Часть 1
25 марта 2026 г., 18:00
Апельсиновые деревья росли красивыми, сильными, и их нежные белые цветы сегодня распустились — вровень с подоспевшими лимонами, аромат которых кружил голову. Апрель подходил к концу, даря королевскому саду небывалый прилив сил, словно само солнце осыпало почву щепоткой своего золота, и земля благодарно приняла его. Розы распустились, скалясь утонченными шипами. Незабудки голубели на фоне пышной зелени, укутавшей сад. И принцесса наблюдала за их возрождением, и улыбка не сползала с её губ. Правда, она улыбалась совсем не из-за весны, и дело было даже не в сделанном научном открытии, и не в том, что вчера ей подарили набор новых хирургических ножей.
Нет, несмотря на внешнюю робкую красоту, требующую восторгаться природой, и бурный внутренний мир истинной ученой, Нат радовалась по иной причине. Стоя на своем маленьком балкончике в желтом, спускающемся к полу легком платье, Нат думала о последних приготовлениях к Балу Весны и о том, что она сделает вопреки всем запретам. Ведь она эрудированная, интеллектуально одаренная, и кому, как ни ей, ломать шаблоны. Она пригласит свою девушку на танец, пусть она будет в обычной одежде или тяжелых доспехах, Нат сделает это. Тем более теперь, когда их любви летом исполнился год, но они так и не смогли отпраздновать… зато громкой поступью на королевство надвигалось следующее.
Она вернулась в комнату, обдуваемую чуть прохладным ветром, сняла изгвазданный фартук, от которого разило спиртом и на котором остались черные пятна, как от ожогов, и села за стол. Стол был завален бумагами, а бумаги усеивали формулы и чертежи. Под ними покоились карты дальних земель — любознательность принцессы не знала границ, и посему она заинтересовалась, что же лежит там, по ту сторону Лазурного Моря, окружавшего её родину со всех концов света. Под картами — компас и две книги, одна по химии, другая специализированная по генетике, и ещё один смятый свиток, на котором ученый из города изобразил строение опоссума, от кожного покрова, до костей и скрытых под ними органов и их точного расположения. Нат делала на полях заметки: её новый научный труд был настолько не понятен обывателю, тем более таким жалким, как её желторотые ученики, что приходилось расписывать километровые объяснения. Запах лимона наполнял её грудь, вдыхая в уставшую принцессу свежие силы.
На прикроватном столике стояли пробирки, ждущие, когда хозяйка комнаты отнесет их в лабораторию для создания новой реакции, да блюдечко. На нем, являя собой единственную красоту в этом хламовнике из бумаги, чернил, стекла и приборов, как и год назад, покоилась молодая сирень. И запах любви и уюта, что теплее сказок и первого поцелуя, сливался с лимонным запахом. Он проникал в лёгкие, стремился к сердцу, и Нат чувствовала, как лозы, подобные виноградным, ласково оплетают её. Паж принес сирень пару минут назад, как и всегда, ответив, что тайный поклонник обещал пустит его на корм рыбам, если проговорится. Некоторое время Нат смотрела на её, затем коснулась губами, словно целуя. Она никогда не забывала подарить сирень своей принцессе.
Нат улыбнулась, отложила её в сторону — и направилась к балкону. А там, додумав давно засевшую в голове мысль, поняла, что нужно делать.
Прошел год с тех пор, как Элдер проникла в её покои со сломанной ногой. С их первой совместной ночи не многое изменилось, хотя они стали совсем неразлучны — они спокойно смотрели друг другу в глаза, влюбленно держались за руки, уже не боясь касаться друг друга, и с каждым днем Нат чаще и чаще чувствовала её губы, блуждавшие по шее, по щекам, по груди, как таинственный странник, скитающийся по космосу в поисках новой жизни. И сейчас Нат с теплотой вспоминала как ждала Элдер тогда, как ждала многие ночи после. Так незаметно пролетели триста шестьдесят пять дней и даже больше, весна разродилась летом, а осенний ветер унес зеленые листья, расчищая путь зиме. Но вот снова пришла весна. А они, принцесса и её рыцарь, остались вместе, несмотря на страхи и сомнения, и теперь Нат представляла как на балу пригласит Элдер на танец.
Она была настроена решительно.
Нат улыбнулась краешками губ, дописала все необходимое. Затем подошла к двери и позвонила в колокольчик. Через пару минут явился тот же паж — такой же, как его предшественники, пуганый и наглый. Звали его Дэрил, он пришел на смену другому пажу по имени Харри после того, как тот смог выбраться из дворца и отправиться на учебу, признаться, не без помощи Нат, которая ценила в людях жажду знаний. Дэрил поглядел на Нат, затем на сирень. Спросил:
— Что угодно Вашему Высочеству?
С холодным, ничего не выражающим лицом — она мастерски стерла с него и теплоту, и любовь, которые разглаживали кожу при мыслях о возлюбленной, — Нат достала из-за спины крохотное письмо и вручила мальчишке. В нем она ставила любимую перед фактом, что встреча сегодня состоится, и не важно, какие у неё могли быть дела, а также требовательно рекомендовала немедленно вернуть старый, как мир, фолиант о том, почему коты — это жидкость.
— Передай это Элдер, — произнесла она. — И не смей открывать. Иначе ты знаешь, что будет.
— Да, знаю, знаю, — обреченно ответил Дэрил. — Либо она убьет, либо вы, Ваше Высочество.
— О, я могу устроить кое-что хуже, — Нат хотелось его припугнуть, однако с виду хрупкий и слабенький, Дэрил не испугался. Возможно, его слишком запугала новая должность, что ему больше ни что не внушало страха. А может, он был не из робкого десятка.
— Я не сомневаюсь, — он вздохнул, без страха спрятал письмо в кармане и удалился. Только бросил через плечо: — Доброго утра вам, принцесса! Сходите позавтракать, наши кухарки сегодня постарались на славу!
Нат часто отказывалась от приемов пищи в угоду науке. Каждый раз, когда в её лабораторию — вернее, лабораторию королевского алхимика, которого Нат опаивала снотворным, чтобы он не знал о её присутствии в его же комнатах, — забредала Элдер, она приносила с собой простые, но вкусные блюда, лишь бы немного её накормить. Порой Нат настолько погружалась в работу, что Элдер кормила её с ложечки, иной раз комментируя то, что делала принцесса, и задавая вопросы, как самая лучшая ученица. Но, так как они не могли видеться постоянно, Нат днями ходила голодная, пока резко не вспоминала о физиологических потребностях. Поэтому сейчас Нат только отмахнулись от неуклюжей заботы со стороны пажа и вернулась к работе. Скажу по секрету — в этот день она ничего не съест. Разве что муха в рот залетит, да и ту Нат не заметит.
Уже год… до сих пор не верилось. Год, и даже больше, как Нат может быть счастливой и чувствовать себя остро, невыносимо живой, как бывает жив человек, сделавший первый вдох после чудесного спасения из замёрзшей проруби. Она лелеяла каждый миг, отстраивая в памяти замок новых удивительных воспоминаний, даже самых маленьких и незначительных: помнилось и как Элдер учила Нат рыбачить, и как Нат рассказывала Элдер о биохимии мозга, и как они вдвоем сидели на верхушке черного, оголенного дерева, и на их шеях лежали ожерелья из высушенной таволги, которые они сделали друг для друга.
— Мы же всегда будем вместе? — спросила тогда принцесса. Раньше она никогда не испытывала сомнений, ведь она, будущая королева целой страны, невозмутимая и хладнокровная Нат, не умела сомневаться, лишь идти вперёд, прокладывая путь методом проб и ошибок. Жизнь для неё была величавшим проектом, исследованием и опытом, где каждый лишний миллиграмм мог привести к созданию ядовитых испарений, а недостаток — к провалу. Но тогда сомнения все-таки отравили её душу. Они сидели на широкой ветке, влажной от осеннего дождя. Теплая дубленка с меховым воротником берегла от холода. Рука лежала в крепкой и надеждой руке — руке Элдер, которой не были страшны ни холод, ни сомнения Нат. Услышав её вопрос, воительница без сомнений обняла принцессу за плечи и сказала:
— Всегда. Где бы мы ни оказались.
Она говорила убежденно, словно никогда не ставила будущее под вопрос. Её яркие зеленые глаза блестели, как изумруды, а недавно состриженные русые волосы ежиком топорщились от дуновений ветра. И уверенность и умиротворение не сходили с её лица.
В тот день Нат было плохо, и она сама не знала, от чего. Поэтому, идя на поводу души, продолжила:
— Ты уверена? Ведь если нашу тайну раскроют… ты сама прекрасно знаешь, что случится.
