана не до конца, как-то она все еще держится, висит на чем-то, а Миша не знает на чем. Ему хочется орать, в он не может, никак. Вообще. Все его тело сдавленно, придавлено к полу, придавлено чем-то не просто тяжелым, а чем-то, с чем не может совладать даже табун лошадей, даже сам господь бог. Миша слышит смех, и ему страшно понимать, чей это смех, потому что он не похож ни на что, что он когда-либо за свою не самую долгую и не самую радужную жизнь видел, а видел он многое. Существо, не человек, подходит ближе, садится на колени около Миши, и улыбается так, как не способен никто. Это не улыбка, полноценный оскал, у этого нет глаз, две впалые дыры вместо них, но это не мешает ему «смотреть» точно Мише в глаза. А Мише страшно, страшно, что он умрет так, неправильно, не так быстро, как он бы хотел, от чего-то, что не является хотя бы человеком. Рядом Миша улавливает свечение и он не знает, что это за свечение. Существо пугается и растворяется в считанные секунды, в свет вырисовывает фигуру, фигуру Сережи. или «Сергея»? Мише, в общем-то, плевать, главное - он рядом, может отпугнуть любую нечисть, и Миша стремится улыбнуться, и у него получается, впервые искренне, впервые за время, проведенное здесь. спасибо, Сережа Ему плевать, если это все-таки Сергей. Сейчас это не так важно, не может помешать ему наслаждаться этим мигом, ловить его каждый момент, наконец, пожить хоть пять минут, хоть полчаса, но пожить. Как человек, а не мешок с костями.//___||___\\
You do it all for my own protection You make me feel like I'll be okay Still, I have so many questions
Three Days Grace - Fallen angel
По какой-то неизвестной для Миши причине Сергей после той ночи стал вести себя то ли адекватнее, то ли добрее по отношению к нему, а Миша не знает почему, представляет слабо. Сена тоже стала относится к Сергею проще, все еще его явно не любит, но послушно терпит его присутствие, сам Сергей перестал бояться ее, как было до этого, сидит рядом, хотя и редко. В целом, Сергей стал больше похож на Сережу, и Миша не знает, радоваться ли этому или все же ненавидеть этот факт, желать его буквально разрубить на мелкие кусочки, который человеческий глаз не увидит никогда, ни в жизни хоть кого-то живущего сейчас и того, кто будет жить здесь после. Это ощущается неправильно. Целиком и полностью. Все происходящее здесь неправильно, за эти несколько лет он привык к тому, как ведет себя "Сергей", как на него может реагировать Сена. Он знает, вернее знал вдоль и поперек "Сергея", всегда знал, что будет после любого события на этом свете. Но что-то поменялось. Теперь Сергей реагирует не так, как было, а так, как было совсем давно, при жизни Сережи. Но, все еще, Миша осознает, что Сергей не равно Сереже, они все еще другие, все еще реагирует по-другому, похоже, но не до конца, словно он неудачный подражатель, которому, по неизвестной причине, Миша верит. А почему, зачем, ради чего, он не знает. Но в этом самообмане привычно жить. Словно так и должно быть. Словно мир не рухнул, не рассыпался в труху, словно Миша все еще живет. Он поседел. Конкретно так и основательно. Это странно, потому что ему все еще даже тридцати нет, а здесь не просто пара седых прядей, а вся копна волос, целиком и полностью. Серебряные пряди выглядят странно и Миша не знает, как реагировать. Сене плевать, кто-бы сомневался, его товарищам тоже, а Сергей говорит, что ему идет. С седыми прядями он выглядит старше, и ему кажется это неправильным. Его сознание не может понять, что он скоро начнет стареть, а не взрослеть, и скоро это станет заметно не только по седым прядям волос. С другой стороны, Миша рад, что смерть все ближе и ближе к тому, кто ее ждет. Мир никогда не был даже близок к понятию «честность», мир всегда жесток, всегда с искрой, всегда с издевающейся улыбкой, возможно, оскалом, а Миша не знает, хочет ли он увидеть, как мир содрогается, как мир уничтожается, прямо как он последние годы, хочет ли видеть, как умирает этот бренный, всеми проклятый мир, в котором так мало смысла. Сергей говорит, что это жестоко по отношению к остальным, живущим на этой планете вместе с Мишей. Сергей признает свою смерть. это неправильно Миша все еще отказывается признавать. Черт знает почему. Потому. Потому, что Сергей не мог просто взять и умереть. Миша сталкивается с странной реальностью, когда понимает: несмотря на скорбь, которая буквально живет во время того, что остальные начали называть «годовщиной», люди начинают испытывать и другие эмоции во время этого события. Почему-то среди них есть позитивные. И он не знает почему. Потому что весь мир сошел с ума, потому что они приняли свое поражение, свое отчаянно паршивое положение, смерти своих товарищей, смерти, Сережи. Миша не в состоянии понять как, как они не тонут в бесконечном потоке сожалений, как они все еще держаться на плаву и находят в себе силы плыть к своеобразному берегу. Миша не понимает, вероятно, не поймет уже никогда. В какой-то момент Миша понимает, что Сергей перестал предлагать ему разные способы смерти, перестал говорить о ней в контексте Миши и его желании уйти в далекое посмертие вслед за Сережей. Теперь это скорее философские рассуждения в целом, не касающиеся конкретно Мишу, но всего людского рода. По какой-то причине Миша не против. Не против того, что Сергей перестал