Thornbound

      Pov Adeline Rosier.       Я спускалась по лестнице, когда снизу донесся смех и запах хвои. В гостиной Ребекка и Хейли украшали елку, перебрасываясь шутками, а Хоуп сидела на теплом одеяле, окруженная игрушками, с восторгом наблюдая за блестящими шарами.       И тут дверь открылась. В проеме стоял он. Кол. Живой. Настоящий. С той же дерзкой ухмылкой, что я помнила.       — Ну что, скучали? — его голос прозвучал так знакомо, что у меня перехватило дыхание. Я не дала ему договорить. В три шага преодолела расстояние и врезалась в него со всей силы, обхватив руками так крепко, что даже первородный закашлялся. — Осторожнее, Розье, — он хрипло рассмеялся, но его руки тоже сомкнулись у меня на спине. — Неужто так соскучилась?       Я отстранилась, держа его за плечи, изучая каждую черточку лица — те же золотистые глаза, тот же дерзкий изгиб бровей. Даже морщинки у глаз остались прежними.       — Чёрт возьми, Кол, — мой голос дрогнул. — Ты даже не представляешь…       За моей спиной раздался шум — Ребекка уронила стеклянный шар, который разбился вдребезги о паркет. Но никто даже не вздрогнул. Она стояла, прижав ладонь ко рту, а Хейли резко поднялась с колен, роняя гирлянды.       — Это… — Ребекка сделала шаг, потом ещё один. — Это не шутка? Не заклинание?       Кол выпустил меня и раскрыл руки в театральном жесте: — Приди и убедись, сестрёнка.       Она кинулась к нему с рыданием, которое сотрясало её плечи. Хоуп, испуганная внезапной суетой, потянулась к Хейли, и она подхватила её на руки.       Наверху грохнула дверь, и в гостиную ворвался Клаус, за ним — Элайджа. Оба замерли на пороге, будто наткнувшись на мираж.       Кол, всё ещё обнимая рыдающую Ребекку, поднял голову и оскалился: — Ну что, братики, пропустите меня к ёлке или будете стоять как вкопанные?       Элайджа первым пришёл в себя. Он пересёк комнату за три шага и — к моему удивлению — схватил Кола в объятия так, что затрещали кости.       — Как? — спросил Клаус. Он не двигался с места, но я видела, как дрожат его пальцы. — Кто?       Давина и Фрея появились в дверях, обе бледные, с тёмными кругами под глазами, но улыбающиеся.       — Это стоило нам почти всей магической энергии, — сказала Давина, прислонившись к косяку. — Но… мы сделали это. Вместе.       Клаус наконец сдвинулся с места. Он подошёл к Колу, долго смотрел ему в глаза, потом резко ударил кулаком в плечо.       — Больше не умираешь, понял? Надоело хоронить, — говорит Клаус.       Кол рассмеялся, потирая ушибленное место: — Обещаю, братец. Разве что от скуки.       И тогда произошло чудо — Клаус улыбнулся. По-настоящему. Без сарказма, без боли. Просто… радость.       Клаус потянулся к дочери и обнял Хоуп крепче. Я подошла и прижалась к его плечу, наблюдая, как Ребекка уже тащит Кола к ёлке, показывая украшения, а Элайджа наливает всем вина, даже Хейли, которая всё ещё не может закрыть рот от удивления.       Это было… мир. Настоящий. Хрупкий. Драгоценный. И когда Клаус свободной рукой обнял мою талию, притягивая ближе, я поняла — наконец-то мы дома.

