любвиненавистники

      Тэхён уже шесть месяцев состоит в «Обществе анонимных любвиненавистников».       Это клуб странных людей, объединённых лишь тем, что их сердца больше не способны любить. Но даже среди тех, кто познал и потерял это чувство, Тэхён остаётся чужим.       Он оказывается здесь только после особого теста: серии беспристрастных вопросов, призванных измерить глубину его «эмоционального дефекта».       — Вы испытывали романтическую симпатию к кому-либо?       — Нет.       — Вам знакомо чувство зависти к чужому счастью в любви?       — Нет.       — Мечтали? Беспокоились? Тосковали?       — Эти вопросы… они все об одном?       Ответы настолько безупречны, так лишены малейших следов эмоций, что система присваивает ему максимальный балл.       «Абсолютная аномалия, — гласит заключение. — С вероятностью 99% субъект лишён способности любить. Шанс на романтическую привязанность: 0,7%».       Администратор медленно проводит пальцем по результатам теста, прежде чем произнести:       — В нашем Обществе два типа людей. Первые — «отрицательные», те, кто когда-то горели любовью. Вторые — «нулевые», чьи сердца всегда были холодны. — Он поднимает глаза на Тэхёна. — Вы… интересный случай. 99% отсутствия эмоционального отклика. Чистейший образец второй категории.       Чёрная карта с золотой гравировкой скользит по столу.       — «Общество любвиненавистников» принимает вас, Ким Тэхён. Хотя… — его губы дрожат в подобии улыбки, — в вашем случае правильнее было бы сказать «любвинепонимателей».       Тэхён берёт карту. Металлические буквы отбрасывают блики на его неподвижные пальцы.       — А что с теми, у кого 0%?       — Интересно… — Администратор наклоняется вперед, складывая руки перед собой. — Вы первый, кто задаёт этот вопрос. Обычно люди либо умоляют о шансе, либо проклинают свою судьбу. А вы… — Он жестом указывает на монитор с результатами теста, — вы действительно не чувствуете ни страха, ни надежды. Чистый случай. Людей с 0% не существует. Даже у мёртвых остаётся хотя бы 0,1%.       «Может, я и правда не живой?»       За спиной Тэхёна скрипит дверь. В комнату входит девушка с перевязанными запястьями, её глаза красные, будто она только что плакала.       — Пак Нара! — Администратор расслабляется. — Вот вам наглядный пример первой категории. Она могла бы рассказать, каково это любить так сильно, что после остаётся только ненавидеть.       Девушка вздрагивает, услышав своё имя. Её пальцы непроизвольно тянутся к повязкам.       — Не надо… — её голос звучит хрипло. — Я сегодня не для…       — Конечно, конечно, — Администратор машет рукой, но глаза блестят странным возбуждением. — Просто взгляните на них, Ким Тэхён. Две стороны одной медали. Она, что остаётся, когда любовь умирает. Вы, что были там с самого начала.       Тэхён поворачивается к Наре. Её губы дрожат, а в глазах, то самое выражение, которое видел у многих здесь: выражение боли, что он не может понять.       — Зачем вы это делаете? — вдруг спрашивает Тэхён, не отводя взгляда от девушки. — Сводите нас вместе, будто мы… подопытные животные?       Администратор улыбается, на этот раз искренне.       — Потому что именно так и происходит исцеление. Они учатся жить без любви. Вы… — он делает паузу, — вы учитесь пониманию, что такое вообще жить.       За окном воет ветер, ударяя ветками по стеклу. Нара внезапно смеётся, горько, срывающимся смехом.       — Исцеление? — она показывает на свои повязки. — Вы называете это исцелением?       — Нет, — Администратор спокойно достаёт из ящика вторую карту. — Я называю это выживанием. Вот ваша карта, Нара. До следующей среды.       Тэхён сжимает свою карту в руке. Пластик холодный и гладкий, как его собственные мысли.       — Что теперь? — спрашивает он.       — Теперь, — Администратор нажимает кнопку на столе, и дверь в глубине комнаты тихо открывается, — вы начнёте терапию.