подкидывать ему неосуществимые идеи для суицида, его это наоборот успокаивает, дает странную уверенность в будущем, хотя казалось бы, Мишино будущее предопределено, он умрет на этой каторге, на краю мира, так и не увидев реальной свободы, хоть на секунду сможет узреть то, как умирают остальные, уходя в родную землю. Мише такое не светит даже в теории, нынешний император стал им достаточно рано, чтобы Миша не успел его пережить. Мише и не надо, впрочем. Он хочет увидеть реальность за этими проклятыми стенами хоть раз, но для этого нужно ждать слишком, слишком долго, а он не готов, он хочет покинуть этот мир поскорее, чтобы не видеть эти высокомерные лица, улыбающиеся этому миру и жизни. Жизни, которую у всех них отобрали уже давно, достаточно давно, чтобы люди перестали вспоминать те события с трауром на лице и запивать водкой, чтобы забыть, хоть на одну несчастную секундочку, но забыть. Последнюю неделю идут одни дожди, так что даже Сена, всегда свободолюбивая особа, сидит с ним всю эту неделю в помещениях, подъедает их завтраки, или ловит местных мышей. Мише кажется, что впервые дожди идут так. Так часто, так много, так обильно, так, словно они отражают все чувства, которые живут в его душе все это время. Сергея нет рядом всю эту неделю, и Миша без понятия почему его нет. Просто нет. Миша и не особо против, не испытывает по этому поводу почти ничего, хотя раньше бы радовался, как сумасшедший, сейчас ему скорее все равно. В этот конкретный момент. Его пугает, что он начал забывать, не то, как их вешали, это не забудется уже никогда, это просто невозможно, но свою жизнь до всех этих событий. Раньше, когда он читал письма от матери, то в голове против воли представлялся ее голос, но теперь? Он едва ли может вспомнить его и это пугает. Пугает, что из головы уходят те светлые воспоминания, которые были с ним, которые иногда даже спасали. Пугает, что на место всех тех светлых моментов не приходит ничего. Просто ничего. Да, есть Сена, и Миша любит ее, честно любит, милейшее создание, но на этом все. За это время прошло чье-то детство, а он здесь все еще сидит, живя и не живя одновременно. Мешок с костями. Сена мурчит под его рукой, которая гладит кошку автоматически, без мысли об этом. Это привычка, которая иногда помогает ему, занимает руки от бессмысленных движений. Сезон дождей закончился, а Сергей вернулся, все становится так, как и было до этого, рутинно. Бессмысленно. Глупо. Как обычно. Письма от матери начали приходить чаще, и Миша не знает в чем причина, она не сообщает об этом, а он не видит смысла спрашивать. Миша не понимает ради чего продолжает влачить свое существование, почему все еще думает. Не о чем-то конкретном, в целом, ради чего он все еще жив. Ради чего продолжает говорить с остальными в этой дыре на окраине вселенной. Миша знает, что в любой момент он может сломаться, да что лукавить, уже сломался, под гнетом всего, кое-как способен дышать, да и так, что любой может принять за труп, которым он и является, как незначительная песчинка этой вселенной, да что может быть хуже. Миша не знает, смирился ли он со своей незавидной судьбой или продолжает сражаться за нее, как это было тогда, на Сенатской. Мир странен, как ни посмотри. Сена, кошка пришедшая к ним от отчаяния, как иногда думает Миша, становиться более, чем домашней. Она мурлычет, когда ее гладишь, чего раньше не удавалось наблюдать почти никогда, она спит рядом с ним в его углу, она игнорирует Сергея, она ест с рук, периодически притаскивает ему мышей, спасибо, что мертвых, но и живые Мишу особо не напрягают: бегают и бегают. Хотя раньше этих мышей было явно больше, Сена постепенно их уничтожает. Сергей говорит, что Сена выбрала себе хозяина в лице Миши, и что-то в нем надламывается. Все эти годы ему было абсолютно плевать, что подумают остальные, если он умрет, но здесь… простое животное, которое, кажется, обладает куда большей душой, чем большинство на этом свете. Миша все еще хочет умереть, это не обсуждается, но смотря на Сену, ему становится жалко ее. Банально, но как есть. Она точно не умрет, Миша в этом уверен, но что-то в нем ломается, ломается так же, как когда-то уже сломалось в душе, что-то невыразимое и едва заметное, что-то еле уловимое. в какую-то тяжелую ночь он обещает Сене дождаться ее смерти, чтобы уйти после Почему-то, чем больше проходит времени, тем чаще он начинает замечать взгляды, которые никогда не хотел видеть, в них он видит противную жалость. Она душит Мишу, и он не знает почему, просто это чувство настолько противное, настолько отталкивающее, напоминающее, где он, и что с ним произошло. Он хочет самолично выстрелить каждому из них в голову, потому что раздражает, потому что он не просил жалости ни в каком виде. Потому что они правы, Миша жалок. Иногда вдали, в полудреме, где-то на краю сознания Миша может слышать смех, часто Сережи, куда чаще - Сергея. Миша не знает почему, за что это все происходит с ним, но оно происходит, хочет он того или нет. Потому что мир жесток, мир несправедлив, мир отвратителен. Миша не понимает, почему его “товарищи” относятся к нему нормально, даже хорошо. Они любят его, на каждом собрании, на котором они вспоминают их знаменательное прошлое, превозносят его, зачем, а главное за что он не знает. Вернее как, он понимает, что он среди них всех