***

      Хоуп сидела у меня на коленях, ее маленькие ручки сжимали яркую книжку с картинками животных. Она тыкала пальчиком в страницы, бормоча что-то на своем детском языке, а я, улыбаясь, повторяла названия животных.       Она радостно залопотала, когда я добралась до слона, и попыталась изобразить его хобот, размахивая ручкой перед носом. Я рассмеялась, целуя ее в макушку.       Дверь в мастерскую приоткрылась, и вошел Клаус, неся три кружки — одну с чаем для меня, другую с кофе для себя, и третью, крошечную, с теплым молоком для Хоуп.       — Ну что, мои девочки, устроили тут зоопарк? — он уселся рядом на диван, протягивая Хоуп ее детскую специальную кружку-непроливайку.       Она тут же потянулась к нему, забыв про книжку, и Клаус взял ее на руки, придерживая кружку.       — Па-па! — радостно воскликнула Хоуп, ударяя ладошкой по его груди.       — Да, я папа, — он улыбнулся, прижимая ее к себе. — А это кто? — он кивнул в мою сторону.       Хоуп повернула голову, ее большие глаза уставились на меня.       — Дели! — выдавила она торжественно.       Я засмеялась: — Близко, солнышко. А-де-лин.       — Дели! — настаивала она, и Клаус фыркнул.       — Похоже, так тебя называет теперь еще и Хоуп, — смеется Ник.       Я покачала головой, но не могла сдержать улыбки. Хоуп допила молоко и тут же потянулась обратно ко мне, и Клаус передал ее, его пальцы на мгновение коснулись моих.       — Она тебя обожает, — прошептал он. Я прижала девочку к себе, чувствуя, как ее маленькое сердечко бьется.       — А я ее, — ответила я так же тихо. Он наблюдал за нами, и в его взгляде было что-то теплое, что-то, чего я раньше не замечала. Не страсть, не собственничество. Просто… семья. Хоуп зевнула, ее глазки начали слипаться. — Кто-то устал, — я осторожно погладила ее по спинке.       Я поднялась, неся сонную Хоуп наверх. Она прижалась ко мне, ее дыхание становилось ровным. Я знала, что я не ее мать. Но в этот момент, чувствуя, как она доверчиво обнимает меня во сне, я поняла — мне не нужно быть ей матерью, чтобы любить ее. Ведь я никогда не хотела заменить Хейли.       Тишина в гостиной была теплой, уютной, нарушаемой только потрескиванием дров в камине. Клаус стоял у окна, за которым медленно падал снег — редкое явление для Нового Орлеана. Его профиль в свете огня казался вырезанным из темного мрамора, но в глазах, когда он повернулся ко мне, была мягкость, которую он показывал так редко.       — Она заснула? — спросил он тихо.       Я кивнула, подходя ближе: — Как ангелочек. Даже не проснулась, когда я переложила ее в кроватку.       Он протянул руку, и я приняла ее, позволив ему притянуть меня к себе.       — Ты знаешь… — он начал, затем замолчал, будто подбирая слова. Для Клауса Майклсона — невероятно.       Я подняла бровь: — Что-то случилось?       Он усмехнулся, но в его глазах была странная серьезность: — Я тысячу лет бежал от привязанностей. Считал их слабостью. А теперь… — Его пальцы сжали мои чуть крепче. — Теперь у меня есть ты. И Хоуп. А еще Ребекка, Элайджа, Хейли. И даже этот невыносимый Кол вернулся, чтобы портить мне нервы. Да и в какой-то мере Фрея. — Я рассмеялась, но он не присоединился к моему смеху. Вместо этого он опустился на одно колено. Мое сердце замерло. — Аделин Розье, — его голос был низким, хрипловатым. — Ты уже стала семьей. Но я хочу, чтобы ты стала моей женой. Официально. Навсегда.       Он открыл ладонь. В ней лежало кольцо — не помпезное, не кричащее, но идеальное. Темный сапфир в обрамлении черного золота, похожий на ночное небо. Но самое главное форма, которую кольцо принимало. Роза с щипами. Я смотрела на него, на это кольцо, на его глаза, и вдруг осознала — мне не нужны слова.       — Да, — выдохнула я. Он встал, скользнул кольцо мне на палец, а затем притянул к себе в поцелуе, который говорил больше любых клятв.