* * *

      На собраниях члены Общества делятся своими историями. Это уже стало настолько привычным, что Тэхён автоматически прислоняется к спинке стула, чувствуя, как холодный металл впивается в лопатки. Его пальцы бессознательно выстукивают ритм на подлокотнике: раз-два-три, раз-два-три, будто отсчитывают секунды до конца этого бессмысленного ритуала.       «Сто… девяносто девять… девяносто восемь…»       Голоса вокруг плывут, как радиопомехи, но отдельные фразы всё равно пробиваются сквозь мысленный счёт.       — Пятнадцать лет.       Мужчина сжимает кулаки так, что побелевшие костяшки становятся похожи на мраморные бусины, вдавленные в кожу.       — Я до сих пор просыпаюсь и на секунду забываю, что она не на своей стороне кровати, — он резко проводит ладонью по лицу, словно стирая невидимые следы. В уголках глаз морщины, которых не было год назад. — Мы познакомились в универе. Она носила эти дурацкие разноцветные заколки… — Мышцы лица предательски сокращаются, строя подобие улыбки, но глаза остаются пустыми. — А в день развода её причёска была идеальной, как у телеведущей. Я подумал, она специально так сделала, чтобы между «тогда» и «сейчас» была чёрная полоса.       Кто-то вздыхает. Тэхён замечает, как парень в углу слегка наклоняет голову, будто изучает редкий психологический феномен.       — Самое идиотское? — Мужчина внезапно хрипло смеётся. — Я продолжаю покупать её любимый сыр. Тот вонючий, с плесенью. Стоит в холодильнике, покрывается корочкой… а я выбросить не могу. Потому что если выкину…       Он обрывает себя. Все понимают.       — Она сказала: «Я больше не люблю тебя». Чисто. Чётко. Без подробностей, — его пальцы начинают дрожать. — А я вот уже 437 дней (да, я считаю) ломаю голову: когда именно она перестала? Когда я носил ей чай в постель? Когда мы выбирали обои в детскую, которой так и не появилось? Или…       Голос срывается. Он резко берёт со стола бумажный стаканчик, но не пьёт, просто сминает в руке. Лёд внутри хрустит, как кости.       — Я бы принял ненависть. Измену. Даже её смерть, чёрт возьми! Но «не люблю»? Это как… — Он подбирает подходящие фразы, яростно морща лоб. — Как если бы солнце вдруг сказало: «Знаешь, я больше не хочу светить». И всё. Без причин. Без права на апелляцию.       Девушка рядом вдруг протягивает ему салфетку. Он смотрит на неё с таким недоумением.       — Я не плачу, — хмуро говорит мужчина.       — Для кофе, — тихо отвечает она, показывая на опрокинутый стакан. Лужица уже растекается по столу, повторяя контуры материков.       Тэхён наблюдает, как мужчина машинально вытирает разлитую жидкость: движения точные, привычные, будто он делает это каждый день.       — А знаете, что самое поганое? — внезапно говорит он, скомкав мокрую салфетку. — Я до сих пор помню, как пахли её волосы. Даже сейчас. После всего этого. — В его голосе вдруг прорывается ярость: — Вот бы стереть это! Как файл с компьютера! Чтобы не осталось даже… этого чёртового сыра в холодильнике!       Тэхён вдруг осознаёт, что впервые по-настоящему видит человека: не историю, не боль, а его самого…       Мужчину, который ненавидит сыр с плесенью.       Но продолжает его покупать.       Каждую неделю.       Уже 437 дней.       — Мой парень умер… — говорит девушка. — Автокатастрофа. Банально, да?       Она ставит стакан на стол, но тут же снова обхватывает ладонями. Лёд в кофе растворяется от тепла, но она всё равно не делает ни глотка. Возможно, чтобы не разжимать пальцы.       — Мы ссорились в тот день. Сказала ему, что он эгоист. Потом хлопнула дверью. А через три часа… — губы дрогнули: первый и последний признак эмоции за всю речь. — Знаете, что самое странное? — она тяжело поднимает веки, и во взгляде не горе, а что-то хуже: пустота, которая пожирает всё вокруг, как чёрная дыра. — Я не помню, о чём был тот спор. Совсем. Я пересматривала нашу переписку, искала хоть намёк… Но теперь это просто набор слов. Как будто кто-то вырезал из меня всё, что делало это важным.       Тэхён наблюдает, как её ноготь: идеально ровный, матово-розовый, отщёлкивается о край стакана. Тик. Тик. Тик.       — Иногда мне кажется, что если бы я могла вспомнить… снова почувствовать, почему тогда так злилась…       Она замолкает. Потому что дальше тупик.       «Ты бы что? Воскресила его? Изменила прошлое?» — думает Тэхён, но вслух, конечно, не говорит.       Вместо этого он замечает деталь: её левая рука лежит на колене, и там, на безымянном пальце, есть след от кольца, которого нет.       Белая полоска кожи. Как шрам.       — Я не знаю, что такое «любовь», — говорит аромантик, и его голос звучит так, будто он рассуждает о погоде. Спокойно. Без надрыва. Без боли.       Он сидит, приняв расслабленную позу, пальцы сложены в замок на коленях. В отличие от других: не нервничает, не грызёт губы, не теребит край одежды. Просто наблюдает.       — В детстве я думал, что все врут, — продолжает он, и в глазах мелькает лёгкая ирония. — Когда одноклассники вздыхали по парням и девушкам, когда взрослые говорили о «семье» как о чём-то святом… Мне казалось, это какой-то социальный ритуал. Как «спасибо» или «здравствуйте». Люди просто повторяли заученные ответы, потому что так принято.       Тишина между фразами говорит больше, чем сами слова, словно давая остальным осознать абсурдность всего этого.       — Потом я понял, что нет. Они действительно это чувствуют. — Лёгкое недоумение скользит по его лицу. — И тогда я начал разбираться в этом, как учёный, сталкивающийся с очередной загадкой природы. Читал книги, смотрел фильмы, даже пытался имитировать «романтическое поведение». — Он усмехается. — Было… странно. Как если бы ты разыгрывал пьесу, не зная языка, на котором она написана.       Кто-то в кругу нервно кашляет. Девушка с остывшим кофе смотрит на него с внезапным интересом.       — Но тебе никогда не хотелось… почувствовать это? — спрашивает она.       Аромантик задумывается.       — Нет… — пожимает плечами. — Мне интересно понять, как это работает. Как химия, психология, социология. Но желания «испытать» нет. — Его взгляд скользит по лицам. — Вы же не мечтаете заболеть гриппом, просто чтобы узнать, каково это?       — А дружба? — вдруг спрашивает мужчина, который всё ещё не может отпустить прошлое. — Ты ведь способен на привязанность?       — Конечно, — аромантик улыбается. — Я могу любить людей: друзей, семью. Но это другое. Без… — он ищет слово. — Без иррациональной жажды обладания. Без мук ревности. Без мысли «я умру без тебя». — Парень смотрит на свои руки. — Для меня люди как… интересные книги. Я могу перечитывать их снова и снова, но мне не нужно владеть ими, чтобы ценить.       Тишина.       — И… тебе не страшно? — тихо спрашивает кто-то.       — Страшно? — Аромантик смеётся. — Мне страшно, когда самолёт попадает в турбулентность. Или, когда я забываю сохранить документ перед закрытием. А это… — делает широкий жест, включая всех в кругу. — Это просто ещё один способ быть. Не лучше и не хуже. Просто другой.       Тэхён ловит его взгляд, и впервые за всё время чувствует, что кто-то в этой комнате действительно понимает.       Не отсутствие любви делает их неполноценными.       А неспособность других принять, что мир шире, чем их боль.       Аромантик… Теоретически самый близкий к Тэхёну в этой комнате. Но даже он не такой.       Потому что тот человек замечает отсутствие любви. Анализирует его. Возможно, даже скучает по тому, чего не знал.       Тэхён сидит, потонув в мягких изгибах спинки, и чувствует, как раздражение кристаллизуется во что-то острое и холодное.       «Они ведут себя так, будто потеряли конечность, — думает он, наблюдая, как мужчина с мятой салфеткой в руках глотает воздух. — Но ни у кого из них на самом деле ничего не отняли. Они просто… наконец-то увидели то, что всегда было правдой».       Девушка с белым контуром от кольца ловит его взгляд, и Тэхён видит в чужих глазах немой вопрос: «А ты? Ты ведь тоже здесь не просто так?»       Он мог бы сказать правду.       Что эти собрания для него не нужны. Ведь о любви он не знает ничего.       Что их слёзы для него: всего лишь химическая реакция, их клятвы — социальный конструкт, а их любовь…       — Мне нечего добавить, — повторяет Тэхён каждый раз.       В комнате повисает тяжёлое молчание.       — Но ведь ты же… — начинает мужчина с покрасневшими глазами, но тут аромантик неожиданно подаёт знак:       — Подождите. Вы действительно не понимаете?       Парень поглядывает на Тэхёна с внезапным озарением, будто только что решил сложную головоломку.       — Он не избегает разговора. Просто… не говорит на вашем языке. Он нулевой. Вы все говорите о потере, а для него это как… — мысли аромантика собираются воедино. — Как если бы слепой от рождения пытался понять, почему вы страдаете из-за заката.       Тэхён чувствует, как уголок его рта непроизвольно дёргается. «Близко, но не совсем».       — Разве важно, видел ли я закат? — вдруг говорит он вслух, и все вздрагивают от неожиданности. Его голос по-прежнему спокоен, но в нём появилась стальная нить. — Солнце продолжает вставать. Графики поездов не меняются. Кофе в автоматах стоит столько же. Что изменится, если я полюблю?       Девушка сжимает свой стакан так, что пластик трещит.       — Всё, — шепчет она.       — Ничего, — поправляет её Тэхён.       И в этот момент между ними пробегает настоящая, живая эмоция, но это не понимание.       Это конфликт реальностей, которые никогда не смогут договориться.       Аромантик тихо смеётся, он один видит абсурдность этой сцены.       Тэхёну вдруг стало скучно.       «Они плачут над сломанными игрушками. А я… просто не понимаю, зачем вообще играть».       Но это уже не раздражение.       Это что-то новое.       И тогда он понимает: это и есть одиночество. Не тишина, не пустота, а невозможность объяснить, что ты чувствуешь.       — Парень в чёрной толстовке, теперь твоя очередь.       Голос психолога режет тишину как скальпель. Тэхён отрывает взгляд от окна, где дождь рисует на стекле абстракции, и неспешно меняет положение головы.       В самом тёмном углу комнаты, будто специально выбрав место, куда не достаёт свет, сидит он.       Паренёк в чёрном худи с капюшоном, натянутым так низко, что виден только подбородок: резкой линией, будто высеченный из мрамора. Его длинные пальцы, с белыми шрамами на костяшках, сцеплены в замок. Плечи напряжены, словно он готов в любой момент сорваться с места.       Психолог повторяет мягче:       — Чонгук?       Тишина.       Затем движение.       Чонгук запрокидывает голову, капюшон слегка спадает, открывая лицо, и свет лампы выхватывает профиль.       Тонкие ноздри, чуть вздрагивающие на каждом вдохе. Губы бледно-розовые, с едва заметной трещинкой посередине нижней, будто кто-то прикусил её в момент ярости.       Но главное — глаза.       Не просто чёрные.       Бездонные.       