выделяется сильнее всего. Один из самых молодых, тот, кого должны были повесить, тот, у кого порвалась веревка, тот, кого помиловали, отправив на каторгу. лучше бы убили Он устал жить, конец. Простой и до боли тривиальный, но он, почему-то, все еще жив, все еще бессмысленно топчет эту землю. Не дает червям сожрать себя до конца, бессмысленного конца. В детстве он думал, что доживет до глубокой старости в окружении любящей жены, детей и внуков. Будучи подростком, считал, что все идиоты и он едва доживет до сорока. Будучи юнцом знал, что умрет в ближайшие полгода. Сейчас он хочет умереть поскорее, но уже не может, а его никудышная жизнь закончиться здесь, на краю света, в оставленных вообще всеми местах, так и не увидев того, о чем грезил годы, по ощущениям века назад. Он не знает что такое тепло, яркое, согревающее, заставляющее идти вперед. Он знает, как ощущается тепло от костра, тела другого человека, но тепло, которое можно почувствовать только сердцем? Такое тепло он не знает, иногда может вспомнить, как оно ощущалось в детстве, но знать? Нет. Сейчас Миша может сказать, что согреть сердце неимоверно тяжело, душераздирающе тяжело. Под силу это далеко не каждому и не для каждого. Это сложно, это значит жертвовать, это значит отдавать себя другому, просто так, потому что ты не просто человек в жизни этого другого, но кто-то больше. Сергей следит за ним, и Мише кажется это ненормальным. Следит, чтобы Миша нормально ел помои, которые им предлагают, следит, чтобы Миша спал больше трех часов в сутки, следит, чтобы Миша работал, но не до абсолютной потери пульса, как раньше, следит, чтобы разговаривал с остальными почаще, следит, чтобы он больше говорил о том дне, словно Мише мало того, что он каждую ночь приходит к нему в кошмарах. Сергей не объясняет, зачем он это все делает, в конце-концов, Сергею нет смысла заботиться о Мише. Но он это делает, просто потому что. По какой-то причине Сергей говорит меньше, чем раньше, когда они только приехали на каторгу, но Мишу это, в общем, устраивает. Каждый раз, вспоминая тот день у Миши болит душа, но, как будто бы, эта боль притупляется, не перестает быть отвратительной, душераздирающей, но в какие-то секунды ему кажется, что он готов ее терпеть. Словно Миша смиряется, свыкается с событиями того дня. Словно Миша начал забывать боль, которую испытывал в те секунды, словно сознание пытается убедить его сдаться времени. Сдаться этой великой силе, принять ее ход как должное, как то, что должно произойти в любом случае. На черт знает какую годовщину им выделяют целый один пистолет на всех, хотя, вероятнее, его все же кто-то украл, просто не сознаются, но это пистолет, самый настоящий, пусть три раза сломанный, который не может стрелять даже в теории, но это пистолет, так или иначе. Почему-то его доверяют Мише, но почему он не знает. "Они все еще верят в тебя, как в человека, который выжил, несмотря ни на что, верят, как в человека, который однажды повел их и поведет еще раз", - объясняет ему Сергей, а Миша не верит. Как в него можно верить, как в такой мешок с костями можно серьезно верить, что он спасет их всех, поведет к краху самовластия, он не может, уже не может. Пистолет греет руку, заставляет отрезвиться. Зачем-то Миша периодически смотрит на него. Без цели, просто смотрит, просто потому что может. Миша отказывается смотреть в зеркала, да в целом во все отражающие поверхности, потому что там он видит себя, как бы абсурдно это ни звучало. Там он видит того, кем он стал за эти годы. Трупом. Который зачем-то все еще живет. Ходит, спит и ест. Миша ловит себя на том, что начал забывать, как выглядит Сережа, не Сергей, его Миша видит почти каждый день. Нет, Сережи до всех тех событий, до того момента, когда они проиграли, до того, как Сережу повесили. Он чувствует, что предает Сережу, просто потому что он клялся не забывать, вечно помнить. "Ты не в состоянии в полной мере повлиять на то, что твой мозг забывает, а что нет, тем более, это было столько лет назад". Мише плевать, что там пытается объяснить Сергей, потому что он мог вспоминать чаще, хотя, казалось бы, куда чаще, рисовать в голове чаще. Мысли Миши поддаются логике с большим трудом, даже он сам это прекрасно понимает, даже если не хочет принимать. На следующее утро ему приходит письмо о смерти матери. Он заметил, что в какой-то момент отправка писем прекратилась, но не придал этому большого значения. Что же, она мертва, а Мише абсолютно все равно. Ему что-то говорят товарищи, сожалеют ему, но как же ему самому все равно, умерла и умерла, он все равно не знает, кем она являлась в последние годы жизни, он не знал эту женщину, хотя знал, что это его мать. Но на этом все. Миша не представлял, чем она занималась, чем жила, в письмах она об этом особо не говорила, а он никогда и не спрашивал, ему было все равно. Когда-то он плакал о том, что его матушка могла умереть, но его мать теперь мертва, а он сам не испытывает ничего по этому поводу. вечером письмо идет в печь От того, что мать умерла в его жизни почти ничего не меняется, только теперь он тратит на пять минут меньше в месяц на чтение писем, а это едва ли имеет значение в отношении многих лет. Ему говорили, что Бог бессмертен, только какой смысл в этом бессмертии? Жизнь до боли в зубах скучна, несет очень мало смысла в себе, едва