Таня не знала

      Таня не знала, что делает.       Впрочем, не то чтобы она всегда это знала, но это роли особо не играло (хотя лучше, пожалуй, было совсем никакой роли не играть, чем делать это так, как Павлова).       Таня отнюдь не была склонна всё и всегда контролировать. Это была черта характера Марии Генриховны, а не её. Однако она явно чувствовала, что потеряла контроль. Это говорило о многом.       И речь не о спектакле. Не только о нём.       Таня не знала, что делает. Вместо того, чтобы думать, как спасти заведомо провальное выступление, она курила с девчонкой, которой почти годилась в матери и для которой была наставницей. Которой должна была подавать хороший пример. Видимо, это задание она провалила. Как и многие остальные.       Таня говорила с Аней о безответных чувствах и разбитом сердце, делая вид, что речь идёт только о Таниных учениках и ни в коем случае — о ней самой. Она хотела верить, что думала в этот момент исключительно о Павловой и Антиповом, а не о себе и…       Впрочем, притворяться перед самой собой Таня никогда не умела. В этом у неё опыта было гораздо меньше, чем в актёрской игре. А талант отсутствовал и подавно.       К счастью, Аня ничего подозрительного не заметила, поскольку была занята жалостью к себе. Таня тоже была полна жалости к себе, но не позволяла ей взять верх над здравым разумом. Во всяком случае, пыталась не позволять.       Таня не знала, зачем приехала в эти Сочи. Все призовые места на фестивале были давно проплачены, как это всегда бывает в их стране. Что она там делала? Зачем пыталась сохранить то, что было изначально обречено на погибель идиотской цензурой (и речь только о спектакле, ни о чём другом)?       Таня курила сигарету за сигаретой, не отрывая взгляда от моря. Она приехала сюда только ради фестиваля и детей. Ради чего же, если не ради них?       Таня не знала, что делает. Во всём был виноват алкоголь. Она винила его, когда прыгала в ночное море с балкона ресторана, и когда неловко упала на свою подругу, при этом не имея на себе ничего из одежды, кроме насквозь мокрого нижнего белья и её роскошного пиджака.       Таня не знала, от чего в тот момент была пьяна больше — выпитого на армянской свадьбе, или сладкого, соблазнительного голоса подруги, которым она неожиданно приказала ей посреди улицы:       — Раздевайся.       Подруги? Таня не была уверена до конца, что Мария Генриховна считает их таковыми. Они никогда не говорили о формальном статусе своих взаимоотношений. Но ведь за эти несколько дней они точно стали друг другу больше, чем просто коллеги, верно?       Но подруги? Таня не знала, переходят ли подруги обратно на «вы» после ночи, проведённой в одной кровати. Что она знала наверняка — подруга никогда не сделала бы так больно другой, безжалостно бросив ей в лицо новость о том, что дело всей её жизни, её страсть и призвание закрывают.       Мария Генриховна так поступила. Наверное, она их подругами не считала вовсе. Это Таня знала. Знала она и то, по какой причине они проспали. По какой причине строгая и правильная завуч, которая ничего не забывает, не поставила будильник. О чём она думала той ночью.       Таня не знала, что выбор произведения для детского спектакля на фестиваль станет для неё в какой-то мере роковым. Своеобразным предсказанием её собственной грустной судьбы. Не знала, что события «Земляничного вина» обернутся отнюдь не игрой, и что сценарий станет её реальностью.       В отличие от героев Дика Роджерса, у них с Марией Генриховной не было целого лета, чтобы насладиться друг другом. Всего лишь пять дней, которые подошли к концу.       Впрочем, иногда пять дней длятся дольше, чем целая жизнь. Порой за эти пять дней можно испытать то, о чём вы раньше не подозревали. Истинный апогей. И речь совсем не о сексе.       Их апогей был яркий, но скоротечный. Как и эти пятидневные каникулы. Теперь они, совсем как герои «Земляничного вина», разъехались — к счастью или к сожалению, не по разным штатам США. Хоть направлялись они в один город, только в разном транспорте, Тане всё равно казалось, что их разделяют тысячи киллометров.       Таня не знала, что толкнуло её в последний момент сказать ту самую строчку о глазах. Она просто была настолько поражена тем, как супруг Марии Генриховны позволял себе говорить о ней в её присутствии, что слова вырвались сами собой.       Как вырвались у Тани и другие слова из сценария раньше, той самой ночью, когда они, пьяные и мокрые (ладно, мокрой была только она) завалились в одну постель.       Поклянитесь, что никогда не забудете меня. Не забудете мой голос. То, как мы смеялись. Какого цвета у меня глаза…       Она видела по напуганному взгляду Марии Генриховны, что та знает — Таня на самом деле ни мгновения не шутила. Она всегда шутила, но только не в тот момент. Возможно, впервые она говорила серьёзно.       Таня знала, что никогда не забудет её. Не забудет её голос. То, как они смеялись. И какого цвета её глаза…       Глаза — как море, в котором Таня хотела бы захлебнуться.