Радужка такая тёмная, что сливается со зрачком, оставляя лишь мокрый блеск, как нефть под луной. Когда он моргает, длинные ресницы (слишком длинные для мужского лица) бросают тень на скулы.       А под левым глазом крошечная родинка.       Как точка в конце предложения.       Как клякса, которую забыли стереть.       Тэхён вдруг понимает: он никогда не видел ничего столь же прекрасного и пустого одновременно.       В глазах нет ни боли, ни тоски, ни даже привычной для этого места апатии.       Только ненависть.       Чистая. Концентрированная. Без примесей.       — Я ненавижу само существование любви.       Его голос.       Бас. Глухой, будто доносящийся из-под земли. Вибрация, от которой по спине Тэхёна бегут мурашки.       — Если я не способен любить…       Чонгук разжимает руки. На ладонях: полумесяцы от ногтей, впившихся в плоть.       — …значит, любви не достоин никто.       В комнате кто-то вскрикивает.       Тэхён не моргает.       Потому что в этот момент он видит.       Себя.       Только там, где у других пустота, у Чонгука бездонная тьма; где у них равнодушие, у него яростный огонь; где они сомневаются, он уже выносит приговор.       — Я тоже…       Шёпот вырывается сам, против воли.       Но Чонгук слышит.       Его голова поворачивается медленно, как в триллере, когда монстр замечает жертву.       Глаза в глаза.       И Тэхён понимает:       Это не встреча.       Столкновение.       Чонгук медленно приподнимает край толстовки. На секунду мелькает татуировка на рёбрах: цифры, какие-то даты, перечёркнутые красным.       Голова поворачивается рывком. Зрачки: расширенные, тёмные, без единой точки света, пригвождают Тэхёна на месте.       Психолог, наблюдавший за этой немой сценой, слегка склоняется, и в его голосе появляется едва уловимая нотка удовлетворения:       — Кажется, наш новичок только что нашёл своего куратора, — терапевтический тон звучит как сироп: сладкий, но липкий. Психолог делает паузу, доставая из кармана пиджака серебряную ручку. — Знакомьтесь — Чон Чонгук. Наш… особый случай.       Ручка щёлкает.       — Пять лет назад он сидел на том же месте, где ты сейчас.       Стержень касается бумаги, оставляя жирную точку.       — А теперь, наш лучший выпускник.       Тэхён чувствует, как воздух в комнате становится гуще. Он медленно переводит взгляд на Чонгука.       Тот не шевелится.       Совсем.       Даже ресницы не дрожат.       Только глаза, два чёрных лезвия, впиваются в Тэхёна с хищной интенсивностью.       Шесть месяцев назад Тэхён впервые переступает порог этого центра.       Шесть месяцев он слушает эти жалобы, эти всхлипы, эти исповеди, и чувствует только скуку.       Шесть месяцев его пульс не учащается ни на секунду.       А теперь…       Холодок.       Тонкий, как лезвие бритвы, он ползёт по позвоночнику, заставляя пальцы непроизвольно сжаться.       — Я Ким Тэхён, — бормочет он, больше себе, чем Чонгуку. Но тот слышит. — Давай, заставь меня полюбить. Сможешь?       Губа Чонгука дёргается, будто от удара током.       Ни тепла, ни иронии.       Голая провокация.       На столе между ними лежит папка психолога. Тэхён видит свою фамилию на ярлыке:       «Ким Тэхён. Возможный диагноз: алекситимия».       Чонгук вдруг наклоняется вперёд. Его дыхание пахнет мятными леденцами и чем-то металлическим.       — Выбор всегда за тобой, я не настаиваю, — он произносит это так тихо, что слышит только Тэхён. — Покажу тебе, как быть Богом среди смертных. Я всегда выполняю свои обещания.       А Тэхён впервые за шесть месяцев чувствует что-то.       И это не страх.       Волнение.

* * *

      Тэхён получает звонок с неизвестного номера в час ночи, когда он уже дремлет в мягкой кровати, обнимая подушку. Глубокий сон обрывает резкий, настойчивый звонок. Телефон вибрирует на тумбочке, слепя в темноте холодным светом экрана.       Парень с трудом разлепляет веки, моргает, напрягая разум, не мираж ли это. Голова тяжёлая, мысли вязкие, в них полно нецензурной лексики. Он с раздражением тянется к телефону, едва отрываясь от подушки, и сонный взгляд скользит по ярким цифрам на часах.       «Час ночи. Серьёзно?»       — Алло? — Он даже не пытается скрыть раздражение.       — Собирайся.       Коротко, без предисловий.       Тэхён хмурится, мозг вяло перебирает знакомые голоса, но не находит совпадений.       — Это кто?       Тишина. Он прищуривается на экран: «Неизвестный номер».       Ошибка? Розыгрыш? Спам?       — Твой куратор. Спускайся, я уже у твоего дома.       Тэхён резко приподнимается на локте.       Глухая полночь. Этот психопат совсем с катушек слетел.       — В такое время? Куда мы едем?       — Не задавай лишних вопросов. Пошевеливайся…       Тэхён стискивает зубы.       Вот же мелкий тиран.       Его куратор, кажется, живёт в параллельной реальности, где понятия «ночь» и «отдых» просто не существуют. Или, что более вероятно, ему попросту плевать на комфорт остальных.       С глухим проклятием Тэхён сбрасывает одеяло и встаёт. В комнате прохладно, но плевать. Он нащупывает первую попавшуюся толстовку, натягивает через голову, даже не глядя.       «Для кого мне наряжаться?»       Мысли путаются: «зачем? куда? почему сейчас?» Но спорить с Чонгуком, себе дороже. Если тот приехал лично, значит, дело пахнет жареным.       Тэхён пинает кроссовки, суёт в карман телефон и ключи, ещё раз мысленно посылая куратора в преисподнюю, и выходит в коридор.       «Лучше бы это того стоило».