***

      Тихий треск огня в камине смешивался со смехом и перешептываниями. В гостиной особняка Майклсонов собрались все — Ребекка в объятиях Марселя, Элайджа с бокалом вина в руке, Кол, который уже успел разлить половину бутылки на ковер, Хейли, нежно качавшая на руках засыпающую Хоуп, Давина обсуждающая какое-то заклинание с Фреей, и мы с Клаусом, сидевшие на кресле у самого огня. На маленьком столике лежала стопка бумажных листов и ручки.       — Пишем желания, — объявила Ребекка, раздавая всем по листу. — А потом — в огонь. Пусть новый год принесет нам то, чего мы действительно хотим. Знаю, костром это трудно назвать, но имеем то, что имеем, — говорит Ребекка показывая на мангал, в котором горел костер.       — Да, брось, — говорит Клаус.       — Ник, это же традиция, — говорит Ребекка с назойливым голосом, младшей сестры.       — Это какая-то жуткая, семейная традиция? — спрашивает Давина.       — Мы записываем желание и сжигаем их на удачу, — говорит ей Ник. — Ни разу не загадывал себе новых врагов, но почему-то год за годом… — он разводит руками.       — Сказал главный плохой мальчик в списке Санты, — говорит Элайджа отпивая вино, на что Давина весело усмехается.       Я взяла свой листок, задумавшись. Рядом Клаус уже писал что-то быстро, с хищной ухмылкой.       — Покажешь? — я наклонилась к нему.       Он прикрыл ладонью записку: — Не дождёшься, Розье.       Я фыркнула и написала свое желание — «Чтобы такие моменты были чаще». Потом свернула листок в трубочку. Один за другим мы подходили к огню. Ребекка бросила свою записку первой — та вспыхнула ярким пламенем. Марсель и Элайджа кинули свою с невозмутимым видом, но в их глазах читалось что-то теплое. Смерть Джексона из-за Далии, вновь давала Элайдже шансы быть с Хейли. Кол просто швырнул свою, не глядя, и тут же налил себе еще вина. Хейли улыбнулась, отпустив листок в огонь, и поцеловала спящую Хоуп в макушку. Фрея кинула записку с задумчывым видом смотря в пламя. Давина же была переполнена таким же восторгом как и я. Клаус поднял бровь, протягивая мне руку и мы одновременно бросили записки в пламя. Они вспыхнули, смешавшись в одном вихре искр.       — Что ты загадала? — он обнял меня за талию, притягивая ближе.       — Не скажу. А то не сбудется, — я прижалась к его плечу.