— Да, знаю, — Элдер легкомысленно пожала плечами. — Буду висеть, как сушащийся носочек, — затем посмотрела на Нат, и любовь, появившаяся в этом взгляде, согрела Нат изнутри. — А чего ты так заинтересовалась, как со мной будет?
— У тебя здоровое тело, — рассудительно отметила Нат, надеясь следующими словами уйти от темы. — Такое грех оставить гнить в петле. Знаешь, я бы хотела изучить тебя, если ты вдруг откинешься.
— Миледи! — теперь Элдер смотрела на неё с восхищением. — Я давно решила посвятить себя науке, поэтому, что бы и как со мной ни случилось, вы всегда сможете забрать труп и осмотреть от корки до корки. Я вся ваша, — и было ясно, что в неумелой попытке Нат уйти от истинных чувств, она нашла больше, чем сама Нат вкладывала — а может, вкладывала, но сама не зная этого. Элдер говорила с улыбкой на румяном лице, с влюбленным взглядом, словно услышала в заявлениях Нат трогательное признание в своем любви.
Нат не выдержала — тихонько прыснула.
— Буду знать… копуша…
Одно из любимейших воспоминаний. И ради него, и ради всех остальных Нат была решительна в намерении пригласить Элдер на танец, открыто заявить о них — и пусть только попробуют вякнуть. Их никто никогда не разлучит.
Они договорились встретиться в саду, и сразу, стоило закончить работу, Нат вышла из комнаты и отправилась вниз по длинной каменной лестнице. В долгую дорогу к миру за окном, где пели ласточки и плыли в небесах белоснежные пышные облака. Нат не сомневалась, письмо уже доставлено адресату. Не сомневалась и в том, что Элдер, со вздохом бросив все дела, уже мчится на встречу со своей дамой и наставницей. Каменные стены замка ещё хранили капли зимнего холода, однако с каждым днем его разбавляло, как вода вино, тепло грядущего лета. Шаги отдавались глухим гулом, пока Нат шла по ступеням, не спеша, чтобы не свалиться, размеренно. Ведь она знала, что торопиться некуда. Она не волновалась. Сердце не ходило ходуном, как год назад. С прямой спиной и расправленными, точно орлиные крылья, тонкими плечами, она прошла мимо придворных, возглавляемых увлеченным новым рассказом главным судьей…
Когда она оказалась в дверях маленькой каморки, которую, по слухам, использовала прислуга чтобы незаметно покидать и возвращаться в замок, Нат осмотрелась. И также осторожно вошла в темную комнату, где давно не горел факел, налегла на тяжелую дверь, обитую металлом, и оказалась на свету. Её ноги ступили на разломанную дорожку, поросшую зеленым травяным мехом, в сиянии солнца — её окутали разговоры птиц, ласковый ветер и запахи, вмиг вскружившие голову. Нат почувствовала, как пыль и застоялый воздух выветриваются из-под кожи, перед глазами тускнеют образы книг и свитков. Она оказалась в западной части королевского сада, у самых ворот, кованных из темной стали, где деревья прилегали к друг другу плотными рядами, и солнце путалось лучами в их ветвистой и листовой сетке, и где посреди дорожки, разветвляющейся, дабы её обойти, находилась круглая беседка.
Нат пошла на встречу. И чем дальше уходила она в сад, тем сильнее сердце хотело уйти вскачь, забиться бешено и страстно. Точно как у Элдер, которая ждала её у фонтана и совсем не боялась того, как бурлит кровь в жилах и колотится в груди. Напротив, пока она ждала свою королеву, сложив руки на груди и зажав между пальцами сорванную розу, она наслаждалась ни с чем не сравнимым любовным чувством. Она позволяла слабеть ногам, петь голосу, мурлыкать всему своему существу, как котенку, впервые ступившего за порог логова. И когда Нат появилась, без спешки выглядывая из-за широкого тисового ствола, Элдер отлипла от колонны, невесть зачем пристроившейся у фонтана, и направилась к ней — в сень старого дерева.
Только и в этот раз она забыла вернуть то, что брала. Не книгу, так фолиант. Скоро, думала Нат, у неё скопится приличное хранилище не отданных вещей. Нат усмехнулась этой мысли. А Элдер, склонив голову в шуточном поклоне, приблизилась к Нат и, не говоря ни слова, положила руку на её щеку — от этого движения каждую клеточку тела закололо огненными иглами, и буря поднялась в её груди. Влюблённый взгляд, в котором плескалась точно такая же буря, поразил её, согрел. Элдер смотрела на Нат так, будто не видела сотни лет и ей вовсе не надоело приходить по первому зову. Затем она, убрав шелковистую прядь с виска, вплела колючую розу в её тёмные волосы, и все это безмолвно, без приветствий, без вопросов.
Элдер неловко улыбнулась и потупила взгляд. Поскребла носком сапога и заявила:
— Это в качестве компенсации. Я опять забыла вернуть твой фолиант. Но, — тут она просияла. — Я верну его завтра!
— Уж надеюсь, — усмехнулась Нат. Не в её стиле было носить на голове цветы, однако сочла за нужное попробовать, в качестве ещё одного эксперимента. И ей понравилось. — Не то придется восстанавливать его по памяти.
— А ты можешь? — искренне удивилась Элдер.
— Конечно! — возмутилась Нат, не веря в неверие Элдер. — Я слишком способна и умна, чтобы забыть, что в нём писалось.
— Но в нём порядка пяти сотен страниц.
— И что? Я запомнила даже расстояние от текста до конца страницы, — нахмурилась принцесса. — Пять сантиментов и семь миллиметров ровно. Шрифт — миллиметр с крохотной погрешностью. Расстояние между словами…
— Я поняла, — Элдер заметно смутилась, не зная, что и думать, и говорить. Только Нат этого не заметила, так довольная собственной наблюдательностью. — Поражаюсь твоей способности вникать во все, что движется и не движется, Нат. Неужели ты все измерила?
— Я определила на глаз. А ты разве не умеешь?
— Нат, я не могу отличить нашего пьяного офицера от шпица, если он находится на расстоянии пары метров. У меня проблемы со зрением.
Нат впервые за долгое время испытала неловкость. Хочу отметить, только Элдер и могла заставить испытать её смятение, особенно когда Нат ясно осознавала разницу между собой и возлюбленной. Нат была кровь от крови замка, в жилах её текла королевская голубизна, чернила, реагенты и знания, в жилах же Элдер — рыбалка и мерзкое жужево, которым кормили солдат. Она была ближе к земле и никогда этого не стыдилась, как не стыдилась Нат — напротив, простотой характера и души Элдер и пленяла. Поэтому когда Нат иной раз непроизвольно выпячивала все свои достоинства, всю ту особенность, какой обзавелась за годы обучения и стремлений к знаниям, становилось как-то не по себе. Нат боялась, что рано или поздно Элдер решит, будто Нат хвастается. Или, еще хуже, доказывает превосходство над ней.
Но Элдер довольно покачала головой. Словно наоборот, веселилась. Пару лет назад Нат бы возмутилась, но сейчас выучила, как мантру — Элдер улыбается не со зла. Просто она видит мир проще, видит разницу между ними и принимает её. Затем, по-свойски накрыв плечо Нат ладонью, повела её за собой. И смотрела она с любовью и теплотой, как и всегда.
— О чем ты хотела поговорить? — когда они отошли на приличное расстояние от места встречи, спрятавшись среди метровых синих кустов, спросила Элдер. Нат показалось, что спросить она хотела совсем не это или что в простом вопросе звучал другой. Словно Элдер ждала чего-то.
— Да ни о чем, — призналась Нат. — Просто поговорить. О жизни, о том, какие у кого новости. Побыть вместе.
— Ну, мой распорядок дня ты знаешь, — сказала Элдер с толикой грусти. — Подъем на рассвете, зарядка, душ, завтрак… дневная или вечерняя вахта, в зависимости от настроения начальства. Каждый день похож на предыдущий. Ничего нового. А у тебя?
У принцессы тоже было мало того, о чем можно было рассказать. Обучение всех страждущих без знаний шло полным ходом, собственные познания в науках не стояли на месте. Нат углубилась в геномику, начав, конечно, с секвенирования биополимеров. Ей показалось очень полезным найти время и разобрать ДНК человека, записать, проанализировать, разобрать по нуклеотидам. Но, к сожалению, это все. Больше Нат нечем поделиться. Поэтому, вкратце пересказав события своего дня, то, как она корпела на бумагами и как получила сирень, замолчала. И молчание передалось от Нат Элдер, от чего в воздухе повисла тишина.