* * *

      Машина Чонгука останавливается на парковке элитного комплекса, её тёмный лак отражает холодный свет уличных фонарей, словно подчёркивая контраст между роскошью вокруг и пустотой внутри него.       Его подопечный явно не из тех, кого сломать легко, слишком спокойно он держится среди членов Общества, свободно рассуждает о вещах, от которых у самого Чонгука до сих пор холодеет внутри.       В первый год терапии он не мог и двух слов связать без того, чтобы голос не дрожал. А этот? Смотрит на всё с ледяным равнодушием, будто давно изучил правила и теперь лишь наблюдает за игрой со стороны. Играет ли он в неё? Или просто безупречно изображает участника?       Эти апартаменты стоят десятки миллионов. Чонгук знает это слишком хорошо.       Он и сам когда-то жил за такими же высокими стенами: под присмотром охраны, в иллюзии, что роскошь равна безопасности. Но деньги не спасли его тогда. Не заставили замолчать тех, кто рвал его на части. Не купили ни секунды настоящего покоя.       Только пустые комнаты. Гул тишины, медленно сводящей с ума.       Теперь он смотрит на сверкающие фасады, на безупречные газоны, и что-то в груди сжимается. Не зависть. Скорее… горькое понимание.       Ведь он точно знает, за этими стенами люди также одиноки. Просто их тюрьмы позолочены.       Пальцы на руле сжимаются так сильно, что кости белеют. Он не должен смотреть на материальное состояние парня, позволять себе думать, что богатство как-то облегчит боль. Ведь у юноши, как и у него самого, есть «проблемы». Проклятие, вшитое в душу, мешающее жить.       Только вот его подопечный особенный.       Девяносто девять процентов. Практически невозможный показатель. Но Ким Тэхён, этот холодный, отстранённый парень с пустым взглядом достиг его. Что это значит? Что он никогда не сможет полюбить, не испытает той всепоглощающей страсти, которая, как говорят, делает людей живыми. Лишь один шанс из ста, ничтожный, призрачный, может привести к тому, кто согласится терпеть его неспособность чувствовать.       А у Чонгука — девяносто три.       Он хрипло усмехается. С такими цифрами Чон смог освободиться от оков прошлого, но не от боли. Его жизнь теперь хоть имеет смысл. Но влюбиться снова? Нет. Он не сможет. Не хочет.       Потому что любовь для него теперь синоним боли.       Его бывший — Миён, зло во плоти, монстр, который умеет притворяться человеком. Не просто предаёт Чонгука, а ломает его. Насилует, унижает, заставляет верить, что он этого заслуживает. А потом приводит своих друзей, чтобы те сделали то же самое.       Почему Чонгук не ушёл сразу?       Он до сих пор не знает ответа.       Была любовь. Или то, что он тогда принял за любовь. Он верит, терпит, цепляется за призрачные обещания, и становится слишком поздно. Пока его друг, единственный, кто не отвернулся, не врывается в тот дом с бешенством в глазах и не вытаскивает его насильно, полумёртвого, с пустым взглядом и душой, разорванной в клочья.       Стационар для безнадёжных. «Общество любвиненавистников».       Он выживает. Проходит терапию. Выпускается. Курирует новичков.       Но живёт ли?       Двигатель машины заводится с тихим урчанием, и Чонгук уже собирается тронуться с места, подумав, что его подопечный не придёт, как вдруг замечает стремительно приближающуюся фигуру.       Тэхён бежит к машине, и вид у него… своеобразный. На голове что-то вроде гнезда из растрёпанных волос, словно он только что вскочил с кровати после бессонной ночи. Но больше всего пугают его глаза. Обычно пустые, отстранённые, сейчас в них читается что-то злое, почти агрессивное.       Без единого слова Тэхён рывком открывает дверь, падает на сиденье и грубо пристёгивается, будто ремень его чем-то обижает.       Чонгук слегка приподнимает бровь, но не комментирует. Он уже привык к таким выходкам новичков. Этот оказывается послушнее…       — Привет, — Чонгук слегка наклоняется к рулю, пытаясь поймать его взгляд.       — Привет, — бурчит Тэхён, намеренно отворачиваясь к окну. Щёки надуты, как у бурундука, детская гримаса на взрослом лице. Высокий, статный парень, а ведёт себя как капризный подросток.       — Мы едем к Пак Наре. Ты её помнишь?       Машина плавно трогается с места.       — Та, что ревела над фотографией своего мёртвого парня? — Тэхён кривит губы. — Конечно, помню. Самая жалкая из всех в Обществе.       Его пальцы тянутся ко рту, и он с ожесточением впивается зубами в сустав, словно пытаясь перегрызть мысли. Лёгкий укус, старый способ успокоиться — физическая боль вместо душевной. Так проще. Не надо разбираться в чувствах, искать понимания, что именно он испытывает. Пустота лучше, чем хаос.       Чонгук знает этот жест слишком хорошо, почти все «особенные» в Обществе через это проходят.       «Он сегодня исключительно на взводе», — отмечает про себя Чонгук, переключая передачу. В зеркале заднего вида он поймал собственный взгляд: усталый, с лёгкой морщинкой между бровей. Ему бы самому не помешало сходить к куратору.       — От неё нет вестей третий день. А это уже звоночек. С её диагнозом это красный флаг, — голос Чонгука ровный, но в нём слышится напряжение. — Она склонна к суицидальным мыслям. Тяжелая депрессия после утраты. 78% неспособности. Курировать её — моя обязанность, а теперь и твоя.       — А я тут при чём? — Тэхён резко оборачивается, наконец глядя на него. — Я не куратор. Не нянька для ваших психов!       Чонгук молча сжимает руль, чувствуя, как кожаный чехол впивается в его ладони.       — Это мой метод. — Чонгук мягко, но твёрдо. — Я считаю, что таким, как мы, полезно смотреть на чувства других. Разгадывать их, помогать понимать. Поэтому я и стал куратором.       Пауза. Тэхён фыркает, но напряжение в его плечах немного спадает.       — …Всё ещё не можешь полюбить?       Раздражает…       Городской пейзаж за окном расплывается в серой дымке, начинается мелкий дождь. Капли постукивают по крыше, создавая иллюзию уюта в этом стальном коконе.       — Я думал, ты уже «выпустился»? — Тэхён язвительно. — Значит, выпуск не гарантирует выздоровление?       Зубы скрипят.       — В моём случае, я здоров. По сравнению с тем, как было. Но мне не зря дали девяносто три процента. Система не ошибается, но… она и не обещает счастья.       — Это Общество… оно странное.       Тэхён откидывается на сиденье, внезапно обессиленный. Его пальцы разжимаются, и Чонгук замечает на них следы старых шрамов: тонкие белые линии от укусов.       Чонгук слегка улыбается. «Это мило…» — но сам себя ругает за такие мысли.       — Как ты попал в Общество?       Тэхён замирает. Потом неожиданно тихо:       — Мама работала в Обществе, — говорит Тэхён, глядя в потолок. — Она умерла, когда мне было шесть. Официально — несчастный случай. Но мы-то знаем, как это бывает.       Дождь усиливается, превращаясь в сплошную стену воды. Машина плывёт сквозь этот водяной занавес, как корабль среди тумана. Чонгук чувствует, как в горле застревает ком, он слишком хорошо понимает, что скрывается за этими словами.       «Мы все здесь по одному билету, — думает он, переключая дворники на максимальную скорость. — Только у некоторых он в один конец».