ли воодушевляет, может, только если быть слепым, но не в прямом смысле, хотя, если смотреть так, как это делает Миша, может и в прямом. Миша думает о том, что хочет сделать веревку из того мешка, на котором он спит уже черт знает сколько лет, Миша не в состоянии считать да и не то, чтобы действительно хочет. Хорошо, Миша банально заебался волочить свое существование, он держится исключительно ради Сены, потому что обещал, потому что по-другому не может, Сергей считает, что его мысли не имеют смысла, потому что то, что является мешком, порвется за секунду от минимального давления, поэтому не стоит и пробовать, потом спать на рваном такое себе. Поэтому Миша не вешается, хотя хотел, хотя хочет. Пистолет все еще лежит под полами мешков, которые есть на нем, он каким-то немыслимым образом успокаивает его, но Миша не представляет каким, просто знает, что пистолет иногда создает иллюзию безопасности. Миша не просто хватается за это ощущение, едва заметное, он может что-то делать исключительно из-за этого еле уловимого чувства, эфемерной безопасности, которой на самом деле не существует вообще ни в каком виде. Но Мише все равно, уже давно, в общем-то, поэтому он держится за этот флер, как за соломинку, пока сам находиться по шею в болоте. В болоте обычно тонут достаточно быстро, а Миша находится в этом болоте уже много времени и все не может утонуть, и он сам едва ли представляет почему. Почему его все еще держат в живых, хотя, если быть честным, даже он знает, что сам себе не дает умереть, не дает рассыпаться, что странным способом держит его живым, возможно, Сергей, возможно, обещание Сене.//__||__\\
Oh girl, how can I speak with you? If you could hear my secret Now I really want to talk
Hiroyuki Sawano - I want to know
Миша заболевает. Он должен радоваться, но не может, болезнь высасывает из него все силы, ему тяжело говорить, тяжело дышать, тяжело есть, просто тяжело. Он впервые не хочет быть больным, ему нужно существовать еще пару лет, он обязан. Сергей говорит, что его реальные шансы выбраться не так уж и велики, Мише все равно, он выберется, просто потому что может, просто потому что обещал, потому что не может по-другому. Товарищи уже его поминают, а он хочет смеяться, да не может, горло болит и саднит так, словно оно буквально рассыпается, но ему все равно, он не собирается умирать сейчас. Должно пройти еще какое-то время. Сена проводит с ним буквально все время, постоянно лежит рядом с ним, на нем, а он не против, к своей печали отмечает, что кошка начала седеть и не видит в этом ничего хорошего, хотя должен, он же освободится. Сена всегда была ласковой, но теперь она словно постарела и подобрела, хотя, казалось бы, куда больше. Мише страшно. Абсолютно страшно. Что она стареет, что она уйдет в относительно скором времени. Это неправильно, свет не должен уходить, просто не должен, это неправильно, это несправедливо. - нет, Сена, я не оставлю тебя, даже не думай. Спустя два дня его что-то отпускает и ему становится лучше. Сена перестает сторожить его сутки напролет и периодически выходит побродить по каторге. Ее здесь любят вообще все, включая солдат, она ласкова ко всем, но к Мише питает какую-то особенную нежность, словно нашла в нем родственную душу, а Миша не против, он рад ей и любит ее, потому что она является светом, потому что не может по-другому, потому что без нее падет, хотя, казалось бы, ниже некуда, а нет, возможно и даже можно. Миша гарантированно упадет ниже, как только у него появится возможность, от которой его пока ограждает Сена, едва уловимо, но он чувствует ее защиту, каким образом? Сам Миша вряд ли сможет ответить на этот вопрос, а Сергей вполне может, но есть ли в этом смысл? Не лучше ли остаться в мирном неведении, в котором неизвестно, что же не так, когда не так вообще все. Мишу напрягает, уже не пугает, что он свыкается со своей ситуацией. С тем, что ему влачить свое существование в этой дыре еще неизвестно сколько лет, он привык к этой мысли, она его постоянно терзает, в каком-то смысле ест, но она не заставляет его беззвучно орать, прося у вселенной забрать его поскорее. Он просто привык к этой идее. К тому, что его существование будет еще долгим, что он, видимо, страдает за остальных четверых, пока те лежат в могилах уже много времени, Миша все это время существует. Существует достаточно долго, чтобы прочувствовать это за пятерых. Возможно, так и должно быть, возможно, он считает это справедливой ценой за оборванную веревку, возможно, он принял эту идею, как истинно верную. Сергей его размышления никак не комментирует, а Мише и не надо, ему просто все равно на то, что скажет Сергей и это удивительно. По-настоящему удивительно. До этого, все эти годы его волновало, что думает Сергей, что он говорит, негативно или позитивно он относится к тому, к чему все это время катится жизнь Миши. Теперь же ему абсолютно плевать. Пусть думает, что хочет, его это не волнует. Волновало бы, хоть на долю, если бы это был Сережа, но это не он, а Сергей, что-то одновременно Сережей являющиеся и чем-то поразительно далеким от этого. Возможно, даже слишком далеким. Миша все еще помнит «Сергея», и вот это было по-настоящему далеко от Сережи, Сергей же… Сергей хотя бы пытается быть на него похожим, а Миша и не против жить в этой иллюзии, в которой он иногда