Ароматы многообещающего лета вселяли надежду, что эта неловкость ненадолго. Да, сейчас им не о чем особо говорить, но разве смысл любви только в разговорах? Они и раньше понимали друг друга без слов и не обижались, если молчание затягивалось. Вот и сейчас Нат отбросила все сомнения и позволила Элдер вести себя, куда глаза глядят — не по тропинкам сада, а прямо по газону, по сорнякам и колючим кустам, не щадя ни длинного платья в цвет одуванчиков, ни поношенные ботинки. Элдер расчесывала пальцами её черные волосы, словно перебирая струны гитары. Её голова лежала на плече Нат, и та чувствовала, как из общее дыхание проносится по мышцам, под кожей, как гул земли.
— Нат, — имя, произнесенное Элдер, звучало ласково, словно её позвала воркующая голубка. Нат вздохнула, приоткрыла глаза. Она не заметила, как они сели вдали от окон и троп, лишь виднелись голые, слепые башни. Элдер, как и всегда, держалась в меру скованно — настолько, чтобы касаться Нат, но не касаться слишком смело. И сейчас Нат почувствовала это. В том числе и голосе любимой.
— Что-то случилось?
Элдер влюблённо, словно загипнотизированная, смотрела на Нат, не решаясь ни сказать то, что хотела, ни сделать: и сделала она этот вывод по тому, что Элдер всегда так себя вела. Нат наизусть выучила паттерн её поведения. Она была смелой для признаний в любви и нежности перед Нат, достаточно смелой чтобы не в открытую, но всё-таки говорить о своей любви при людях, раскованной, чтобы дарить подарки, флиртовать и касаться плеч, рук и головы. Но никогда Элдер не позволяла себе больших вольностей, даже заговорить об этом боялась, потому что — как она сама объясняла, — не пристало рыцарю делать что либо без разрешения дамы.
И Нат научилась распознавать её желания по взгляду и тону.
«Наверное, — подумала она. — Элдер надеялась, что я позвала её для этого: чтобы здесь, на свежем воздухе, пока никто не видит… — при мысли о тайных желаниях Элдер сдавило сердце. Разом от радости и жалости. Нат не планировала ничего сегодня, хотя была очень любвеобильной — порой она не могла насытиться настолько, что приходилось идти по второму кругу, и Элдер чуть не ломала себе поясницу, стараясь принести принцессе второй пик удовольствия. Элдер же, напротив. Она не была лишена либидо, но то либидо скакало от низких до высоких показателей, и чем дольше они встречались, тем ниже были те показатели. Поэтому каждый раз, когда Элдер все-таки хотела, для Нат становилось неожиданностью. — Мы с ней договорились не заставлять друг друга, не давить на жалость, и все же Элдер часто делала это даже когда совсем не хотела… разве я не могу сделать для неё того же?».
Безусловно, могла. И Нат хотела. Как Элдер всегда старалась угодить ей, Нат старалась не оставлять незамеченными все просьбы Элдер, высказанные или оставшиеся при ней. Тем более, с учетом, каким скромным человеком она являлась. Способная найти общий язык даже с камнем, подобрать правильные слова для примирения и комплимента, дочь рыбака оставалась непритязательной и стеснительной во всем, что касалось её самой. Порой доходило до смешного, и Нат приходилось чуть ли не устраивать допрос, какую Элдер хочет книгу на день рождения.
Она смотрела с вожделением и обожанием, будто много лет только и ждала, как бы оказаться с Нат наедине. Но затем огонь в глазах потух, и Элдер, с трудом скрывая смущение, заговорила:
— Я знаю, что порой отказывала тебе. И ты знаешь, что, будь моя воля, я бы вообще не выходила из твоей комнаты. Но… черт подери, последние дни я только и думаю, как сильно хочу тебя.
— Насколько долго? — спросила Нат.
— Дня четыре, — призналась Элдер. — И не смотри на меня так! Знаю, что могу просто спросить, но… ты ведь знаешь, да? Знаешь, что в этом плане я не могу переступить свои принципы.
— Это не принципы, милая, — заметила Нат, добавив а голос самую камельку смеха. — Точнее, порой и принципы. А ещё твоя стеснительность, с которой мы уже год боремся.
Элдер облизнула губы.
— И ты можешь говорить обо всем, о чем хочешь, — вновь повторила Нат. — Когда хочешь и где хочешь. Элдер, — она взяла её лицо в ладони и приблизила к себе. — Мы обе столько делаем друг для друга, так стараемся… неужели ты думаешь, что я не постараюсь для тебя или что из-за своего положения в обществе ты не имеешь право более откровенно вести себя со своей девушкой?
— Как раз потому, что ты моя девушка, я и не распускаю руки, — Элдер тоже показалось, что сей разговор они проходили раньше. — Я не могу просто начать предлагать, приставать. Мне нужно твое твердое словесное согласие. Иначе я бы приставала к тебе. Видишь разницу?
Нат глубоко вздохнула, моля небеса дать ей терпение. А потом, не дав Элдер продолжить, без разрешения, просто зная, что имеет право, что Элдер позволит, поцеловала её. Её губы были знакомы, как собственная кожа, и все же, стоило их лицам соприкоснуться, как Нат почувствовала электрический ток внутри себя, а когда Элдер подавилась собственным дыханием — как ток закручивается в спирали, в кружева, готовые задушить её. Элдер привычно покраснела. Нат улыбнулась, радуясь маленькой победе над её хрупкой натурой, думая, что так раскрепощает, сокращает расстояние между ними. Она не спеша отодвинулась, искренне не желая разрывать поцелуй: хотелось ещё немного подержать губы на её губах, испробовать их… И сказала:
— Ты можешь не бояться. Пожалуйста, не бойся. Со мной ты можешь быть какой захочешь, потому что я никогда не осужу тебя. Понимаешь? Просто будь… той собой, какой была тогда.
На миг во взгляде Элдер что-то проскочило, что-то, чего Нат совсем не ожидала увидеть в её глазах. И снова не поняла, что это было, а когда почти догадалась, Элдер мягко усмехнулась, погладив указательным пальцем её, Нат, щеку.
— Я знаю, — прозвучал ответ. — И ты права, что я во многом себя ограничиваю. Но эти ограничения нужны — хотя бы мне, чтобы уважать себя, и тем более тебе, чтобы ты знала, насколько я уважаю тебя.
Нат нависала над ней, Элдер полусидела-полулежала на траве, и вокруг них, как крылья мельтешили сотни теней, отбрасываемых травами, деревьями и каменными башнями. Нат почувствовала тот короткий миг, когда сердце остановилось, стоило Элдер сказать то, что сказала. А Элдер почувствовала, как тает под взглядом принцессы — печальная черт знает от чего, но жаждущая, голодная и радостная. Как кусочек льда, выпавший из стакана, или как та книга, которую оставили на солнечном свете и благополучно о ней забыли. Грудь Нат была так близко, протяни руку — и она сомнется под пальцами, как вата, и изо рта вырвется прекрасный тихий стон. Элдер вспоминала, как развлекалась с этой грудью все ночи с тех пор, как они впервые переспали. Как целовала её соски, обводы языком каждый дюйм, как сжимала груди в руках, зарываясь между ними носом, как брала Нат сзади и ласкала, массировала, пока та не заскулит от удовольствия.
Внутри у обеих зажглось. Нат опустила ладонь ей на колено, погладила, опустила ладонь ниже.
— Знаешь, чего я хочу? — она приблизилась к уху воительницы и прошептала, едва шевеля губами: — Лежать перед тобой связанной и кончать тебе в рот.
Элдер замычала, представив эту картину, нежась от теплого и сладкого дыхания, опалявшего кожу. А Нат думала, как будет той приятно, как станет приятно им обеим в уединении, в тишине, в объятиях друг друга. Она помечтала о заботливых пальцах, проникающих в неё, о шепоте, прерывающемся, дабы губы оставили новый засос на шее. Вспомнила, сколько раз между ними был секс, и как они обе старались ради своей любви.
— Так ты согласна? — всё-таки спросила Элдер.