* * *

      — Кажется, это тот дом, — Чонгук сверяется с навигатором, проверяя адрес. Его пальцы слегка постукивают по экрану.       Тэхён молча осматривается. Густой лес, плотные кроны деревьев, перекрывающие солнце, и тишина, нарушаемая только шелестом листьев.       «Как здесь можно жить?» — мелькает в голове. Его лицо остаётся бесстрастным, лишь лёгкое напряжение в уголках губ выдаёт дискомфорт.       — Ну и далеко она забралась, нельзя, что ли, жить поближе к Обществу, — монотонно говорит он, без раздражения. Тэхён просто констатирует факт.       Чонгук вздыхает, почти примирившись с тараканами подопечного.       — Пак Наре — затворница. Она приезжает в Общество только по средам, на групповые занятия. У неё есть личный водитель, так что с транспортом проблем нет. Да и психолог её курирует. Деньги у неё водятся, она может позволить себе многое.       Тэхён кивает, но внутри у него ничего не откликается. «Деньги. Лечение. Психолог… — слова скользят по сознанию не задерживаясь. Он не чувствует ни зависти, ни осуждения, просто принимает информацию. — Девяносто три, девяносто два…»       — Всё же «Общество любвиненавистников» только для богатых, — делает вывод Тэхён, потому что так логично.       Чонгук поворачивается к нему, изучая его лицо. Иногда он забывает, что Тэхён не умеет читать между строк.       — Ты ошибаешься… Да, лечение стоит много. Но благодаря таким, как я, ты, Нара, Общество продолжает существовать и помогает даже неспособным платить.       Тэхён моргает.       «Благодаря таким, как я?»       Что это значит? Он не понимает подтекста. Тэхён никогда не задумывается о деньгах, они всегда у него есть.       — Значит, ты богат? — спрашивает Тэхён прямо, потому что иначе не умеет. Его взгляд скользит по дому: большому, но не вычурному, скорее уютно скрытому среди деревьев.       Чонгук усмехается, но в глазах что-то мелькает: то ли грусть, то ли усталость.       — Деньги неважны, когда их не на кого тратить.       Тэхён задумывается. Не на кого тратить. Значит, у Чонгука нет семьи? Или друзей? Или… Он не уверен. Но фраза кажется значимой, поэтому он решает ответить так, как считает уместным.       — Ммм… Тогда… купи мне что-нибудь.       Чонгук фыркает, но в сердце разливается тепло.       — Когда продвинешься на первый этап лечения, подумаю над этим.       Тэхён кивает. Он не чувствует ни обиды, ни разочарования, просто запоминает условие.       «Первый этап… Тогда, возможно, купит. Логично».       — Ладно, пойдём уже.       Чонгук медленно ступает, а его подопечный задерживается на мгновение.       Тэхён чувствует что-то странное: в горле першит, воздух стал гуще без реальной причины. Это что, тревога? Но он не может назвать точно. Вместо этого он просто хмурится и поправляет рукав куртки, будто пытаясь отвлечься от непонятного ощущения.       Чонгук, заметив его заминку, оборачивается:       — Что-то не так?       Тэхён медленно моргает.       — Нет.       Но это не совсем правда. Просто он не знает, как объяснить то, что не может понять сам.       Чонгук изучает его взгляд: пустой, но в то же время напряжённый.       — Если что-то беспокоит, скажи. Даже если не уверен, что это.       Тэхён на секунду задумывается. Беспокоит? Нет, это не то слово. Скорее… что-то лишнее. Как шум в ушах, который мешает, но ты не знаешь, как его убрать. «Тридцать два… тридцать один…»       — Здесь слишком тихо, — наконец говорит он.       Чонгук удивлённо поднимает бровь.       — А разве не это мы обычно хотим? Тишины?       Тэхён смотрит в сторону, на верхушки деревьев, качающиеся от ветра.       — Да… Но не так.       Он не может выразить, что имеет в виду. Что тишина здесь какая-то тяжёлая. Что она давит. Что он предпочёл бы даже гул города, хоть он и раздражает, но хотя бы ясен.       Чонгук вздыхает, но кивает.       — Понял. Давай быстрее зайдём и уедем.       Тэхён не отвечает. Он просто идёт за ним, шаг в шаг, глядя под ноги.       «Может, это дом такой. Или лес. Или просто… я».       Это не вопрос.       Он оставляет мысль там же, где подхватил: где-то между сознанием и тем, что он не осмелится назвать чувствами.       Чонгук подходит к порогу дома и достаёт связку ключей, перебирая их пальцами с привычной точностью. Металл холодно позвякивает в руке.       Тэхён наблюдает за этим, и в голове возникает логичный, почти механический вопрос:       — У тебя есть ключи от каждого дома?       Чонгук не отрывает глаз от замка.       — Одно из правил «Общества любвиненавистников» гласит: у кураторов есть доступ к жилью подопечных. На случай… вот таких ситуаций. — Он постучал пальцем по брелку с чипом: «Экстренный доступ. Пак Н.» — Но только если они три дня не выходят на связь. Сегодня как раз третий.       Тэхён моргает. Это рационально. Но что-то всё равно кажется… странным.       — Но можно же позвонить в дверь.       Ключ наконец входит в замочную скважину с глухим щелчком. Чонгук поворачивает его, и голос звучит ровно, но с лёгкой усталостью:       — Звонок здесь не работает. И Нара не откроет: она по-любому либо наглоталась таблеток, либо готовит верёвку… Не в первый раз пропадает.       В голове у Тэхёна внезапно вспыхивает ясность: «Она не хочет больше жить».       