А мог бы быть риелтором

      Голод вынуждает нас на странные вещи. Архивист быстро заметил, что в какой-то момент ноющее в сознании чувство голода перетекает уже просто в лихорадку — точно он не спит которую ночь, точно у него жар, точно он перестаёт понимать, что он и где он. Спасения как не было, так и нет.       Он дал себе… слово? Он дал кому-то и себе тоже слово, что не будет искать людей. Не будет ловить их на улице, чтобы выжать из них последние капли здравого, последние намёки на рассудок; пользоваться ими, чтобы вскрыть их память, надеясь утолить гнетущий вуайеристский голод до чужих страданий, шевелящихся под кожей, горящих ужасом в глазах этих жалких… чёрт возьми.       Избегая людей, он вернулся к туннелям под институтом.       Это было ужасной идеей, но ему нужно было двигаться хоть куда-то. Под землёй его слегка отпускали одни чувства, но прочно захватывали другие — это стало своего рода мазохизмом: надоело дразнить себя старыми заявлениями, сходя с ума в собственном кабинете? Значит, спускаемся в туннели, где мозг переключится на страх преследования, страх чужого присутствия; страх однажды зайти так глубоко, что выход навсегда останется лишь ложным воспоминанием.       В один из худших дней это почти что произошло. И без того малодружелюбные стены запестрели предупреждениями о его скорой кончине, фонарик предательски умер, и он выронил запасную батарею; послышались шаги, он ринулся прочь, расшиб колено и наверняка ударился головой; бежал прочь на ощупь, злорадно отмечая, как легко не думать о голоде, когда, чёрт возьми, страшно.       Кем он себя возомнил…       И вот, спустя, может, полчаса бесполезных метаний в сторону потенциального выхода, Архивист врезается в дверь. Поверхность шероховатого дерева, тёплая металлическая ручка, точно её только что долго держали неуверенной рукой… Хелен. Да, это выход. По крайней мере, один из выходов.       Дверь скрипит протяжно-приветливо.       Он не вспомнит, как отворил её; не вспомнит, как вошёл. Это давно перестало быть удивительным.       Все эти назойливые человечные чувства, туннели, заявления, неопредлённое будущее, страх за таких далёких близких — ну, если так сравнивать… Хелен стабильнее и безопаснее в самом холодном прагматическом смысле — успокаивает себя Архивист, тычась лбом в обивку кресла полевее её колена. Рукой слабо цепляется за кожаный подлокотник — пальцы скользят, он ругается сквозь зубы, отрывая тяжёлую гудящую голову от — глаза не сразу фокусируются на остро очерченном силуэте, любопытно склонившимся к (...)       Хелен складывает ногу на ногу и улыбается ему с ласковым дружелюбием — он не может не улыбнуться в ответ. Хелен перебирает длинными суставчатыми ветвями пальцев, складывая их во всевозможные замки, и из-под её полуприкрытых век сочится такое равнодушное отвращение, точно Архивист не более чем пятно на её пиджаке. Он бы никогда не улыбнулся ей. Она тянет длинные полные крови (?) под тонкой кожей губы в разочарованной гримасе, касаясь ладонью его виска, поправляя его волосы так нежно, точно никогда не касалась ничего более хрупкого — он стучит зубами от холода и остроты ощущения, отмахивается от её рук, но не может их найти — она не отнимала их от своих колен, она его не трогала.       Она эмпатично клонит голову вбок:       — Голоден, Джон?       — Нет, я…       — Так я тебе и поверила. Да ты едва ли шевелишься, — голос сквозит ехидством.       — Просто... заблудился, — Архивист ищет любую причину избавить их обоих от оправданий. Находит. — Вижу, ты... поменяла интерьер коридоров. Под свой вкус?       — О, тебе нравится? Рада слышать. Хелен знает толк в дизайне, — хихикает оно её лицом, щёлкает пальцами, лениво ворочая пространство: бежевый оттенок стен теряет насыщенность вплоть до светло-серого, серый светлеет до тёплого белого, теряет в температуре до голубого, плавно перетекает в зеленоватый; фрактальные узоры плывут по стенам, шевелясь в такт цвету — Архивист повернул голову, чтобы наблюдать их, как наблюдал бы бегущие облака. Пол отделан добротным штучным паркетом — по нему бежит тонкий бежевый ковёр, покрытый геометрическими узорами, непременно провоцирующими писк в ушах. Слышны шаги — звонкие, как по плитке. Зеркала сменяются картинами сменяются фальшивыми окнами сменяются экранами, все в тонких чёрных рамках; каждые футов десять — винтажные медные люстры, увешанные каплями хрусталя. Архивист щурится, утыкается лицом в кресло, чтобы не видеть. Хелен смеётся.       — Это ничего, что наши вкусы не совпадают... И незачем быть таким жалким. Вставай, — приглашает она, хватая Архивиста за плечо раньше, чем он способен ей отказать.       Насилу поднявшись, он садится на крайне неудобный стул, приставленный к большому квадратному столу. Он на кухне: бытовая техника стоит вдоль стены, столешницы отделаны мрамором, тусклые люстры окутывают пространство полумраком; широкие окна в чёрных рамах поглощают лишний свет. В трёх из четырёх стен виднеются дверные проёмы, уходящие вперёд и влево тёпло-белыми коридорами с бежевыми коврами. На столе перед ним пара пустых идеально чистых тарелок, чашка на блюдце, стакан...       — Чай был бы кстати, — тихо выдыхает Архивист.       — Боюсь, это лишь инсталляция, — Хелен смотрит на него из трёх коридоров одновременно, неуютно высокая, прислоняющаяся к дверному проёму. — Знаешь, отражение потенциала пространства.       — О, представьте себе кухню, которая сочетает в себе элегантность современного дизайна и непревзойдённое качество материала, — Архивист вдруг посмеивается, но без энтузиазма, — эта кухня — не просто кухня; это сердце дома, где каждая деталь кричит о статусе и безупречном вкусе…       — Джон! — Хелен прикрывает рукой рот, изображая восхищение. — Из тебя вышел бы прекрасный риелтор! Глядишь, был бы целее... Угораздило же тебя устроиться архивистом!       Улыбка медленно сползает с его лица. Хелен сидит ровно напротив него, покачивая в длинных когтистых руках стакан. Радостно щурит глаза:       — Какая потеря для рынка...       Инсталляция. Фальшивая жизнь, имитация жизни: разделочная доска на столешнице, лежащий подле нож, ни разу не использованный по назначению; распахнутые дверцы шкафов демонстрируют зияющие пустоты внутри, тут и там стоят пустые вазы, висят пустые картинные рамы — всё это так… искусственно. Здесь нет и не было жизни. Глупый осколок реальности, ставший частью желудка чудовища.       Архивист горько смеётся и роняет голову в руки:       — Гм... Это просторное помещение c панорамным видом на самое сердце Лондона оснащено высококлассной техникой…       — А ты разошёлся, — замечает Хелен.       — Мебель выполнена из редких пород дерева и качественной обивки, столешницы — из цельного мрамора, устойчивого к повреждениям, и... и... Сами понимаете, рынок элитной недвижимости в Лондоне не стоит на месте, так что…       — ...Такие предложения не ждут! Подпишем соглашение сегодня же, и кухня вашей мечты, резиденция в пору вашему статусу, ваша новая жизнь — начнутся здесь и сейчас! — заключает Хелен, торжественно поднимая стакан.       Архивист смотрит на неё с долей осуждения, будто не сам начал эту шутку; она быстро и нарочито тушуется.       — Давно я так не развлекалась... — хрустальные лампы гудят и щёлкают, как люминисцентные. — Я лишь хотела привести тебя в место поуютнее, знаешь, приободрить тебя, — Хелен глядит сверху вниз с некоторым даже сожалением во взгляде; Архивист, пытаясь не упускать её из виду, невольно впирается затылком в дверь, — но теперь я думаю, подобное гостеприимство излишне.       — Я бы вполне обошёлся без этого, спасибо.       — Более того, ты страшно меня смутил, Джон — вынудил так выделываться... Ах, как неловко; что же ты ожидал во мне найти?       — Не знаю. Говорю же, я заблудился…       — Пока всеми способами избегал ужина? — смех вертится плохой пластинкой где-то сзади.       — Я не... Хватит лезть ко мне в голову! — в Архивисте вскипает раздражение, в сдерживании которого он и плох, и не заинтересован. — Все отчего-то уверены, что могут читать мои мысли, и что знают, что для меня лучше; я…       — Особенно когда настаивают, что тебе лучше сесть на диету? — голос толкается в уши, резонирует в костях черепа, режет в глазах.       — Да не в этом дело! Я…       — Что ты ищешь за моей дверью, Джон? Неужели поддержки? Неужели кого-то, кто знает наверняка, какого это: испытывать голод?       — Да нет же! Помолчи хоть секунду, я... — но он давится словами и замолкает, закрывая лицо руками.       Спустя пару минут, тянувшихся несколько часов беспокойного сна, Архивист отрывает голову от обивки кресла и смотрит снизу вверх на Хелен: она скучающе барабанит вывернутыми пальцами по двери, впирающейся ручкой в подлокотник.       — На твоём месте я бы ни в чём себе не отказывала, — вздыхает она. — Знаешь же, что это неизбежно. И знаешь, что в этом есть своя доля... наслаждения.       — Не для всех…       — Откуда в тебе столько сил притворяться? С Хелен было проще. Она не такая упёртая, как ты. Легко адаптируется. Легко идёт на компромисс. Не умеет себе лгать, — когти вспарывают дерево, точно оно не плотнее бумаги; дерево звучит как стекло, и царапины затягиваются тут же, стоит им появиться. — Она... сильный характер, не то что ты, Джон. Да, пусть ей и не нравилось так о себе думать.       Архивист поверженно мычит, хватаясь за кресло, предпринимая жалкую попытку оторвать себя от пола. Безуспешно.       — Да что ты знаешь о Хелен, — хрипит он, — думаешь, стоило нацепить её лицо, как ты сразу?..       — Какой же ты грубиян.       — Она не хотела этого... она ненавидит тебя, — он с трудом выпрямляется, впираясь спиной в стену.       — Она мертва, — с удовольствием усмехается Искажение, — и ты говоришь с ней прямо сейчас. Невежливо говорить за своего собеседника, не находишь?       Архивист отворачивается, чтобы не видеть, как оно выворачивает человечески искреннюю улыбку на её лице грязным бесчеловечным нутром, капканом, прикрытым листьями, жадным коридором, виднеющимся за приотворённой дверью. Это не помогает.       — Она перестала... испытывать вину... в какой момент? — пробует он, чтобы отвлечь Искажение.       — Хм-м-м, — это помогает: оно бросает улыбаться. — На какой-то из моих жертв, не помню точно, я не считала. Как-то раз дверь открылась под мостом, и я прервала жалкое существование одной девушки, и... Я подумала, что это хорошо. Мне показалось, я чувствую себя очень хорошо.       — И ничего не предвещало такого... спокойствия? — горящий где-то глубоко внутри мозг Архивиста бросается в крайности.       — Предвещало, конечно. Это лишь один из случаев, тот, который я хорошо помню. Дай-ка мне вспомнить...       Архивист собирается с мыслями и выдыхает. Начинает не своим голосом:       — Что произошло с этой... Чёрт! — внезапно открывшаяся дверь роняет его из коридора в... соседний коридор — с неожиданной силой он бьётся спиной об пол. Но плевать, продолжает говорить через силу, через выбитый из лёгких воздух. — Что произошло, когда ты... Не смей!       Хелен прижимает его к полу, приставив к горлу острые пальцы, надавив; заглядывает ему в глаза, обнажая блестящие зубы.       — Глупый, невоспитанный... Джон. Мы с тобой не в таких отношениях; я не буду тебя кормить, — она лишь поднимает брови, но выглядит исключительно угрожающе.       — Я просто подумал…       — Тц, неправильно подумал. Разве мы друзья? Мне куда интереснее наблюдать, как ты мучаешься, перебиваясь старыми заявлениями, пока не сдаёшься и не ищешь себе жертв, — насмешка быстро становится разочарованием. — Ты исчерпал моё гостеприимство. Ты можешь идти.       Архивисту кажется, он вот-вот задохнётся. Он силится что-то ответить, но слова плавятся в глотке.       — О, нет, я не держу на тебя зла. Я лишь только обижена... Впрочем, не в первый раз. У тебя ещё будет возможность загладить свою вину, — что-то об этом страшно её веселит — она смеётся вполголоса, стискивая на прощание его руку до боли; прежде чем можно заметить, он сжимает в ладони дверную ручку.       Скрипит дверь. В ушах звенит смех. Архивист потирает саднящее горло и выругивается, проклиная себя за очередную глупость.       Отвлекается на мысли о предстоящем ужине тем не менее.