— Конечно… — был краткий ответ. После чего, ослабив хватку на собственном сердце, Элдер схватила Нат за платье, притянула к себе и стала иступлено целовать. Они прижались к друг другу, тело к телу, что на миг Нат почувствовала, как лоб её зарывается в ежик от стриженных русых волос, а нос забивает запах казармы, чуть вонючий и бесконечно любимый. Почувствовала, как сердце стучит, словно отталкиваясь от сердца возлюбленной, как руки стискивают её талию, впиваются в спину, словно хотят разорвать шелковую желтую ткань. Не грубо, но сильно, требовательно и жадно, словно вдох, который Элдер не позволяла сделать Нат, значил слишком много. Её руки уже блуждали по бедрам, и когда опустились ещё ниже, к ногам, Нат словно утонула в розовом густом мареве…
Она исчезла, и осталась лишь страсть, которой Элдер с готовностью делилась с ней, выплескивала из себя все накопленное за эти дни. Наконец она залезла под платьем, задрав его полы, нашарили тонкую ткань трусиков — в то краткое мгновение Нат не то застонала, не то наконец задышала, желая за что-то ухватиться, как во время шторма. Она слышала собственное имя, произносимое тихо, протяжно, чуть громче и жарко, ощущала, как ощущала жар в животе, что голос Элдер заглушает мысли и песню жаворонков. Она стонала, вздрагивая при каждом касании языка к шее и пока нижнее белье медленно сползало с неё вниз, в траву, и когда оказалась почти на земле, зажатая между ногами в штанах — только женское тело ограждало её от утренней росы и россыпи колючек, которые частоколом усеяли весенний ковер.
— Нат… — вновь послышался голос. Элдер припала лицом к обнаженной коже, к небольшим упругим холмикам грудей, и Нат с трудом сдержала подступающий к горлу громкий стон. Ласки паладина становились все настойчивее, откровеннее. Ладони заскользили по внутренней стороне бедер, ища возможность наконец сделать то, о чем мечтала, и Нат оставалось только ждать, слабо-слабо вторя её голосу — и называя имя Элдер. Она вошла в неё пальцами правой руки также спокойно и обыденно, как, наверное, сама Нат каждое утро подтягивалась в постели, и все равно озноб пробил её насквозь. Нат широко раскрыла рот, запрокидывая голову, когда Элдер потянула её на себя — ритмично входя в неё и при том опуская на эти самые пальцы. Глубоко и очень мокро, но не болезненно и сильно: а так, словно даже сейчас не могла потеряться в чувствах, соблюдая осторожность и обязанности рыцаря.
Нат изогнулась, отстраняясь от её губ, схватилась за её талию, замычала, задвигалась. Словно танцуя, она оседлала Элдер, плавными движениями опускаясь на пальцы и поднимаясь, давая возможность партнерше проявить себя. Как единое целое, они двигались на колючей траве, среди запахов утренней росы, теней, цветов и апельсинов. Нат чувствовала только запах её кожи, жар своего и чужого тел, и то, как любимая девушка уверенно и глубоко погружается в неё, даже когда влага потекла по ногам и запястью между них.
— Сильнее… — Элдер сделала сильнее. Даже стала приподнимать собственные бедра, полностью подчиняясь её ритму. Запястье, наверное, ломило и немело, а она не останавливалась, не останавливалась и когда Нат резко опустилась на неё, вжимаясь лицом в шею, чтобы не перебудить своими вскриками весь двор. — Сильнее!
Было приятно до одури. И все равно — не то. Словно не хватало кусочка пазла. А потом — взрыв, и на долгое мгновение её забило в теплых конвульсиях, и Нат затряслась, уже не таясь застонав, коротко и громко, что прохладный весенний воздух обжег рот. Оргазм накатил тяжелой волной, смыл её, и она, ослабнув, выдохнула. Элдер сразу вышла из неё, чтобы не дать упасть. Никто ничего не говорил. Они лишь дышали, пробуя дыхание друг друга.
Нат помнила их первый раз. Звериный, неистовый, как будто их обеих подменили. Приятная боль, перетекающая в сладостное наслаждение, пламя, захватывающее все от влагалища до кончиков волос, Нат порой вспоминала, как это было тогда и, но никогда бы не призналась себе в том, желала повторить. И пусть Элдер была хорошей любовницей, внимательной и умелой, она больше не позволяла тому огню внутри себя разгореться. Сложно было сказать, разочаровывало это Нат или нет. Она так старалась расколоть скорлупу, в которую Элдер пряталась, стоило замаячить на горизонте проблемам, страхам и ярости, что чуть не плакала, видя нулевой результат.
— Ты довольна? — услышала Нат. И в прозвучавшем голосе Нат уловила неуверенность.
— Конечно, — тотчас, чтобы рассеять сомнения Элдер, ответила Нат. — А ты?
Ответом стала светящаяся счастьем улыбка. Элдер прижимала Нат к себе, позволив положить голову на плечо вместо кустов, вдохнула запах принцессы — от неё пахло чем-то острым, ярким, кисловатым и все равно страшно манящим. Впрочем, чем бы Нат ни пахла, подумала она, то будет лучший запах на свете.
***
На следующий день украсили зал. Окна украсили гирляндами тюльпанов, крокуса и примут, и только двери, ведшие к парадной золотой лестнице шириной в шесть метров, были, как и перилла самой лестницы, покрыты бело-алыми орхидеями. Шторы с темно-красных и фиолетовых, зимних, сменили на зеленые, в тон молодого плюща. На полу раскрывали, точно газон, дорогие ковры, чтобы на них позже поставить столы. Элдер наблюдала за приготовлениями, посматривая в окно, и пусть зрение её порой подводило, суть происходящего она уловила — разве что подумала, будто вместо цветов вешают поразительно длинные, разукрашенные кошачьи хвосты, и пожалела несчастных котиков. Впрочем, это все, что её интересовало. Пока солдаты судачили о дворцовых празднествах и рассуждали, пригласят ли их, хотя бы лучших из лучших, хотя бы в качестве охраны, Элдер без интереса относилась к скорому балу. Её интересовало только одно — чем она не угодила Нат. Она не могла забыть тот взгляд, исполненный жалости, и острый, как шип, укол обиды, когда Элдер опять почувствовала себя не в своей тарелке. Разум твердил, что Нат такая, какая есть, самоуверенная, напыщенная, немного далекая от земных проблем и человеческих чувств. Она прекрасно разбиралась в мозговой активности, в работе каждого органа, в обмене веществ внутри организма, возможно, даже в механизме души, но не понимала людей, которые все это в себе носят. Элдер часто, пусть и в шутку, говорила, что самоуверенность Нат выйдет ей боком. Она, как никто другой, знал и принимал её чудачества, так же, как Нат принимала её — её необразованность, забывчивость, проблемы со зрением, излишнюю и переходящую грань стеснительность в вопросах любовного характера. Как и Нат, Элдер была далека от идеала. И все же сейчас она чувствовала, что вот он, тот момент — самоуверенность принцессы вышла ей боком, да не только ей, но и Элдер, которая резко ощутила все обиды разом. Она хотела покапризничать, забиться в покои Нат, грубо спрашивая, почему она так к ней относится, что Элдер делает не так, неужели в этот раз её не устраивает осторожность и вежливость? Но, как и Нат — а она, безусловно, знала это и была права, — Элдер понимала: дело не в одной вежливости по отношению к девушке королевских кровей. Не только воспитание отца и благородство, требуемое от всех рыцарей-паладинов. За год они столько пережили, будто первый раз полностью сломал их старые отношения и создал новые, и теперь, впряженные в новые отношения, они неслись на неуправляемых пьяных конях прямо с утеса. И, быть может, за год страсти, ссор, примирений, любви и переживаний, Элдер всего-навсего разучилась чувствовать слишком много. Секс стал делом обычным, хоть и очень опасным, ссоры обязательно кончались тем, что обе стороны шли на примирение. Обыденность. Если совсем прямо, Элдер врала Нат, отказываясь обсуждать сей вопрос, как однажды отказалась обсудить рамки допустимого. Для Нат дело обстояло так, как обстояло бы с обычным человеком. С Элдер, которую не только обременили званием паладина принцессы, но и научили скрывать свою меланхолию, непробиваемую тупость и обидчивость, рамки были крайне узкими. Теперь получалось, что это Элдер виновата — это она всегда молчала. Она смолчала даже тогда, когда Нат не словами, но действиями обвиняла Элдер в неуверенности и дотошном соблюдении правил. А ещё этот взгляд… и… «Будь той собой, какой была тогда». Как ножом по сердцу. И эти требования, чтобы она немедленно пришла в сад, в её личные покои, во двор за казармой. Нет, Элдер