И тогда тело реагирует раньше сознания. Грудь сжимается, в висках стучит, а в горле встаёт ком, горячий и колючий. Тэхён не злится и не боится, но что-то внутри рвётся наружу.       Гортань сводит спазмом, крик так и не вырывается. «Чёрт возьми! Блядь!» Вместо этого губы лишь слегка подрагивают.       Гнев? Паника? Отчаяние? Он не знает, как назвать это. Не знает, как выпустить.       Поэтому он просто стоит.       Молчит.       А Чонгук уже толкает дверь, и тёмный проём дома поглощает их обоих.       — Пак Нара! — Чонгук резко шагает вперёд, голос звучит жёстко, но под контролем. Его глаза быстро сканируют темноту. — Это твой куратор, ты в спальне?       Тишина.       Тэхён стоит на пороге, его пальцы непроизвольно впиваются в дверной косяк.       — Может, она спит? Всё же два часа ночи…       Чонгук не отвечает. Он движется вдоль стены, пальцы скользят по шероховатой поверхности, пока не натыкаются на выключатель.       Щелчок.       Свет вспыхивает, резкий, почти болезненный.       — Ебать… — вырывается у Тэхёна.       Комната выглядит так, будто через неё пронёсся ураган. Осколки стекла блестят на полу, как раздробленный лёд. Земля из разбитых горшков смешалась с обрывками бумаг, грязной одеждой, пустыми упаковками от еды. Воздух тяжёлый: запах затхлости, чего-то прокисшего.       Чонгук хмыкает:       — О, ты умеешь ругаться? Делай это почаще, это помогает высвобождать эмоции. Но не переусердствуй.       Тэхён не реагирует на шутку. Его взгляд прилип к хаосу.       — Тут всегда так?       — Обычно приезжает уборщица, — Чонгук осторожно переступает через разбитую вазу. — Но видимо, она давно не приходила.       Где-то в глубине дома скрипнула дверь.       Оба замолкают прислушиваясь.       Всё вдруг складывается в чёткую картину: «Она здесь. И она не спит. Не хочет, чтобы её нашли».       Но Тэхён не говорит вслух свои опасения.       Вместо этого просто шагает вперёд, прямо по битому стеклу.       Оно хрустит под его подошвами.       Как кости.       Чонгук движется по коридору, затем сворачивает направо и резко распахивает дверь. Тэхён за ним, его дыхание становится чуть чаще — он не понимает, почему ладони внезапно стали влажными.       Перед ними открывается картина, далёкая от образа девушки: на полу лежит нечто с пучком спутанных, сальных волос, от которого исходит резкий запах мочи и разложения. Воздух здесь густой, едкий, заставляет Тэхёна рефлекторно сморщить нос.       Ким замечает перевёрнутый стул у стены.       «Она действительно пыталась…» — но почему-то эта мысль не вызывает в нём ни жалости, ни страха, только холодное любопытство.       Его мозг отказывается соединять этот комок грязи с той ухоженной девушкой, которую он видел на групповой терапии.       «Так вот что представляют настоящие эмоции…»       Он различает ярость, отчаяние и боль, смешавшиеся в одном взгляде Нары, но не может понять, что должен чувствовать сам. Рефлекторно сглатывает, но осознание не приходит.       Чонгук стоит над ней, засунув руки в карманы, его взгляд холоден. Он не наклоняется, не помогает встать, только тычет носком ботинка в её бок, как будто проверяя, жива ли.       — Вставай, хватит притворяться! Где верёвка? Я знаю, тебе нравится, когда тебя спасают, но не в этот раз. В прошлый раз ты рыдала в ванной, хотела утопиться, в позапрошлый — спрыгнуть с балкона, но только покалечилась. Брось эту фигню. Ты же знаешь, чем это кончится. Вызову скорую, тебя заберут, продержат две недели, ты будешь жрать таблетки, превращающие тебя в овощ… А потом вернёшься и начнёшь сначала, — губы Чонгука шевелятся без сочувствия, но и без злобы.       Тэхён чувствует, как что-то сжимается в груди. Это не сострадание, он не умеет его испытывать. Скорее… недоумение. Как можно быть настолько равнодушным?       Девушка резко садится, её грязное платье липнет к телу, обнажая плечо.       — Заткнись! — её визг похож на звук разбитого стекла. — Как же ты достал! Дай мне, наконец, умереть! Ненавижу!       Чонгук лишь вздыхает, словно видит такое каждый день.       — Зачем торопиться? Если хочешь сдохнуть, подожди хотя бы до утра, дай людям поспать. И прикрой своё дерьмо. У нас зрители… — Куратор подбирает с пола грязное одеяло и швыряет в неё. — Ты же его помнишь?       Молчание Тэхёна становится материальным.       Нара медленно поворачивает голову. Её глаза: единственное, что осталось чистым в этом лице, покрытом слоем грязи и старого макияжа. Взгляд изучающий, пустой… Без единой искры узнавания.       «Она… не помнит меня?»       Тэхён думает, что это почему-то… обидно. Наверное. Хотя не должно быть. Они виделись всего пару раз. Кулаки напрягаются.       Тэхён понимает две вещи: эта сцена повторялась много раз до него, и он стал частью пьесы, которая никогда не кончится.       Чонгук тем временем уже достаёт телефон.       — Ладно, хватит актёрства. Я вызываю бригаду, — его палец зависает над кнопкой вызова. — Последний шанс. Встаёшь сама или едешь в смирительной рубашке?       — Можно вопрос?       Тэхён поднимает руку, как школьник на уроке. Движения резкие, почти механические: он не понимает, зачем делает это, просто копирует жесты, которые видел у других. Внутри пустота, лишь слабый импульс любопытства, переживание, не имеющее названия в его личном словаре.       