***

      Утро свадьбы началось с хаоса. Впрочем, в семье Майклсонов иначе и быть не могло.       Я сидела перед зеркалом, позволяя Ребекке возиться с моими волосами. Её пальцы ловко вплетали серебряные нити в причёску, и она всё приговаривала, что они должны «блестеть, как звёзды». В отражении я видела её довольное лицо — и рядом, чуть дальше, Давину, которая сосредоточенно смотрела на корону, которую так же выбрала Ребекка.       — Ты не передумала? — Ребекка игриво дёрнула меня за прядь. — Последний шанс сбежать.       Я рассмеялась, встретившись с ней взглядом в зеркале.       — Сбежать от Клауса? — усмешка вышла почти нежной. — Он бы нашёл меня даже в аду.       — И устроил бы там вторую церемонию, просто чтобы позлить дьявола, — добавила Давина, не отрываясь от своей работы.       Смех пронёсся по комнате, лёгкий, живой, как будто на мгновение затмивший всю важность момента. У окна стояла Фрея с бокалом шампанского. Она вдруг кашлянула и, прищурившись, щёлкнула пальцами.       После маленького разговора в ночь Рождества, с Фреей мы решили быть к друг другу более сдержанными и понимающими.       — Готовы увидеть платье? — тихо сказала она. Шкаф распахнулся, и я затаила дыхание. Платье… оно было шикарным. Его будто соткали из самых далёких звёзд. — Чтобы ты помнила, — сказала Фрея мягко, — что даже в самой тёмной ночи есть свет.       Я не ответила. Просто подошла ближе. Коснулась ткани. И впервые за утро почувствовала, как внутри растапливается лёд.       Внутренний двор особняка изменился до неузнаваемости. Давина и Фрея постарались над головами висели сотни огоньков, будто сами звёзды спустились с неба на это мгновение. Хоуп в платье внимательно смотрела на всех, находясь в объятиях Марселя.       Кол, в чёрном, с преувеличенно важным видом, стоял у арки из плюща и зимних роз, готовый сыграть роль ведущего. Я почти не сдержала улыбку.       — Ну что, братец, — его голос прозвучал, когда Клаус встал рядом с ним. — Готов к вечности?       Я знала ответ, даже не слыша его слов. Музыка заиграла. Все обернулись. Я шла медленно, под руку с Элайджей. Хейли хотела провести меня сама, но Ребекка настояла на традициях. Я чувствовала, как все взгляды обращены на меня, но видела только его. Он стоял, будто вкопанный. Его глаза горели, и я знала — он видел не платье. Он видел меня.       — Божественно, — прошептал Марсель, и я мельком заметила, как Клаус ничего не ответил. Просто кивнул — потому что нам не нужны были слова.       Когда я встала рядом с ним, Кол с самым серьёзным видом развернул свиток.       — Дорогие мои, не хочу говорить лишь о себе, но мы знаем как у нас заведено, иногда ждет ужин, а иногда кинжалы, — говорит он бросив взгляд на Клауса. Ребекка закатила глаза. Хейли фыркнула. — Мы собрались здесь, чтобы засвидетельствовать нечто невозможное — Никлаус Майклсон добровольно согласился на вечные узы, — Элайджа кашляет в кулак, предупреждающе смотря на младшего брата. — Я не знаю, почему лишь такие особенные события могут пробудить нас. Помочь осознать красоту момента, еще до его конца, заставить нас ценить, то что у нас есть, пока оно с нами. Лично я благодарен этому дню, и благодарен всем вам, хоть и даю свою лучшую подругу в руки этого лохматого гибрида, — говорит он заставляя посмотреть на него, — Аделин, когда я впервые встретил тебя, я представить не мог, что ты станешь моим самым близким человеком, ты сильная, прекрасная и заслуживаешь самого лучшего в жизни, поэтому, честно говоря я не понимаю, что ты тут делаешь, но все же, — он поджимает губы будто этот момент самый сложный в его жизни. — Вы можете обменятся Клятвами.       Мир перестал дышать. Гибрид взял мои руки в свои. Его пальцы были тёплыми, чуть дрожали — едва заметно.       — Сегодня я даю тебе клятву, которую не дал никому за тысячу лет: Я буду стоять рядом, даже если ты скажешь, что тебе не нужна защита. Я буду сражаться за тебя, даже если мне придётся воевать против самого себя. Я буду любить тебя — без страха, без сомнений, без границ, — говорит Никлаус. — И я клянусь пока я дышу, пока моё сердце бьётся, я буду принадлежать только тебе. — В его голосе звучало что-то, что я знала только я. Уязвимость. Честность. Открытость. Я сжала его пальцы в ответ.       — Сегодня я даю тебе клятву, которую никогда не давала никому: Я не попытаюсь сделать тебя другим, потому что люблю тебя таким, какой ты есть. Я не отвернусь, даже если ты сам решишь меня оттолкнуть. Я не сдамся, даже если весь мир будет против нас, — говорю я смотря ему в глаза. — И я клянусь идти за тобой во тьму, если именно там мне суждено быть рядом с тобой. — Обещаю я.       Мы обмениваемся кольцами, и я смотрю на свое кольцо, которые снимала до церемонии, потому что когда Клаус предложил мне еще одно кольцо я отказалась. Розы в каком-то смысле были напоминанием о том, как я влюбилась в него, окончательно и бесповоротно. Его кольцо было похожим на мое, но без цветка, лишь лоза с щипами.       — Итак властью возложенной на меня францисканским монахом в тринадцатом веке, — говорит Кол и я на мгновение растерянно смотрю на него, — и интернетом пару часов назад для подстраховки, я объявляю вас мужем и женой, — говорит Кол, пока остальные хлопают — Можешь поцеловать невесту. Всегда мечтал давать тебе разрешения на что-либо, — весело говорит Кол.       Клаус поцеловал меня так, будто хотел навсегда сохранить это чувство внутри нас обоих. В этом поцелуе было всё — буря, бесконечность и… покой.

***

      Пир длился до рассвета. Вино лилось рекой, смех разносился по всему особняку, а музыка — какая-то странная смесь классики и современного джаза, которую выбрал Марсель — заполняла каждый уголок. Хоуп, несмотря на все попытки Хейли уложить её спать, упорно крутилась среди гостей, наконец начав делать свои первые шаги, пока в конце концов не свалилась от усталости прямо на колени к Элайдже.       Я стояла у камина, наблюдая за этой картиной. Мои пальцы автоматически касались нового кольца на безымянном пальце — странное ощущение, но приятное.       — Уже жалеешь? — голос Клауса прозвучал прямо у моего уха, заставляя меня вздрогнуть. Его руки обвили мою талию сзади.       — О чём ты? — я прижалась к его груди.       — О том, что теперь ты официально связана с самым невыносимым существом во вселенной, — он поцеловал меня в шею.       Я повернулась к нему, схватив за воротник рубашки: — Знаешь, что самое смешное? Я бы согласилась даже без всей этой помпы. Без платья, без гостей, без Кола в роли священника.       Его глаза смягчились: — Я знал. Но ты заслуживала сказки.       — Эм, Кол в роли священника скорее из комедии для меня и кошмара для других, чем сказки, — говорю я.       В этот момент из кухни донесся грохот, за которым последовал возмущённый крик Ребекки: — Кол! Это был торт за пять тысяч долларов!       Мы переглянулись и одновременно рассмеялись. Клаус притянул меня ближе: — Сбежим?       Я кивнула, и через мгновение мы уже были на крыше особняка, под настоящими звёздами, а не их магическими копиями. Холодный воздух обжигал кожу, но мне было тепло — его руки, его дыхание на моей шее, его губы…       — Аделин, — он вдруг стал серьёзным. — Ты уверена, что…       Я закрыла ему рот пальцами: — Если следующий вопрос будет «ты уверена в своём выборе», я разобью тебе нос. Снова. Ты какой-то неуверенный в себе знаешь? Может тебе обратиться к более профессиональному психологу?       Он рассмеялся — свободно, по-настоящему. Таким я любила его больше всего.       Где-то внизу раздался очередной крик, на этот раз Давины: — Фрея! Нет, мы не будем проверять, вкусный ли торт, который упал.       Мы переглянулись. Клаус вздохнул: — Нам, наверное, стоит спуститься, пока они не разрушили…       — Ещё пять минут, — я прижалась к нему. — Просто… ещё пять минут тишины.       Он обнял меня, и мы молча смотрели на звёзды. Наш дом. Нашу семью. Наше будущее.       А потом, конечно, пришлось спускаться — спасать Фрею от отравления, Ребекку от Кола, а торт… торт было уже не спасти. Но это не имело значения.

