Stop and check your face

      Какой бы светлый образ ни приписывали больницам, в них всегда воняет хлоркой, чахоточным кашлем, пылью на верхушке дверей и преследующим, словно голодный раненый зверь в бреду, который пытается найти крошку еды; не отступающим ни на секунду, чтобы облегчить умы и души, запахом смерти. Он, словно материальный, стучит по холодному кафелю, напряжённым вискам и натянутым струнам нервов. И стук этот вибрирующий, частый, он будто знает свой собственный ритм и не сходит с него.       Первым, что видит Стэн, когда открывает глаза, это полумрак комнаты из-за опущенных жалюзи. Он не пытается вспомнить, кто он такой и где находится, потому что память его никогда не подводила: он ответственный детектив, что попал в больницу после ранения во время сложной операции. Скорее, его удивляет, как такая светлая и просторная палата, в которой постоянно болели глаза, может быть такой спокойной. Тихий писк аппаратов, звуки шагов медсестёр и других пациентов за дверью, тихое сопение рядом — всё это в миг стало таким незначительным, стоило только выключить свет и закрыть окна. Удивительно.       Марш впервые за эти два дня нахождения здесь не чувствует себя паршиво. И если рациональный мозг списывал на таблетки и восстановление после операции, то больное от любви сердце диктует свой собственный смысл, когда мужчина улавливает в воздухе знакомый феромон и натыкается взглядом на вытянутую фигуру. Улыбка против воли ползёт по губам, а рука, всё ещё слабая, падает на тёмную макушку. И Стэну уже хочется начать гладить любимые волосы, развести несколько прядей в стороны, чтобы коснутся горячей кожи, как на него поднимают испуганный и встревоженный взгляд.       — Так ты не спал? — улыбается Марш, хрипя заспанным голосом. Он слабо откашливается, чтобы подогнать немного слюны и смягчить сухость во рту. — А я только проснулся, прости, что ударил.       Стэн глядит на вытянутое, заплаканное лицо и понимает, что ругаться на него сейчас вряд ли будут. Он не знает, насколько похудел сам, но глубину синяков под любимыми глазами и впалость щёк не заметить не может. Словно это не он, а его возлюбленный сперва попал в плен, а потом был прикован к кушетке.       Впрочем, близким всегда будет тяжелее, чем нам самим. Сожаления, переживания, невозможность изменить прошлое и паутина гадкого чувства вины будут гулять от виска до виска даже после, когда наступит то самое «Всё хорошее».       — Ты что, не ел все эти дни? — продолжает мужчина и ползёт ладонью к другой, горячей, что тут же хватается в ответ и крепко сжимает расслабленные пальцы. Но Маршу ничуть не больно. Больно было до нынешнего момента, сейчас он чувствует лишь лёгкий дискомфорт.       — Как я мог есть и спать, когда ты тут… под аппаратами… да ты хоть знаешь, что они мне говорили? Что есть риск, и ты не выживешь… что всё будет напрасно, и они… Господи, Стэн, они удалили тебе часть кишечника, потому что её нельзя было восстановить… ты…       Казалось, что за все эти дни Крейг успел выплакать себе все глаза: и тот день с поимкой преступника, и ночь операции, и десять суток реанимации. И даже когда его возлюбленный пришёл в себя, он не смог ни попасть в палату, ни в принципе находиться в больнице.       Только сейчас. Такер глядит на изнеможённое, немного обросшее, но всё ещё дорогое сердцу лицо, в эти синие, честные глаза и не может поверить, что всё происходящее реально. Ему хочется ущипнуть себя, ущипнуть Стэна, услышать его глупый голос, увидеть, как дёрнутся в недовольстве тёмные брови, и убедиться — это не сон.       И потому его глаза вновь намокают. Слёзы срываются с коротких нижних ресниц, застревают на маленьких морщинках у внутреннего уголка и скатываются, падая, как с обрыва в пропасть, с линии подбородка. Даже если бы Крейг не хотел плакать, он бы не смог сдержать всю ту копившуюся внутри его сердца боль. Просто не смог.       — Ну, теперь я могу быть спокоен, что, если я вдруг стану инвалидом по долгу службы, ты меня не бросишь, — усмехается Марш и ползёт ладонью выше, чтобы убрать большим пальцем новые горячие капельки, попытаться смахнуть их в сторону круг под глазом, провести подушечкой указательного от кривой горбинки до кончика носа.       — Сука, да я тебя ненавижу…       Такер хватается за нежную ладонь своей и падает головой на кушетку, в пространство между плечом и боком Марша. Он кладёт руку возлюбленного на свой затылок и позволяет гладить себя до тех пор, пока не перестают течь слёзы. Крейг не надрывает спины и не корчит гримас отчаяния, он лишь часто шмыгает и топит свои «неуместные нежности», пока голова полностью не забивается радостью от наступившей встречи и любимым, немного резким запахом феромона.       — Крейг, ну я же воняю, — Стэн шутливо закатывает глаза и уже хочет попытаться наклониться, как его припечатывают другой, дрожащей рукой к приподнятой спинке кушетки. — Да всё, лежу-лежу, ты только не нервничай.       — Я сутки напролёт сидел под отделением реанимации, — рычит Такер и лишь сильнее утыкается раскрасневшимся, заплывшим лицом в кушетку, так и боясь прижаться к любимому. — Меня не пускали, даже когда ты пришёл в себя. Я только и делал, что долбил Шелли мозг о том, какое у тебя состояние. Да меня Токен еле отодрал, чтобы я домой поехал и поел…       — Надеюсь, это не было по взаимному согласию: так у меня будет меньше причин начистить морды вам обоим, — парирует Марш, зная, что после этой шутки на него обязательно посмотрят. И он пользуется этой возможностью, чтобы схватить Крейга за подбородок и вновь утереть слезу с его щеки. — Меня привезли сюда уже вчера, но тебя не было. Я не злюсь, потому что весь возможный позор ты не увидел, но мне интересно, почему твоего терпения хватило только на время реанимации?       Такер не хмурится, а лишь пытается вытереть намокшее лицо уже своим рукавом и тянется вперёд, чтобы осторожно обнять любимого за шею. Он дышит мужчине на ухо, пока его слабые ладони спокойно, пытаясь расслабить, бродили по спине вверх-вниз. Никакого лишнего и пошлого жеста, лишь такие невинные, дружеские поглаживания.       — Так почему?       — Я подал в отставку вчера. Стэн, мы оба больше не можем так рисковать…       — Крейг, — Маршу правда не хочется злиться и тем более не хочется раздражённо выдыхать, но он кривит губы и сводит брови у переносицы, смотря на милое сердцу лицо боковым зрением, — я тебе уже говорил, это будет единственное действительно опасное задание, за которое мы с тобой возьмёмся. И я обещаю тебе, что я больше не допущу подобного провала…       — Стэн… мне плевать, нарушил ты своё прошлое обещание или нет. Мы оба больше не можем так рисковать своими жизнями, — и вопреки своим словам Такер осторожно отстраняется, чтобы посмотреть в любимые глаза. Он прижимает к щекам слабые ладони и прячет в каждой из них по поцелую.       — Ты говоришь так, будто ты беременный, — фыркает Марш и… тут же хлопает глазами, когда его любимый поднимает брови от удивления. — Стоп. Ты беременный? Но у нас же не было секса почти пол…       — Потому что зачатие произошло в течку, что была полгода назад. Скорее всего у нас просто порвался презерватив, — говорит Крейг, пару раз медленно кивая, и опускает ладони возлюбленного, чтобы после сжать их своими пальцами. — Я не рассказал, потому что мы тогда вышли на след. Как думаешь, мог я позволить себе лишить тебя напарника и покоя? Ты же понимаешь, что узнай ты обо всём раньше, это стало бы твоей главной слабостью? Как я мог рассказать?       — Да как ты, блять, мог в таком состоянии идти со мной? Крейг, в нас обоих стреляли…       — Я бы тоже не простил себе, если бы позволил тебе умереть. Мне не нужны дети без тебя, как я их воспитаю, скажи мне?       Разные по тону, но такие схожие в своих чувствах глаза неотрывно следят друг за другом. Да, они оба понимают, что не могли поступить иначе. Они потому и выпрашивали разрешение, чтобы курировать друг друга в деле, потому оба не спали ночами напролёт, ища нужную информацию, и вместе нервничали, когда план с поимкой преступника провалился и превратился в договоры с освобождением заложника.       