видит его, Сережу. Сергей куда больше похож на того Сережу, которого Миша видел давным-давно во время того, как их брали императорские солдаты. Есть пара ран, огромные синяки под глазами, но нет той огромной раны на шее, нет той сумасшедшей улыбки, нет ничего того, что бы напоминало бы тот жуткий момент, когда все, абсолютно все, свернуло не туда. Почему? Миша не сможет дать ответ на этот вопрос в той форме, в которой он бы хотел даже через года и, может даже, века, просто не сможет, уже никогда. Да и не то, чтобы в этом вообще был смысл. Ему, вроде, и так нормально. На каторге не происходит ничего интересного, не то, чтобы до этого было очень увлекательно тут находиться, но сейчас от этой тоски Миша хочет только сильнее забраться в петлю. Словно над каторгой нависло облако тоски и отчаяния, очень тяжелое и не сдвигаемое. Это облако едва касается их всех, но ощущается так, словно придавило конем. Мише тошно смотреть на этот пейзаж, потому что он видит его уже кучу лет, и еще столько же будет видеть. Пейзаж абсолютно однообразен, единственное, что меняется - дыра в земле, из которой они вытаскивают уголь. И все, больше ничего. Он не помнит точно, когда последний раз видел хоть что-то новое на этой каторге, даже их сторожи не меняются годами, даже в какой-то степени сдружились с пленниками этого места, хотя эти сторожи тоже пленники этого места, просто потому что тоже волочат, но не свое существование, а жизнь здесь. Их сюда отправил царь-батюшка. Чем молодые люди это заслужили? Никто не знает, даже они сами. Миша смотрит на Сергея и не понимает. Не понимает, почему именно таким образом прошлое рядом с ним стоит и смеется, почему Сергей вообще есть. Это можно считать одним из самых часто задаваемых вопросов, всплывающих в его голове уже какой год. Понятное дело, Сергей есть, в том плане, что он существует. Не может не существовать, слишком похож на что-то, кого-то реального, пусть и мертвого уже долгое время. Миша старается, но не может до конца отсоединить Сергея от Сережи, они точно похожи, Сергей очень старается, в конце-концов, Мише привычно жить в иллюзии того, что Сережа или что-то похожее на него даже спустя годы после смерти есть рядом с ним, ему привычно это присутствие Сергея, он не ненавидит каждый момент времени, когда он рядом. Он, возможно, мог быть Сережей, но Миша не знает, есть ли смысл мечтать и даже думать об этом. Вдруг, «Сергей» вернется, вдруг, все станет хуже, хотя казалось бы, куда хуже? Хуже некуда. Уже давно. А может это лишь самообман, чтобы убедить давно не в полной мере ясный разум в том, что все может наладиться, что все может стать хоть на едва видимую чуточку лучше. Миша не соответствует вообще ничему. Вот совсем. Он совсем далек от своих каторжников и куда с большей охотой поговорит с Сеной или даже Сергеем, чем с ними. Он моложе большинства из них, но волосы седые настолько давно, что они буквально срослись с ним, делают старше его итак не самого лучшего возраста еще лет на, наверное, пять. Большинство все еще верит в то, что они смогут свергнуть самодержавие, Миша уже ни во что не верит. Смысла мало, а если быть совсем точным - его нет. Просто нет. Миша все еще спит в своем углу в мешке, еще более отдаленно напоминающем спальное место, чем годы назад, когда он только приехал, а ему все равно. Просто. Все равно. Другие по несколько раз за это время бегали за новыми, зашивали что-то, писали прошение, просто вздор. А Мише все равно, хотя ему несколько раз предлагали заменить, другим же меняли, зашить там, что-то еще сделать. А Мише… а Мише и так нормально, ни хорошо, ни плохо, просто нормально. Может ли он жить лучше? Да, сто процентов, но ему все равно на то, как он живет, а Сена не жалуется, Сергей не комментирует, и Мише достаточно. Просто достаточно. Всего в этой жизни. Он по горло сыт всем тем из-за чего здесь и оказался, не видит смысла рассуждать об этом больше необходимого. Он существует? Все еще непонятно зачем, но существует. ради Сены Твердит ему сознание, и оно право. Ради Сены он все еще держится, все ради нее, он ей обещал и постарается сдержать хоть одно серьезное обещание - это. хоть что-то в своей жизни он должен сделать правильно Когда-то ему твердили, что в его руках может лежать судьбы миллионов. Всех тех, кто живет на территории огромной и необъятной России. Как оказалось, ему нагло соврали, хотя и он сам хорош, поверил в этот весь бессмысленный бред, пришел к выводу, что это так - он особенный, другой, лучший в чем-то. Но это не так, он вообще не лучше всех тех, кто находится здесь с ним, возможно, он даже хуже, потому что чуть не умер тем летом. На улице опять дождь, как-то часто начал он капать, не всегда это ливень, размывающий и так не лучшие «дороги» этого места, чаще это моросящий дождик. Тот, который не всегда заметишь, находясь на улице весь день. Такой дождик капает минут по пятнадцать и прекращается, озаряя место ярким солнечным светом. кто-то говорит, что такое не к добру Миша подсознательно, конечно, решает забыть об этом. Он сам не знает почему, на душе тяжело и он не может внятно объяснить почему. Просто не может. На душе лежит камень, но он другой, отличается от того, что есть уже столько лет. Он не просто тяжелый, он в какой-то степени липкий, мокрый, отчетливо мокрый, и Миша не знает, как описать