знала, Нат делает это не от того, что злоупотребляет властью. Она нисколько не сомневалась, что Нат ближе к простым людям, чем вся её семья: глаза её горят, когда ученики-простолюдины впитывают знания, голос становится сильным и твердым, едва речь заходит о желании полностью изменить структуру власти, вручить народу право выбирать, соглашаться и отвергать. И между ними обеими не было отношений, как между капризной принцессой и её слугой — в своей любви они были равны. Элдер знала, что может осадить Нат, если той взбредет в голову поджечь лабораторию, а Нат знала, что может вести себя с Элдер, как вели бы себя два престарелых фермера-матерщинника в обществе друг друга. И всё-таки Нат слишком верила в себя, в свою непогрешимость, в свою исключительность. И, может, где-то глубоко внутри она не только сомневалась в страсти Элдер, но и в её уме. Ведь она не только принцесса, она — ученая, просветительница, и рядом с ней дочь рыбака, пусть и входящая в круг её учеников, смотрится потешно. И все же… ах, все же Элдер слишком сильно любила Нат, чтобы полностью отдаться обиде. Потому, когда солнце встало в зенит, и утро обратилось полднем, в короткий перерыв, когда ненадолго заступала «половинная вахта», Элдер прошмыгнула во дворец. Нет, не поговорить с Нат. Спросить совета у человека, всегда казавшегося более эмоциональным, раскрепощенным и ярким, чтобы в открытую заявить о своих чувствах. Пришло время, считала Элдер, отдать долг за всю ту бумагу, которую она приносила ей, потомственной посудомойке, чтобы та писала свои чудесные рассказы. Бест жила где и вся прислуга, лишь с недавних пор переместившаяся в более достойные комнаты на первых этажах. Раньше они либо жили вблизи, со своими семьями, либо в подвальных помещениях, подобно крысам, и только вмешательство принцессы позволило жить как люди. Элдер познакомилась с Бест давно, когда только осваивалась при дворе, и посудомойка договаривалась с кухарками, дабы те оставляли немного пищи для изнуренного паладина Нат. Добрая душа в пухленьком низком теле с копной огненных волос, Бест порой выглядела как вечный ребёнок, а порой — как дама в летах, настолько много морщин располагалось на лице и такими сухими казались руки. А главное, она умела и любила писать, как Элдер любила ловить рыбу. Писательство стало для Бест своего рода отдушиной, наукой даже более важной, нежели преподаваемая Нат. Словом, когда Элдер нашла Бест, дабы попросить у неё совета, ожидалось что все пройдёт безупречно, и уже скоро Элдер придумает как быть с Нат. Что сказать, как рассказать о своих противоречивых чувствах? Кто, как не писатель, владеет магией слов? Однако, когда Элдер добралась до её двери, оттуда тотчас вылетела высокая темноволосая девушка — вся растрепанная, раскрасневшаяся и улыбающаяся. Элдер с удивлением узнала другую свою знакомую, Рейвен, кухарку. С засосами на шее и румянцем на щеках, который говорил абсолютно все. Элдер уставилась на неё. Рейвен, смутившись, расправила скомканную юбку на ногах и быстро, пока Элдер ничего не увидела, застегнула ещё одну пуговицу на рубашке. Элдер вспомнила о Нат, и тоска, хотя скучать было ещё рано, ножом порезала сердце. Элдер думала, она снова разозлится. Не вышло. Вместо этого она утешительно улыбнулась Рейвен и спросила: — Надеюсь, хоть Бест одета? Рейвен заглянула в комнату. — Одета. — Отлично. Мне как раз нужно у неё кое-что спросить. Не волнуйся, — увидев подозрение во взгляде Рейвен, Элдер захотелось искренне весело рассмеяться. — Вопрос не о ваших отношениях. Честно, вы так хорошо это скрываете, что даже я не догадалась. А ведь нос у меня длинный, все вынюхивает. Рейвен усмехнулась. — Да у нас такие же секретные отношения, как у тебя с принцессой, — заметила она. — Я уж не знаю людей, кроме короля и королевы, кто бы не знал чем вы занимаетесь, оставаясь наедине. — Подколола, — теперь Элдер сделала грустное лицо. А потом, пропустим кухарку, наконец просочилась в комнату. Там, как и всегда, пахло чернилами и ответами на многие вопросы. Сумеречный свет спускался на королевство, когда Элдер возвращалась. Возвращалась она во дворец, в одну заброшенную, особо ни кем не используемую башню, без спешки — ноги одеревенели и плохо слушались, — забралась наверх. Ветер обдал волосы весенней прохладой, зашелестел, как листья, касаясь всегда немного шершавой кожи на носу и щеках. Элдер села на пол, где давно нашли свой покой и оброненные птичьи перья, и однажды подхваченная воздухом осенняя листва, ныне превратившаяся в прах. В углу, к тому же, нашлось полотно паутины. Элдер глядела перед собой, на расцветающий волшебный мир, на апрель во всей его поразительной красе. И думала над услышанным, над додуманным, над каждым аспектом жизни во дворце, если на то пошло. Нат, задавая тесты, каждый сложнее предыдущего, всегда повторяла одни слова, смысл которых доходил до Элдер теперь: думай над решением, а не над проблемой. Так она ненавязчиво успокаивала нервы учеников, совсем не готовых к очередным проверкам, и намекала, что важнее тест сделать, нежели сокрушаться о его существовании. Затем она зачем-то вспомнила теорему Пифагора, кем бы Пифагор ни был, химический состав мозга и анекдот про встречу двух амеб. Продравшись через тернии, она наконец приступила к решению нынешней задачи, основываясь на словах Бест — словах, которые могла сказать только писака с легким, как утренняя дымка, безумием во взгляде, что проявляется едва кто-нибудь просит её сочинить стихотворение или любовное послание. Бест сказала, что важно в сложившихся обстоятельствах найти даже не слова, язык — язык, на котором Элдер и Нат легко разговаривать, их собственный, особый. Такой есть у всех пар: кто-то обменивается стихами, кто-то ругается, кто-то, как ещё одна парочка при дворе, двое мускулистых конюхов под пятьдесят, дерется насмерть, а кто-то обсуждает цветы или без слов начинает плакать. Элдер не составило труда разгадать послание и догадаться, какой у них с Нат особый язык. Однако возможно ли высказать свою боль и недовольство подобным образом? «Главное дать понять, что я не со зла, — размышляла Элдер. — Я ведь… никогда не хотела причинять ей зло. И сейчас не стану. Надо все обдумать. Но… но я также понимаю, если оставить все как есть, Нат не поймёт, не захочет понять. Значит, придется накричать на неё, повысить голос тем способом, какой я выберу. На нашем с ней языке».***
Нат уже больше дня не видела Элдер, и тревога пожирала её голодным бешеным волком. Она не имела ни малейшего представления, куда могла подеваться всегда занятая на посту девушка, если она не решила вылететь с работы и отправиться прямиком на рыбалку. Нат ведь всерьез задумалась о подобном варианте и проверила сначала пруд в королевском саду — мало ли, вдруг Элдер сошла с ума и вместо мальков видела аппетитных окуней, — затем вышла за пределы двора, за все сады, пристройки, ограждения, прямиком в лес, надеясь найти Элдер у настоящего озера. Но и там её не оказалось. Хуже всего, что никто не знал, куда она запропастилась. Если кто-то и рассказывал об Элдер, то скромные сведения. Она сторожила вход в главный зал, сторожила с улицы, так что единственным обратившим на неё внимание был другой солдат — да и тот фактически спал на посту. Меж тем приготовления к балу шли полным ходом, и Нат начинала нервничать, сумеет ли исполнить задуманное. Ведь для этого ей требовалась Элдер. А она… пропала. Как в воду канула. И чем дальше заходили поиски, тем больше Нат беспокоилась, пока не принялась чесаться, словно её грызли блохи. И час от часу она дальше заходила в своих измышлениях, в воспоминаниях, отчасти уже поблекших. Нат искала в них ответы, нормально ли происходящее, и постоянно натыкалась то на их с Элдер первый разговор, то на начало отношений, то на следующий день после первого секса. Вроде Элдер говорила, как вечность хотела бы провести в спальне Нат, и смотрела, как верный щенок на хозяина. Эта мысль, то вспыхнувшее искрой воспоминание, навело на более мрачные мысли, но оформить их и принять ей предстояло позже. Они встретились вечером. Потеряв надежду сегодня встретиться с Элдер и пожелать спокойной ночи, Нат понуро двигалась по саду в сторону их беседки. Паладин уже была там. Восседала, мрачная, отстраненная, на крыльце, и рассматривала потертые сапоги. Нат замерла, поморгала, подозревая игру её беспокойного разума с реальностью, однако Элдер не исчезла. И теперь смотрела на неё. Садящееся солнце бросало остатки оранжевого света на её спину, вытягивая тень в сторону Нат, как приглашающую на танец руку. Нат улыбнулась. Её копуша, направившись к ней, улыбнулась в ответ.***