***

      Когда последние гости наконец покинули особняк, Кола пришлось буквально выдворять, когда он попытался проникнуть в нашу спальню с бокалом шампанского и «советами на первую брачную ночь», дверь в нашу комнату закрылась с тихим щелчком.       Комната была залита мягким светом сотен свечей — чья-то заботливая рука, скорее всего, Ребекки, успела подготовить всё до мелочей. Лепестки роз покрывали пол и кровать.       Клаус стоял у двери, медленно расстегивая манжеты рубашки. Его глаза, отражающие пламя свечей, казались почти золотыми в этом свете.       — Ну что, миссис Майклсон… — его голос звучал низко и чуть хрипло. — Как ощущения?       Я медленно прошлась пальцами по спинке кресла, ощущая, как шелк моего ночного одеяния скользит по коже.       — Пока не решила, — я прикусила губу, делая вид, что раздумываю. — «Майклсон» звучит… слишком благородно для такой сорвиголовы, как я. Может, оставим двойную фамилию? Розье-Майклсон имеет свой шарм.       Он замер, и в его взгляде вспыхнуло что-то дикое, первобытное.       — Никогда, — он сделал шаг ко мне. — Ты теперь моя. Полностью. Без всяких «но». — Ещё два шага — и его руки уже сжимали мои бёдра, прижимая к стене. Губы нашли мою шею, оставляя горячие следы по пути к ключице. — Ты уверена, что хочешь тратить время на разговоры? — его зубы слегка задели кожу, заставляя меня вздрогнуть.       В ответ я вцепилась пальцами в его волосы, оттягивая голову назад, чтобы встретиться взглядом: — Я уверена, что ты слишком много говоришь, Майклсон.       Его пальцы развязывали шнуровку моего корсета с почти мучительной медлительностью. Каждое движение заставляло шелк шелестеть, а мое дыхание — сбиваться. Я чувствовала тепло его ладоней сквозь тонкую ткань, их грубоватые подушечки, привыкшие к клинкам и крови, теперь скользили по моей коже с трепетной осторожностью, будто боялись оставить следы.       — Мне так нравится, как ты дрожишь каждый раз, как в первый, — прошептал он, губы коснулись моего плеча, оставляя влажный след, который тут же охлаждался на воздухе.       — А мне нравится, когда ты молчишь и занимаешься делом, — говорю я сквозь стоны.       Он рассмеялся — звук был глухим, животным, и пробежал по моей спине мурашками. Его руки наконец освободили меня от последних лоскутов ткани, и холодный воздух комнаты обжег обнаженную кожу. Но лишь на мгновение — тут же его тело прижалось ко мне, тяжелое, горячее, покрытое шрамами и татуировками, которые я знала наизусть.       Я провела ладонью по его груди, ощущая под пальцами биение сердца — ровное, мощное, неспешное, как будто даже сейчас он сохранял контроль. Мне захотелось разрушить его.       — Перестань думать, — я вцепилась зубами в его нижнюю губу, чувствуя, как он напрягается от неожиданной боли.       Его ответ не заставил себя ждать. Руки схватили мои запястья, прижали к матрасу, а его колено раздвинуло мои бедра. В его глазах вспыхнуло что-то темное, ненасытное.       — Ты сама этого хотела, — он прошептал, и в следующий миг его рот был на моей груди, зубы сжимали сосок ровно настолько, чтобы граничить с болью. Я выгнулась, чувствуя, как волны удовольствия бьют в живот, в бедра, в дрожащие колени.       Он не торопился. Касался губами каждого ребра, каждой родинки, будто заново составляя карту моего тела. Когда его язык скользнул по внутренней стороне бедра, я вцепилась пальцами в простыни.       — Ник… — вырывается из моей груди.       — Тише, — его дыхание обожгло самую нежную часть меня. — Я только начал.       И начал действительно медленно, мучительно, с той же тщательностью, с какой готовился к бою. Каждое движение языка было рассчитанным, каждое прикосновение пальцев — точным. Он знал мое тело лучше, чем я сама, знал, как заставить меня стонать, как заставить мое дыхание рваться, как довести до края и не дать упасть.       Когда я наконец не выдержала и попыталась сжать ноги, он отстранился. Его глаза в свете свечей горели, как у хищника.       — Нет, — он перевернул меня на живот, грубо прижал к матрасу. Его голос звучал в ухо, горячий и влажный: — Ты получишь то, что хочешь, только когда я решу.       Его пальцы впились в мои бедра, и я почувствовала, как он входит в меня — медленно, неумолимо, заполняя до предела. В горле пересохло. Тело напряглось, пытаясь приспособиться к его размеру, к его жару.       — Расслабься, — он наклонился, прижавшись грудью к моей спине, губы коснулись позвонков на шее. — Я не сделаю тебе больно.       Но это уже была боль другого рода — сладостная, невыносимая, растягивающая каждый нерв. Он начал двигаться с той же неспешной жестокостью, выдерживая ритм, который сводил меня с ума. Каждый толчок заставлял меня продвигаться по простыне, каждый отход — стонать от неудовлетворенности.       — Пожалуйста… — я не узнала свой голос.       — Что, любовь моя? — он наклонился ближе, обвивая рукой мою талию, приподнимая. Его пальцы нашли тот самый чувствительный узелок, и я вздрогнула, чувствуя, как волна нарастает где-то глубоко внутри.       — Я не могу… — выдыхаю я.       — Можешь, — он ускорился, и мир распался на осколки.       Я крикнула, впиваясь пальцами в его руку, чувствуя, как тело сжимается вокруг него, как волны удовольствия бьют в виски, в грудь, в кончики пальцев. Он не останавливался, доводя до предела, пока я не начала молить о пощаде.       Только тогда он позволил себе потерять контроль. Его движения стали резче, глубже, его зубы впились в мое плечо, когда он достиг кульминации. Горячее дыхание обожгло кожу, его тело напряглось, и на миг я почувствовала, как его сердце забилось в унисон с моим.       Мы рухнули на матрас, оба дрожа, оба покрытые потом, оба — наконец-то без масок.       Он притянул меня к себе, его губы коснулись моего лба.       — Теперь ты точно моя, — прошептал он. — Все традиции были соблюдены: на колени встал, кольцо было, белое платье было, клятвы были, брачная ночь была.       И в его голосе не было ни насмешки, ни торжества. Только правда.       На рассвете, когда первые лучи солнца пробились сквозь шторы, я проснулась от его прикосновений — лёгких, почти невесомых. Его пальцы скользили по моей спине, вырисовывая невидимые узоры.       — Ты не спишь, — прошептала я, не открывая глаз.       — Не хочу тратить время на сон, — его губы коснулись моего плеча. — Не тогда, когда ты наконец официально моя.       Я перевернулась к нему, встречая его взгляд. В этих глазах, обычно таких твёрдых и насмешливых, сейчас была такая уязвимость, что у меня перехватило дыхание.       — Я люблю тебя, — сказала я просто. Никакой иронии, никаких шуток. Только правда.       Он не ответил словами. Но когда его губы вновь нашли мои, я почувствовала ответ в каждом прикосновении, в каждом вздохе, в каждом ударе его сердца о мою грудь.       А потом снова был смех, когда мы услышали, как кто-то, Кол, громко стучит в дверь и вопрошает, «нужна ли молодожёнам помощь в освоении новых обязанностей». Но даже его дурацкие шутки не могли разрушить этот момент. Потому что теперь мы были не просто влюблёнными. Мы были семьёй. Навсегда.