это точнее и уж тем более, как понять. Хотя он пытался, не смог, очевидно, а ближе к ночи к нему пришла его Сена, доверительно забралась на грудь, легла и начала мурчать. Громче, чем когда-либо. Миша шепчет ей что-то, что сам не может разобрать до того момента, когда он отключается, механически продолжая ее гладить даже сквозь сон. Спит он по меньшей мере странно, он спит поверхностно, отдаленно осознает, что он на каторге, но спит, не может открыть глаза или пошевелить хоть какой-то частью тела. Он спит и не спит одновременно, и его это пугает, пугает в самом сне, хотя это и не помогает ему проснуться. Сон ощущается вязким, словно он плывет сквозь болото, которое только тащит его дальше, глубже в прекрасное, но абсолютно отвратительное никуда, впервые ему не хочется оказаться там, впервые это кажется чем-то слишком неправильным. Впервые он мечтает пробудиться от этого кошмара, впервые он не хочет умирать, что-то тянет его назад, к поверхности, к осознанному бытию. Впервые он хочет увидеть лицо Сергея еще раз, понять, что это все реально, что он не сошел с ума окончательно. Ранним утром он все-таки продирается сквозь сон, буквально всплывает наружу, на поверхность, туда, где есть воздух, намек на реальность. эта реальность бьет его по щеке так отчетливо, что Миша даже отшатывается Сена все еще лежит на нем, кажется, даже не сменила позы, и Миша не удивлен этому, он удивлен из-за другого. когда он просыпался, Сена всегда вскакивала и ластилась Сейчас же нет. Она так же лежит. Свернувшись в маленький комочек, уткнув морду в его ладонь. Она просто лежит. Мише кажется, что она стала даже меньше, чем была. Сена не двигается Миша опасливо поднимает ладонь, чтобы погладить ее по голове. мало ли получится вдруг это просто продолжение того сна Но Сена не реагирует. Никак. Она продолжает лежать в той же позе. Более того, Сена холодная, неприятно холодная. Не так, словно это просто утренняя прохлада, нет… нет… эту прохладу Миша знает слишком хорошо, слишком часто он сталкивался с ней на своем жизненном пути, слишком часто он чувствовал эту прохладу тел. Он знает, что это такое. Сена уже не встанет никогда, никогда не сможет мурчать, пока он ее гладит холодным зимнем вечером, не будет с радостью уплетать то, что ей предлагают каторжане, она больше никогда не посмотрит на него своими пронзительными глазами, она больше никогда не сможет попить воду из лужи, чтобы потом демонстративно пойти пить ту, что ей предложит Миша, больше никогда не зашипит на Сергея, больше никогда не будет бегать за Мишей весь день, просто потому, что до этого она была неизвестно где два дня. Никогда. Это слово звучит неправильно, так, как не должно вообще звучит слово. Но это слово существует и его использует. И Миша не знает почему или скорее за что. Миша хочет орать, кричать, рвать на своей голове волосы, лишь бы как-то притупить невыносимую боль, которую он чувствует сейчас, боль, которую протянет до конца своих дней. Он прижимает уже давно холодную Cену к себе и не верит, не может верить в то, что это все реальность, что это конец. Бесславный, бессмысленный, пустой, едва уловимый. Это конец. И никто не в силах это изменить, даже чертовы боги, если бы они существовали. Голова Миши пустая. Но это не та пустота, о которой он мечтал, это совсем другая пустота, та, что образовывается от великого горя, от великой разлуки, от великой потери. А Миша сейчас потерял не просто кошку, даже звучит глупо, но часть своей души, часть своей семьи, часть себя. И Миша не представляет, как он собирается волочить свое существовать без нее. Он когда-то, годы назад, пообещал ей, что не оставит ее одну, но теперь, когда именно он сам остался один, он не знает, как жить. Он не знает, он едва ли вспомнит, как было тогда, когда он только здесь оказался, так что прошлый опыт не спасет его и не направит. Миша держит пистолет в своей руке, отчаянно дергает за курок, но он не отвечает, слышен лишь глухой звук механизма. А Миша хочет выстрелить, хочет стать пустым мешком, которым он и являлся все эти годы. миша хочет умереть Он думал, что давно разучился плакать и стал черствым, но, как оказывается, никогда он не становился таким. Просто он давно не терял часть своей души. просто он не знает, как дальше быть Он рыдает, как когда-то давно, в далеком детстве, когда он жалел всех и каждого, но в первую очередь себя. Сейчас ему плевать, что скажут каторжане. Сейчас ему плевать, что происходит с Сергеем. Ему просто плевать. Сейчас существует лишь он и Сена, вернее, тело Сены. Реальной Сены там нет, уже несколько часов, если Миша точен, а в этом он будет точен настолько, насколько только может. Какие-то идиоты подходят ближе, но Миша не утруждает себя тем, чтобы смотреть на них, на этих безмозглых свиней. Есть только он и Сена, остальные могут исчезнуть из мироздания, ему плевать, ничего в его жизни не изменится глобально от исчезновения этих идиотов. Идиоты пытаются что-то сказать, но он огрызается и кричит на них, а что кричит - неизвестно даже ему самому. Лишь бы они заткнулись, лишь бы ушли в никуда и никогда оттуда не возвращались. Лишь бы боль прекратилась, лишь бы лезвие перестало резать его сердце на мелкие, ювелирные кусочки, лишь бы мир остановился, только ради них двоих. Лишь бы время пошло вспять. Лишь бы все было по-другому. - Ты