Элдер чувствовала Нат частью себя с самого рождения, и лишь сейчас, иступлено целуя её, она понимала, в чем была причина и горечи, и обид, и давно минувших страхов прошлой жизни — просто она была осколком от целого, и теперь это целое собрано. Она прижимала её к стене старого покосившегося здания казармы, и они целовались у всех на виду, ничего не боясь, и все, что чувствовала Элдер, нога Нат, которую она закинула на бедро паладина, и дыхание, фейерверками взрывающееся в красивом манящем теле с изумительными изгибами… Её губы блуждали по мягкой коже, разум тонул в розовом тумане, и Элдер не боялась, она заводилась все больше, все яростнее, и от того, возможно, смогла поднять Нат — подхватила, позволив ей обхватить себя за бока и плечи, будто сцепившаяся с оппонентом кошка, и понесла, ничего не видя, ни о чем не думая. Да и как думать, если Нат в её власти и готова отдаться вся с концами? От груди до лона, от сладких уст и ловкого языка до запястий, увенчанных контурами тонких косточек и венных струн. Её пальцы запутались в шевелюре, её губы смазанно целовали губы Элдер, и она проникала в рот, из которого всегда пахло мятой, пробуя языком на вкус. Она слышала бьющееся в легких частое дыхание, дрожала от жара, который зарождался в глубинах её тела. Она таяла, гладя её колени, пролезая ладонями под не нужное Нат платье. Она несла свою принцессу, словно спасенную из лап дракона, в казарму, где никого не было, и темное удовлетворение дымилось в Элдер: она не только наслаждалась процессом, она знала, что план работает, что она покажет своей любимой на что способна. В казарме пахло затхлостью — плевать. Ноги путались — плевать. Элдер отстранила Нат, с размаху ударилась о дверь, влетела внутрь и кинула её на свой гамак, так что Нат даже подпрыгнула. Кажется, Нат сказала, что ей нравится эта грубость, и Элдер в ту же секунду набросилась сверху. Губы сомкнулись на шее, рука легла на ладонь с намертво въевшимися в них чернилами. Какая нежная кожа с бьющейся под ней жилкой… сколько нервных окончаний в одной только шее? Элдер часто проверяла, и каждый раз, беспощадно целуя её, она добивалась смеха и счастливых громких стонов. Этот раз тоже не стал исключением, и в тот миг, когда каштановые волосы Нат рассыпались по подушке, когда воительница всем весом навалилась на неё, выдавливая протяжный стон, их пальцы сомкнулись. Нат стремительно намокала, и когда Элдер в первый раз нащупала её влагалище под нижним бельем, она изогнулась и намокла только больше. Элдер приняла тихий вскрик за сигнал к действию и, напрочь перестав соображать, стала сдирать с неё платье. — Элдер… Элдер… — не открывая глаз, повторяла принцесса, пока весенний холодок просачивался под одежду, целовал кожу, точно как паладин целовала беззащитную шею. Нат тоже тонула, болтаясь на волнах между реальностью и наслаждением, и порой, беря верх над телом, пыталась что-то сделать, остановить безумие, но Элдер была сильнее. Крупнее. Настойчивее. Нат представляла себя угодившей в капкан волчицей, которую покрывал волк втрое крупнее неё, и сколько бы Нат ни твердила себе, что нужно остановиться, она не могла. Её губы, её грубая настойчивость были сильнее. Нат взмахивала руками, слабо отбиваясь, шлепая её, стремясь напомнить о скрытности и безопасности, а Элдер не замечала, только отбрасывая Нат обратно и стискивая её запястья, и беспардонно, откровенно пошло трогая. «Элдер…». Трусики отлетели следом за платьем, и Нат показалась самой себе безоружной на поле боя, с затухающим перед поражением обычно ясным и острым сознанием. Она была голой перед ней, и голую спину чесала ткань гамака, а о живот терлись ремни на форме Элдер. Поцелуи запорхали по телу, коснулись чувственных сосков, теплая любимая ладонь, твердая, умеющая держать меч, поползла ниже, к лобку, и когда два твердых сухих пальца, раздвинув половые губы, проникли в мокрое влагалище, Нат уже тряслась — проникновение лишь высвободило напряжение. Она делала это также грубо и рвано, стремительно, точно пальцами хотела сделать больно, но решимость, с которой Элдер входила, раззадорила принцессу. Голос сорвался на высоком стоне, и она изогнулась, вцепившись в плечо Элдер, и расслабилась… Сознание уносилось все дальше, пока тело беспомощно извивалось, громко стоня, пока по ногам, согнутым в коленях, от паха проносились волны мурашек. Элдер была и груба, и нежна. Её пальцы внутри привычными движениями толкались в Нат, принося ни с чем не сравнимое удовольствие, от которого принцессе хотелось чуть не выть, лишь бы оно не прекращалось, длилось вечно. Она даже не подозревала о коварстве своей пассии и не видела, как та самодовольно ухмыляется, проникая в неё, однако, когда удовольствие резко кончилось, ненадолго прозрела. Элдер снимала штаны. Ремень — в сторону, язычок ширинки — вниз, и поверх нижнего белья показалась знакомая конструкция из ремешком и резинового фаллоса. И судя по тому, как Элдер скользнула по нему рукой, она его уже смазала. Нат удивлённо уставилась на неё, поднялась, но её мигом вернули назад и, прижав к гамаку, прошептали на ушко неожиданно властным, заводящим приказным тоном: — Сейчас я выебу тебя, и ты будешь стонать для меня всю ночь. Ты поняла? Нат подумала, она кончит прямо на месте. Она никогда не слышала от Элдер таких слов, не знала, что та вообще могла сказать подобное, и от неожиданности стало по-настоящему хорошо. Возможно, Нат и сама всегда хотела подчиняться, отдаться в полную власть рук Элдер, как год назад, когда её связали и закрыли ей глаза повязкой. Было в том нечто темное, запретное, влекущее, приятное для перегруженного рациональностью знания мозга: хотелось пропасть в ощущении, забыться, слиться с Элдер воедино. Нат потянулась за поцелуем, получила его, подняла голову, дабы губы любимой мазнули по горлу… Она услышала что штаны упали на пол, потом вскрикнула, когда Элдер сжала её груди… Задрожала от холода, едва поцелуи кончились, и сильные руки скользнули по ногам, и Нат раздвинула их. Резиновый член уткнулся головкой ко входу, заставив Нат, изнемогая, вновь застонать, и Элдер крепко и бережно обхватила её бедра. Она хотела, чтобы Элдер трахнула её, трахнула сильно и во все щели, и будто заново лишила девственности, и чтобы их крики счастья своей страстью воспламенили казарму. Элдер устроилась поудобнее, закинула её ноги на плечи и, ничего не сказав, вошла. Одно движение — и перед глазами Нат заплясали искры. По-началу, когда прошли удивление и первые мгновения удовольствия, наэлектризовавшие кожу, Нат ощутила как непривычно резко двигается Элдер: почти больно, зло. Запрокинув голову и стремительно двигаясь навстречу возлюбленной, она часто дышала, глаза её были приоткрыты, словно она могла почувствовать все детали. Она держала крепко. Ладони обхватывали ноги, проходили вверх и вниз, снова и снова впиваясь в плоть, как будто Элдер боялась, что Нат может вырваться. Она была сильной, сильной и грубой, и чем дальше они заходили, тем больше Нат ощущала Элдер. Ощущала все, вплоть до пульсации крови у неё в паху, её фаллоса, который проникал все грубее и чаще. Нат закусила губу, живот напрягся, когда Элдер сделала новый толчок… А потом она поняла нечто такое, что на секунду выбило из неё дыхание: и в эту самую секунду, когда член вновь проник в скользкое влагалище, стало холодно и жутко. Нат поняла, не заметив этого раньше, что каким-то образом вокруг её запястья змейкой обвилась веревка, и уходила она вглубь казармы, в темноту… темноту такую же жаркую, как устремленный на неё взгляд. Нат напряглась, воздух забился в животе, не находя выхода. Элдер перестала двигаться. Наклонилась и, пройдясь по её мягкой манящей груди, поцеловала под подбородком. Нат дернулась, сердце забилось чаще. Она не понимала, что происходит, но потеря контроля её испугала, и при том, при том стало приятнее, слаще, и меж ног все застонало без тепла. Звук, похожий на мольбу, затрясся в легких, просочился сквозь плотно сомкнутый рот. Взгляд Элдер сказал все. «Помнишь, как мы играли