Крейг не хотел умирать так же, как и Стэн. И иногда, чтобы выжить, надо о чём-то умолчать.       — Хорошо, я понимаю, — Марш вытаскивает ладонь из крепкой хватки, сжимает пальцами переносицу и на пару секунд закрывает глаза, пытаясь собрать мысли в кучу, — но меня волнует, как у тебя получилось забеременеть. Ты же сам говорил, что из-за побочек подавителей у тебя упала фертильность. Тебе диагностировали бесплодие.       — Ты помнишь день, когда я рассказал тебе о своём принудительном переводе в другой участок?       Стэн сперва теряется, но, будучи опытным детективом, сразу схватывает, что подобный вопрос ему задают не спроста.       — Так вот, где собака зарыта… да, помню. Я тебе тогда же предложил съехаться.       — Он не был принудительным.       Марш спотыкается в ходе своей логической цепочки и выгибает одну из бровей. Будь он в более здоровом состоянии, подобная новость лишь встала недостающей деталькой в почти готовом пазле, но почему-то именно сейчас картинка не складывалась полностью. Словно… всё было готово, но на глаза натянули плотную повязку.       — В смысле?       — Я знал, что наши с тобой отношения зайдут дальше секса и неловкого флирта, — тянет мужчина и нервно стискивает худую жилистую ладонь своими. — И я заранее попросил перевестись.       — То есть, ты был уверен, что я предложу тебе съехаться?       — Да, — Крейг кивает и немного отклоняется назад, чтобы уткнуться одной рукой в кушетку позади себя. — Не знал, когда именно ты это сделаешь, но по тебе было видно, что тебе мало наших отношений. И по этой же причине, — только теперь Такер неловко отвёл взгляд в сторону, потому что никогда не любил подобные разговоры, — я начал лечить «бесплодие». Я слез со старых подавителей, сдал все анализы и тесты, и из-за того, что я не превышал дозу, мне сказали, что шансы забеременеть у меня есть. Нужно было только время. И правильные таблетки.       — Да, я помню, как мы с тобой из кровати не вылезали после переезда. Господи, это всё было так очевидно, а я понял только сейчас… дай угадаю, токсикоза у тебя не было, а вместе мы не спали всё это время, потому что тебе нужно было скрывать живот?       Теперь глазами хлопает Такер, а после осторожно поднимает подол своей футболки, чтобы показать…       Едва выпуклый, плотный живот. Контуры пресса разгладились, из-за чего линии казались нечёткими. Бока Такера выглядели мягче, но не от лишнего веса. Казалось, что Крейг вообще его не набрал за всё время своего положения.       — Ты меня каждый день видел вот таким… и токсикоз у меня был, просто ты слепо верил, что это от перенапряга. А спали мы раздельно, потому что ты отрубался раньше, и у меня просто не было возможности перетащить тебя с дивана на кровать, сам должен понимать…       Марш хотел бы ответить сразу, но его лицо настолько покраснело от собственной глупости, что открой он сейчас рот, и ничем не будет отличаться от закипевшего чайника. Вместе с паром стыда выйдет свист возмущения.       Стэн вновь хватается за переносицу, но тут же убирает руку, чтобы протянуть её к плоскому животу, ощутить натяжение кожи вокруг пупка, скосить пальцами на мягкие бока, слабо смять их.       — Но почему он такой… — мужчина недоверчиво косится на возлюбленного, словно тот из-за переживаний додумался соврать о чём-то настолько важном, — разве такие размеры для шести месяцев нормальны?       — Просто плод прикрепился к задней стенке, из-за чего живот будет почти незаметен до крайних сроков, — объясняет Крейг и сбрасывает подол футболки. — На самом деле, это ещё тяжелее, чем обычная беременность. По крайней мере, я так думаю, потому что ходить порой было крайне невыносимо. Центр тяжести другой, ноги болят жутко…       — Какой же ты всё-таки… я же надеюсь, мне ты первому рассказываешь? — Марш наклоняет голову в бок и слабо ползёт рукой под чужой футболкой, чтобы подметить другие изменения. Как ни отрицай, а напряжение мышц, мягкость кожи и немного подросшая грудь говорили о многом. Не так много, как могли бы сказать бумажки, конечно, но к ним Стэн обратится позже, когда вновь сможет ходить самостоятельно.       — Прости, но первым узнал Токен… а потом твоя сестра… — Крейг вновь отводит взгляд, понимая, как его признание выглядело в любимых глазах, — и моя мать… я правда планировал рассказать родителям раньше, чем Шелли, но она слишком проницательная, чтобы…       — Господи, я даже не второй… да как ты мог, — злится Марш, но лишь в шутку, и поднимает руку выше, чтобы развернуть возлюбленного к себе спиной и вновь опрокинуть на себя, обнять, прижавшись ладонью через футболку к чужому животу.       — Прости… я правда не планировал говорить кому-либо раньше тебя, но Ток… нашёл результаты с УЗИ и анализов…       — Я надеюсь, ты сохранил все снимки и тесты, — фыркает Стэн, кладёт вторую ладонь на макушку возлюбленного и целует его в шею, рядом с загривком, — потому что теперь я чувствую себя ещё тупее. Столько времени не замечать очевидное…       — У нас была работа, — пожимает плечами Такер и ловит обеими руками любимую ладонь, чтобы и её положить на свой живот, сжать вместе.       — Я подам в отставку, как только восстановлюсь. Постараюсь выйти отсюда раньше, чем тебе назначат дату кесарева. Не могу оставить тебя одного в такой момент…       — И на инвалидность. Тебе придётся подать документы на пособие по инвалидности, — Крейг удобнее устраивается на любимом плече, пока следит за тем, как руки Стэна, перешитые вздутыми венами и несколькими глубокими шрамами, играются с его, то сминая, то рисуя какие-то символы. — И тебе лучше… не подавать в отставку, а попроситься на другую должность… мы не сможем прожить только на пособия по инвалидности.       — Тогда тебе лучше завтра сходить в участок и предоставить им справку о беременности. Уйдёшь в декрет, а как ребёнок подрастёт, займёмся какой-нибудь бумажной волокитой вместе.       Крейг молчит, но выдаёт тихое, немного стыдливое: «Я не подумал об этом», — когда его целуют в чистый, не меченный загривок.       — Да-а-а, сейчас нам предстоят большие перемены. Главное успеть брак до рождения ребёнка зарегистрировать. Только боюсь, свадьба в палате не придётся тебе по вкусу.       — Я… не хочу свадьбу в принципе. Простой росписи будет достаточно. Внесу себя в твой семейный реестр, и не придётся мучиться, какая фамилия будет у ребёнка после его рождения.       — А я бы хотел, чтобы он был с твоей. Не против?       Крейг поворачивает голову на возлюбленного, сталкивается с этими добрыми синими глазами и тяжело выдыхает после, зная, что не сможет даже просто возразить на такую мелочь. Он опускает веки и утыкается носом в любимую шею, чтобы покрепче, словно сигаретой, затянуться таким недостающим все эти дни и наконец успокаивающим именно сейчас запахом.       — Как скажите, шериф Такер.       — Ни к чему такие формальности, шериф Марш, — улыбается Стэн и прижимается сухими тёплыми губами к любимому горячему лбу. — Я постараюсь вернуться домой как можно быстрее. А ты не стесняйся просить помощи у Шелли. Она знает больше моего…       — Но научит в итоге нас обоих, — Крейг тянет губы в ответной улыбке и так же целует своего половина, даря в одном этом прикосновении к плечу всю свою искренность. — Я буду ждать.       — Обещаю, в этот раз я точно вернусь.       Какой бы светлый образ ни приписывали больницам, в них всегда воняет хлоркой, чахоточным кашлем, пылью на верхушке дверей и преследующим, словно голодный раненый зверь в бреду, который пытается найти крошку еды; не отступающим ни на секунду, чтобы облегчить умы и души, запахом смерти. Он, словно материальный, стучит по холодному кафелю, напряжённым вискам и натянутым струнам нервов. И стук этот вибрирующий, частый, он будто знает свой собственный ритм и не сходит с него.       Но иногда сквозь этот назойливый бит проходит светлый, счастливый и смешливый звон. Как трель весёлого колокольчика, сообщающего о новых посетителях в каком-нибудь ботаническом кафе…