доволен, бог?! Доволен тем, как я страдаю за свои «грехи», за покушение на того, кому дал ты право править?! Миша не знает, кричит он это, или говорит лишь в мыслях, но легче не становится, становится только хуже, хотя, казалось бы, куда хуже. А можно хуже. Всегда можно. Миша всю свою жизнь медленно проваливается все глубже и глубже, все ближе и ближе к заветному ничему. Он чувствует чью-то грудь, которая прижимается к его спине, чувствует чьи-то руки, которые касаются его груди и доверительно обнимают, кладут голову на его плечо. Миша не слышит и слова, даже дыхания, но знает кто это, знает, что он делает. Так умел только он, только Сережа, только он мог так поддержать, утешить, спасти Мишу от самого себя, только он мог знать, что сделать, чтобы Мише стало хоть на едва заметную чуточку легче, только он может, не сказав и слова, спасти Мишу от его мыслей, только он может понять то, что он чувствует сейчас. - Сережа, ты знаешь, с Сеной сейчас все хорошо? Ему не отвечают, Мише и не надо, не сейчас, ответ может подождать. Миша не верит в Бога, но ради того, чтобы знать, что с Сеной все хорошо, он готов, готов поверить в то, что что-то выше всех них существует. Он хочет, чтобы это мгновение не заканчивалось никогда, чтобы оно растянулось на миллионы лет, чтобы это тепло было всегда с ним, до самого конца, чтобы мир не рушился еще хоть одну секунду, чтобы он чувствовал, что еще остались те, кто его любят, кто испытывает к нему хоть какие-то чувства кроме безразличия. Слезы противным ручьем стекают по его щекам, но ему все равно, он почти не ощущает их, тело Сены местами мокрое от его слез, но это не имеет значения, не сейчас, в конце-концов, какое значение имеет хоть что-то в этом насквозь прогнившем мире, который разваливается на части, от которых разит гнилью и увяданием, какой смысл мечтать о чем-то большем, если лучше уже не будет никогда, может быть только хуже, и Миша знает, что хуже может быть всегда, даже когда кажется, что ты достиг дна, даже когда создается впечатление, что ты уже пережил худшее в своей жизни - знай, всегда, всегда может быть хуже. Миша хочет, чтобы боль прекратилась, чтобы нож перестал втыкаться и выниматься из его сердца, Миша чувствует головную боль, которая противно давит на череп, у него давно занемели конечности, но какое это имеет значение? Он хотел бы пошевелиться, но не может, тело не слушается его, хотя должно, это же его тело, но оно игнорирует команды сознания и стоит камнем в той же позе, что и до этого. В какой-то момент что-то закрыло ему глаза и он провалился в небытие. что за глупое клише Они хоронят Сену со всеми почестями, даже лучше, чем его «товарищей», но она достойна больше, чем они. Чем все они. Она была чиста, красива и ни в чем не виновата. Миша стоит на могиле дольше всех, почти весь день, учитывая, что они похоронили на закате, потому что именно в это время она любила выходить и гулять, нежась под уходящим солнцем. Миша все еще не знает, что будет дальше, все еще не знает, как дальше быть без нее. Сережа стоит рядом, Миша все еще не верит, что это он не растворился после того утра, а остался, остался вместе с ним, и это единственное, что все еще держит Мишу на плаву, все еще может заставить быть. Сережа молод. На вид он примерно такой же, каким был, когда они только встретились. У Сережи нет тех шрамов, что он приобретёт сильно позже, Сережа выглядит так, словно его жизнь только началась. Мише больно осознавать, что жизнь Сережи оборвалась много лет назад, и никто уже это не изменит. Сережа выглядит неправильно на фоне Миши, человека, которой по виду пережил лет сто, если не больше. Сережа реален, а Миша все еще не знает, как это правильнее воспринимать, он думал об этом миллионы и миллиарды раз, но теперь, когда эти мысли стали реальностью, он не знает, как реагировать, как воспринимать это, как разговаривать с Сережей, в конце-концов, они не разговаривали уже столько лет, умеет ли Миша до сих пор вести с ним диалог? Сережа шутит, что Миша умел это с рождения, но можно ли этому верить в полной степени? Миша не знает и вряд ли когда-нибудь узнает. Миша приходит на могилу Сены каждый вечер, каждый закат, это его новый ритуал, без которого он не может уснуть. Он рассказывает ей все, что произошло с ним за день, иногда говорит несусветную чушь, иногда общается с Сережей, это осознание спасает его и греет в даже худших кошмарах. Порой Мише кажется, что он видит силуэт кошки недалеко от себя, иногда чувствует, как голова кошки знакомым образом трется о его ноги. Мише хорошо от этого, от этой иллюзорной реальности, где Сена все еще с ним. В какой-то момент его спросили о том, проиграет ли Россия какую-то там войну за Крым. - Без понятия, а ты что думаешь, Сережа? "Есть ли смысл предполагать вообще? Мы слишком мало знаем". Миша согласно кивает и не обращает никакого внимания на то, что на него смотрят, как на сумасшедшего, потому что они не видят его, Сережу, глупцы и идиоты, пусть думают, что хотят, Мише все равно, он держится за Сережу, как за последнюю линию обороны своего разума, после падения которой он окончательно сойдет с ума. Его начинают сторониться, а ему от этого только лучше. Никто не беспокоит его, не мешает ему, есть только он и Сережа, только они двое и никто больше. Это Сережа, Сережа, он так же говорит, так