в первый раз? Как я накрыла твои глаза повязкой и связала руки? А помнишь, что сказала ты мне недавно?». Нат облизнула губы, съежившись под ней. Элдер, будто не заметив изменений в её настроении, продолжила целовать, по-свойски, ничего не стесняясь. Хочет — поцелует чувствительную артерию, хочет — кончиком языка коснется уха, хочет — прильнет всем лицом к плечу, плавно переходя к груди, к затвердевшим соскам. Она билась, сопротивлялась, а она продолжала входить, жестоко, сладко-грубо, будто мстя за что-то. Нат распласталась под ней, схваченная в тисках, и рыдала, не в силах пошевелиться, пока громадный член без труда бился в ней, обжигая самые чувствительные точки твердой головкой. Каждый раз когда Нат пыталась освободиться, Элдер хватала её за ноги и снова брала, в сотый раз, как в первый, нагло крадя её девичью неприкосновенность. Нат было больно, она не хотела этого и просто ждала, когда Элдер закончит, однако каждый раз, с каждым толчком, спаривание продолжалось с особым рвением. В какой-то момент Элдер перевернула её, и, не слыша просьб быть осторожнее, вошла во всю длину. Нат долго и громко стонала, пока член с хлюпаньем двигался в ней и разносил по телу новые дрожащие спазмы удовольствия. Нат дрожала, чувствуя каждый её миллиметр в себе, дрожала от медового запаха смазки, от запаха пота, от запаха собственных выделений, она дрожала от силы, которую Элдер примеряла с каждым движением, от силы, с которой держала Нат за бока, прижимая её к себе и отталкивая, насаживая на член. Приятная боль разливалась в животе, стоны — перешли в мычание. Она даже не входила, она вторгалась, наказывала, яростно и дико дыша, улыбаясь, пока Нат дрожала от колен до головы. Её проникновения были нестерпимо приятными, с нотками также нравящейся ей боли, но в то же время она от чего-то чувствовала себя униженной, наказанной… В какой-то момент Элдер шлепнула её по ягодице, заставив ахнуть, и осклабилась. Иногда, поворачивая голову, Нат видела широкую ладонь, накрывшую линию позвоночника, и эту счастливую улыбку, точно паладин никогда ещё не была так свободна. И сейчас она ухмылялась так, будто сбросила последние цепи и ощущала все до последней капли, и влагу Нат, и её влагалище, и изгибы её тела. — Знаешь, — не сбавляя скорости Элдер продолжала насаживать Нат на себя, когда резко наклонилась к ней. — Я всегда мечтала сделать с тобой именно это. А может, с самой собой. Освободить себя. Перестать сдерживать себя так, как ты сдерживаешь себя сейчас, детка. Нат вскрикнула. Элдер это понравилось, и она продолжала, продолжала многие минуты, пока ей не наскучило. Принцесса лежала на грани между пропастью и небом, в жаровне экстаза от движений, усилий… От её губ, пальцев, уверенного взгляда. Но Элдер остановилась, в кои-то веке согнув спину. С влажным от слез лицом, с прилипшими к нему волосами, Нат думала, как сильно болит её поясница, разорвалась ли грудная клетка. Она с опаской и вожделением посматривала на неё, а потом снова застонала. Нат было собралась приподняться на качающемся гамаке, то ли желав сбежать от дальнейших событий, то ли потрогать её разгоряченную плоть, узлы мышц на плечах и пупок в центре мягкого, пусть и сильного живота. В этот момент, когда она приподнялась, Элдер поймала её за запястье. Они переглянулись. Элдер молча покачала головой. Её глаза сурово смотрели на неё, как на ослушавшуюся приказа незнакомку, и от того, как незнакомо это новое ощущение холода внутри, Нат и растаяла. Она снова за этот год почувствовала, что не только готова отдаться ей, но и позволит делать с собой все, воплотить самые тёмные мечты. И если придется притвориться жертвой, позволить ей отомстить, то Нат и рада. Элдер подхватила её, сжала, словно похитила, и рывком перенесла на стол. Она бросила её, не грубо, не больно, на спину, навалилась сверху, прижалась лицом к промежности. Ловкий язык сразу взялся за работу, и возбужденный клитор запылал, и пылал все жарче каждый раз, стоило Элдер провести языком пару быстрых маленьких кругов, а после окунуться им в Нат. Она застонала, хрипло, протяжно, попыталась вытащить руку — и снова поняла, что освободиться не может. Не может заставить Элдер делать это быстрее или не делать вовсе, а приступить к основному, лишь бы разрядка пришла скорее. Элдер возилась около получаса, прежде чем все кончилось — изрядно уставшая, измученная ожиданием, Нат едва трепыхалась на столе, она перестала ощущать и ноги, и спину, и онемевшее запястье. Она тихо всхлипывала, не смея произнести ни слова, потому что при каждом слове Элдер прикусывала клитор. Случилось это дважды, и дважды Нат это не понравилось. И понравилось одновременно. А потом… потом Элдер наигралась и, подняв голову, ухмыльнулась. Губы у неё были влажными, искривленными довольством. При воспоминание о том, что творил её язык все это время, Нат задрожала. — Ты мягка, как воск, — погладив по талии свою принцессу, произнесла Элдер. — Но при том ты такая… железная. И порой не замечаешь, — она приподнялась, вскарабкалась на скрипнувший под ними стол, нависла. Тень накрыла все немногочисленные источники света в казарме. Палец скользнул внутрь, и Нат задрожала. — Как этим железом пронзаешь окружающих. Но я проучу тебя, — палец углубился, согнулся, заставив Нат задохнуться вздохом. — Слышишь? Я проучу вас, Ваше Высочество. Весна пришла, пришло и время безудержно трахаться, — с этими словами Элдер, потрахивая Нат (которую во всю трясло от холода и жара) пальцем, навалилась на неё сверху. И шептала, шептала: «Я буду делать с тобой это очень долго, Нат, столько, сколько я захочу…». И пока её наказывали, полурасплавленным от наслаждения мозгом Нат думала, что же имела Элдер в виду. Неужели она злилась на неё, неужели действительно мстила, а может, доказывала ли что-то? Когда оргазм подкрался вплотную, накрывая тело, и тотчас сорвался, стоило Элдер перестать двигаться, когда он унялся, подобно волне, вызывая раздражение и легкую обиду, Нат решила — все же мстит. Мстит за бахвальство и самоуверенность. Должно быть, она не заметила жестокости в своих словах, и теперь Элдер вот так, и играючи, и по-настоящему, без слов говорит с ней об этом. Говорит с ней на их языке, из страстями и предпочтениями, как любой другой человек, не способный ясно выражать мысли доступным большинству способом. Возможно, она считала, лучше выбить клин клином, упрек в недостатке страсти — страстью, граничащей со звериной. Нат зарычала, попробовала освободиться. Пальцы на запястьях держали крепко, обхвативший бедра ноги напоминали тиски, и вновь Нат дотронулась до чего-то первобытного, холодного и завораживающе пугающего — до ощущения неволи и желания быть с кем-то в связи, в чужой абсолютной власти. Как тогда, год назад. Нат стиснула зубы, посмотрела на Элдер. Элдер скалилась. — И долго будут продолжаться эти брачные танцы? — прошептала она, вновь дернув рукой. — Столько, сколько я захочу, Ваше Величество, — издевательски ответила паладин. А потом, вдруг разгневавшись, притянула её к себе. — Попробуем новую позу. Большего всего Элдер ненавидела свою беспомощность и теперь, видя перед собой играющую в её игры Нат, поняла и нечто ещё, новое: ей, блять, до чертиков нравилось показывать силу. Не скрывать её, как она скрывала недостаток знаний, а демонстрировать во всей нравящейся Нат извращённой красе. Она хотела овладеть Нат, выебать так, чтобы она выла от счастья, слышать как имя, данное при рождении, превращается в сладостный крик на губах любимой женщины. Женщины любимой, хрупкой с виду и внутри металлической, и господи боже мой, как Элдер желала проверить эту хрупкость на прочность и сокрушить металл. Элдер и Нат переместились к стене, но теперь Нат стояла спиной к ней, грудью к стене, и Элдер уже изнывала, рассматривая открывшийся вид. — А если я не хочу? Элдер не спрашивала её разрешения. Она просто заставила, взяла свое, и когда переполненный, как сосуд с вином, стон пронзил воздух, удовлетворение вкупе с возбуждением едва не свели с ума. Элдер прижимала Нат к стене, руками держа за бедра, пока сама Нат, согнувшись, удерживала себя, ладонями держась за хлипкую темную древесину. Она двигала поясницей, которая сто раз успела сломаться, рычала, продолжала, радуясь этому сопротивлению, радуясь ощущению власти и звукам, которые, перестав сдерживаться, издавала