же смеется, так же жестикулирует руками и так же думает. Это Сережа, вне сомнения, и Миша рад верить в это, даже если это лишь иллюзия, созданная его сознанием. На него косо смотрят вообще все, говорят, что он помешался после смерти Сены, может быть, так и есть, он сошел с ума, просто не признаёт этого, может быть, мир действительно все во лишь выдумка, фальшивка, но в эту фальшивку Миша хочет верить, хочет, чтобы эта была правдой, чтобы Сережа был с ним, хотя бы в последние годы его жизни. Он выполнил обещание Сены, увидел Сережу, в общем, если задуматься, его больше ничего не держит здесь, но он хочет поговорить с Сережей еще хоть немного, услышать его голос еще хоть один раз. Каждый вечер, когда он стоит около могилы Сены и смотрит вдаль, его голова пустеет, наполняется какой-то незнакомой, но удивительно приятной пустотой, которую он никогда не знал до этого, и только сейчас, по прошествии многих лет, он знает, что значит эта пустота, какого это чувствовать ее и не ощущать себя потерянным. Он каждый вечер смотрит на закат, на то, как изо дня в день садится солнце, чтобы вскоре вновь выплыть из-за горизонта. Его перестало пугать то, что жизнь продолжается несмотря ни на что, даже если ты умер или кто-то из близких. Это всего лишь жизнь, каждому дано прожить ее по-разному, Миша свой выбор сделал давно, так в чем смысл корить деревья за то, что тебе, человеку, человечишке, не дано прожить столько же, сколько и им. Смерть - это тоже часть жизнь, ее последний аккорд, последняя сцена в спектакле, последняя страница книги, это все в одинаковой степени есть начало и конец. Конец этой истории, начало какой-то другой. Миша принял смерть как существующую, от нее нельзя убежать, нельзя укрыться, она в любом случае придет к тебе, постучится в твою дверь в один день, и ты не можешь не открыть, ты обязан, потому что являешься человеком, простым и смертным. Люди любят возвышать себя над природой, но, ведь, они тоже часть природы. Люди мало чем в своей сути отличаются от животных. Такие же простые, если задуматься хоть на миг. Миша может чувствовать Сережу. Не просто ментально, но физически. Миша ощущает каждое прикосновение и каждый раз тонет в нем, позволяет себе маленькую поблажку - забыться хоть на мгновения, забыть о том, что окружает тебя в эти секунды. на троне сменился царь Эта новость не делает Мишу счастливым, ему уже все равно на свои давнишние обиды, они мало, что меняют, лишь отравляют его самого. Он ест через раз, просыпается, в общем-то, тоже. Ему приятнее абстрагироваться от внешнего мира и быть только с Сережей, только он понимает его, целиком и полностью, для Сережи Миша, как открытая книга, бери и читай в любой момент. А Миша и не против, он готов быть этой открытой книгой для Сережи, потому что доверяет, потому что по-другому быть не может. Миша знает, бога не существует, бог вообще интересная концепция, если задуматься об этом. Люди верят в бога потому что так проще, не нужно искать объяснения событиям, не нужно бояться смерти, после нее все они обязательно попадут в рай. Люди жестоки, сами по себе, поэтому многие ищут спасения и справедливости в божьих трактатах. А Мише не нужно верить в бога, он и без него не боится смерти и не ищет ответы на вопросы, которыми бы задавалось большинство людей. Жизнь и так не самая сладкая вещь в мире, так зачем омрачать ее вопросами бытия, жизни и смерти и других. Просто, зачем? Это не имеет смысла, если задуматься об этом. Зачем человеку знать, из-за чего идет дождь, образуются облака? Ради чего? Чтобы казаться великими, всезнающими, теми, кому подвластно само мироздание, сам бог, теми, кем они не являются по определению. Миша был таким же, был молодым, пылающим идеей изменить мир, стать выше устоев, которые были образованы царями. Миша не думает, что ошибался в то время, в конце-концов, он еще не знал всего того, что знал Миша сейчас. Лето жаркое, удивительно жаркое, обычно солнце не парит так, словно хочет их сжечь. Сейчас же оно хочет их всех убить, превратить в угли, пылающие огнем. Слишком жаркий день для самого конца лета, но жара есть, печет так, что, кажется, скоро все загорится. Миша к этому дню относится спокойно, но на душе что-то подозрительно скребет, а что - он сам не знает. Сережи нет все утро, и Мишу это пугает, потому что это не в стиле Сережи, уходить куда-то и не возвращаться дольше, чем на тридцать минут. Сережа всегда возвращался быстро. А сейчас его нет. Его нет не только днем, но и ближе к вечеру. Миша не знает, почему его нет, идей вообще нет. Миша волнуется, и это очевидно. Как минимум ему самому. Наступает закат, он начинает что-то рассказывать Сене, а что - сам не понимает, язык заплетается, глаза становятся свинцовыми, а Миша улыбается. Когда он прикрывает глаза и открывает их спустя минуту - то видит два до боли знакомых силуэта. Скоро он полностью погрузиться в то, где сейчас находятся Сена и Сережа, еще совсем чуть-чуть и они будут вместе. в конце-концов, его ничто не держит в этом мире Последнее, что он чувствует - теплые руки Сережи и мех Сены. Михаил Павлович Бестужев-Рюмин умирает на каторге около города N 25 августа 1856 года 26 августа 1856 года император и самодержец всероссийский Александр II провозглашает амнистию декабристам
Примечания:
Спасибо большое за прочтение этой работы!!