Нат. Она так увлеклась, что закинула ногу вверх, держа равновесие исключительно за счет обездвиженной девушке. Она не была ни великой воительницей, ни механизмом, лишенным человеческого фактора и жизни, она была обыкновенной Элдер, чьи ноги и спина никогда не чувствовали подобных нагрузок, но она продолжала, продолжала. Она не желала останавливаться. Она желала бесконечно делать это с Нат. Бесконечно ловить её и брать полагающуюся награду. — Ты поняла, Нат? — машинально взяв её волосы в кулак, спросила Элдер. — Да… — простонала она. — Я не слышу, — она стала грубее и стремительнее, из-за чего голос Нат сорвался: — Да! Да, я… Элдер кожей, сухожилиями, костями чувствовала, как близок оргазм Нат, и потому замедлилась, продлевая миг победы. — Если ты все поняла, я больше так с тобой не поступлю, — она углубилась, вставляя член во всю длину. Она пахом и поясницей улавливала как бьется в Нат головка члена. — Но если для тебя я так и останусь тупой тихоней, я не буду с тобой нежиться. Мне надоело, — она усилила давление, оскалилась. — Мне надоело чувствовать твое пренебрежение, — Нат ахнула от изумления и тепла, первой волны, сильной: но то был лишь намек на прилив. Элдер понравилась её реакция. — Поэтому я трахну тебя снова. И буду делать это с тобой во всех позах и местах, и мне плевать, увидят ли нас, услышат ли. Понадобится, я тебя трахну прямо на троне. Поняла? — Да! Хорошо! Да! Но вместо того чтобы докончить начатое и отпустить Нат, или отомстить, отказав ей в достижении пика, Элдер замедлилась, давая пояснице секунду-другую отдохнуть. Наверное, подумала она, не это имела в виду Бест, говоря, что Нат нужно проучить не задевая её чувств. «Просто будь собой, покажи ей, что она ошибается на твой счет». Она задумалась, правильно ли поняла эти слова, или мудрая рыжая не имела в виду «Покажи ей свою страсть, пусть ей расхочется даже думать о тебе, как о каком-то бесхребетном пассивном существе». К тому же, размышляла Элдер, прикрыв глаза от удовольствия, какое приносили стоны Нат, никто не говорил: прояви настойчивость. Неужели она сама дошла до этого? Переступила свои принципы, в которые давно перестала верить, ибо мысли о Нат сводили с ума. Доказала, что ещё не промах. Никогда не промах. С этой мыслью она в очередной раз толкнулась и охнула, когда Нат вскричала, закатив глаза — член, судя по усилившемуся давлению, сжало в тисках оргазма, и мышцы всего тела принцессы принялись часто сокращаться. Элдер пробовала двигаться, продлевая мгновение, даже удерживая Нат на весу, потому как ноги перестали держать. Она стонала на всю казарму, с силой и чувством, о котором Элдер уже позабыла: в прошлый раз такая мощь обрушилась на Нат, вынудив её к чертовой матери сломать кровать, и случилось то довольно давно. Они не заканчивали, Элдер входила в неё до тех самых пор, пока сладостные стоны и поразительная пластичность, с которой она изгибалась, сошли на нет, и лишь затем закончила. Они повалились на гамак. Каждая не могла перевести дыхание. Элдер и не заметила отрезка веревки, свисавшей с запястья возлюбленной. Они глупо смотрели в потолок, не в силах прийти в себя после таких приключений, и Элдер осознавала, что довольна, свободна. — Это было… — первая заговорила Нат. — Сильно? — подсказала паладин. Она кивнула. Прикрыла веки и сразу же задремала.***
Пробуждение выдалось на сумеречное холодное утро, пропахшее лимонами и апельсинами — их бодрящий аромат доносился из открытого окна вместе с ласковым ветерком. Нат проснулась, когда её осторожно уложили на мягкую постель, и увидела в густом сиреневом полумраке лицо. Элдер больше не ухмылялась, но и глаза её все ещё были ледяными, будто подернутыми туманом. От её рук пахло сандаловым маслом и мылом, от шеи, к которой Нат секунду назад прижималась — уличной свежестью. На подушках удобно… прохладно, прохладно по-весеннему, и чуток одиноко. Наша эрудированная принцесса впервые за годы этих отношений почувствовала почти убийственную потребность уложить Элдер рядом и заснуть вместе, проснуться — и увидеть её рядом. И не на одну ночь, навсегда, дабы все знали, кто занял её сердце. — Надеюсь, я не причинила тебе вреда, — кивнула ей Элдер. Затем ухмыльнулась и достала из-за спины что-то объемное, в обложке. Фолиант. — Когда добиралась сюда решила прихватить его и наконец отдать. Хорошее чтиво. Увлекательное. И, ради всего святого, не хотела я этого говорить, но действительно: пять сантиментов и семь миллиметров расстояние от текста до конца страницы. Шрифт — миллиметр с крохотной погрешностью. Нат покачала головой. — Мне было страшно и больно, но это не когда… не когда правда страшно и правда больно. Скорее это воплощение ещё одной моей мечты, связанной с тобой, — произнесла она. На удивление легко соображая, Нат вспоминала события минувшей ночи, как Элдер жестоко, с целью проучить, овладела ею, и приятные мурашки поползли по коже. Ни с кем другим она бы такого «разговора» не захотела бы, и вряд ли кто, кроме Элдер, смог бы совместить страсть, неаккуратную и слишком смелую, и осторожность. Да, Нат по началу испугалась, и все-таки это был иной страх, страх, который она испытывала и раньше, каждый раз, когда они пробовали новое и Элдер переставала притворяться. — И какой же? — спросила её возлюбленная. — Быть твоей. И если честно, я хочу повторить этот опыт. Чтобы ты… не сдерживалась. Элдер пожала плечами. — Помнишь, что ты обещала? — Да. — А я обещала, что больше такого не сделаю, если ты поняла мысль, которую я хотела донести до тебя. Так что, пожалуйста, не говори «Чтобы ты не сдерживалась». Никогда. Это лишь ещё одно напоминание, какую власть ты имеешь надо мной, признаешь ты это или нет. Я в твоей власти от того, что люблю тебя, и это не изменить. Нат моргнула, слегка поразившись столь проницательной мысли, но сердце её печально скукожилось в груди, как пристыженная кошка. Она никогда не собиралась обижать свою копушу и не подозревала, как порой её вроде справедливые и честные слова оборачиваются катастрофой для Элдер. Элдер и так считала себя глупенькой, и как бы Нат ни убеждала её, что нехватка знаний не делает человека идиотом, она упорно твердила себе обратное. И Нат, того не подозревая, подливала масло в огонь, не только демонстрируя свой интеллект — но и проявляя и его, и власть против Элдер. И эти её упреки в сторону Элдер… Мне не хватает этого, ты уже не та… Если бы Нат слышала это о себе, была бы она рада? Вряд ли. — Я сделаю все возможное, — ответила Нат. — Но… все же делай это. Если тебе чего-то хочется — делай. Элдер перестала ссутулиться, пальцы крепче сжали рукава, крылья носа затрепетали, втягивая весенний воздух. В позе, в действиях безошибочно угадывалось возбуждение, вернувшееся или не прошедшее, словно желаний у неё накопилось достаточно. Нат могла гадать, сколько их, и знала наверняка, как ей любопытно и как хочется исполнить их все. Загадки и мысли разбудили бабочек в животе, и а после оно сгорели, превратились в узлы, натянувшиеся между нервами, и Нат почувствовала след былого возбуждения. — Натягивать платье на тебя было сложнее, чем карабкаться сюда, — призналась Элдер с улыбкой. — Ты карабкалась? — усмехнулась Нат. — Как в тот раз? — Совершенно верно. Но натягивать платье приятнее. А приятнее одевания — раздевание. — Ты ещё хочешь меня наказать? — она впустила в свой голос капельку густоты, чтобы звучать сексуальнее. Этому она научилась уже давно. Вместо ответа Элдер сиганула на кровать и, совсем не церемонясь, разорвала корсет желтого платья. Нат притворно ахнула и не успела возмутиться, как рот ей закрывали поцелуем. Нат замычала, настолько сильно вжималась Элдер губами в её губы, замычала вновь — когда теплые руки поползли по ногам к бедрам, с бедер — на талию под легкой тканью. — А ведь он ещё при мне, — шепнула Элдер ей на ухо, возбудив пуще прежнего. — Но в этот раз я не буду тебя удовлетворять с самого начала, ясно? — Ясно, — простонала Нат. — Ты хочешь искупить свою вину, миледи? — Очень хочу… После чего, коленом раздвинув ноги своей принцессы, Элдер обхватила её колени. Затем её голова скрылась под платьем, и Нат почувствовала как до ещё влажных с прошлого раза трусов дотронулись шелковистые губы. А когда удалось сдвинуть трусики в сторону, и паладин приступила к делу, Нат выгнулась, и пламя зажглось внизу…