Чонгук, наблюдая за ним, слегка морщится. Как ни привыкай к поведению Тэхёна… каждый раз ловит себя на мысли: «Чувствует ли он хоть что-то? Даже если нет, я должен это исправить. Но как чёрт возьми?».       — Дерзай? — произносит Чонгук, раздражение сквозит в голосе.       Тэхён не замечает этого. Он смотрит не на Чонгука, а на Нару. Ему нужно знать. Не из сочувствия, он просто не понимает.       — Не у тебя, Чонгук. Почему ты, Нара, хочешь умереть? — спрашивает Тэхён, глядя на девушку.       Нара замирает. Её пальцы сжимают край грязного платья, суставы белеют. В глазах ярость, но не на Тэхёна, а на весь мир.       — Почему? — Нара произносит это слово так просто, ведь ответ лежит на поверхности. Это не выбор, а естественный закон: раз солнце встаёт на востоке, раз вода мокрая, раз она должна быть с ним. Её голос тихий, но в нём нет сомнений. Только уверенность, которая кажется Тэхёну безумием. — Я просто хочу быть с любимым.       Она говорит это так, словно объясняет ребёнку, почему небо голубое. Для всех в мире это ясно, как день.       Он не провоцирует. Не издевается. Тэхён искренне не понимает.       Если любовь — это чувство, а оно рождается в мозгу, в химии, в нейронах… То разве смерть одного тела не убивает это?       Если тела нет, то как можно любить то, чего не существует?       — Ты же сама говорила, что больше не способна любить.       Он напоминает ей её же слова, как доказательство.       Нара сжимает зубы.       — Ничто не вечно, но это не о нашей любви, — её голос дрожит, но не от слабости, а от ярости. Оттого что он смеет сомневаться. Что он не понимает. Лицо Нары предаёт внутреннюю борьбу. Это не улыбка, но похоже на… Оскал зверя, загнанного в угол. — Я последую за ним туда. Рано или поздно…       И тогда она смеётся. Резко. Нервно. Как будто это не смех, а крик, вывернутый наизнанку. Слёзы текут по лицу, но она не вытирает их. Пусть катятся. Пусть видят все.       — Ты ничего не знаешь.       Её слова, как нож.       — Ведь ты никогда не любил.       И в них не только презрение.       В них зависть.       Потому что Тэхён не знает, каково это… любить так, что без этого жить нельзя.       А она знает.       И теперь не может иначе.       В его груди что-то сжимается: тяжёлое, незнакомое. Это не боль, не гнев, не тоска. Давит изнутри, как камень, застрявший в горле. Он не может это назвать и понять.       Что это?       Почему так неприятно?       Плечи напряжены, но не от злости, просто тело пытается найти выход тому, что не имеет имени.       Чонгук наблюдает за ним краем глаза и вздыхает.       «Опять он… Будто робот, который пытается имитировать эмоции».       Но сейчас не до этого.       — Ещё никто из нашего Общества не уходил по своей воле, — говорит Чон, и в голосе звучит усталая твёрдость. — Ты не будешь первой.       Он не угрожает, а констатирует.       Потому что, если она сделает это, другие последуют. И тогда всё, за что они боролись, рухнет.       Нара качает головой.       Её пальцы скользят под подол платья, и вот уже в её руках верёвка.       Обычная. Дешёвая.       Но для неё билет в один конец.       — Кто-то же должен открыть эстафету, дорогой куратор, — шепчет Нара.       Чонгук стонет.       — Опять двадцать пять…       Он устал. От этих драм, истерик, вечных попыток уйти на тот свет.       «Каждый раз одно и то же. Они думают, что смерть — это освобождение. Но разве побег может быть решением?»       — Нара, брось. Это не выход… — говорит Чонгук, но слова звучат плоско, как заезженная пластинка. Он и сам это слышит.       Тэхён смотрит на них обоих и не понимает. Но вдруг в голове всплывает чёткая мысль:       «Она права. Но только по-своему. Для каждого правда своя».       Откуда это? Может, вычитал в какой-то книге. Или услышал во сне. Но сейчас это кажется единственным ясным моментом в этом хаосе.       Чонгук ловит его взгляд, дрожь пробегает по сжатым пальцам.       «Тэхён снова в своём коконе?»       — Тэхён! Ты хоть слово скажешь?       Тэхён боится увидеть то, что ждёт его, если он вмешается.       — Что ты хочешь услышать? — спрашивает он ровным голосом. — Не делай этого? Подумай о последствиях? Ты же знаешь, я плох в таких делах.       Чонгук издаёт звук, средний между смехом и стоном.       «Боже, да он вообще не в контакте с реальностью».       — Хотя бы притворись, что тебе не плевать! — рычит он.       Тэхён смотрит на верёвку. На дрожь её рук.       — Мне не плевать, — говорит он наконец. — Но, если она выбрала это… разве мы имеем право её судить?       Чонгук вдруг затихает.       «Он… серьёзно?»       Не крик, не ярость, а лёгкий, леденящий ужас скользит по спине Чонгука.       — Ты слышишь себя? — его голос теперь почти беззвучен. — Мы не судим. А пытаемся не дать ей сгореть заживо. Разницу чувствуешь?       Пауза длинной во вздох, и Тэхён снова был в реальности.       — Да, — наконец отвечает Ким. — Но разве это не её выбор?       Чонгук чуть не взрывается.       — Чёрт, Тэхён! — резко проводит рукой по лицу от безысходности.       Тэхён молчит и не спорит.       Но в его глазах: пустота, в которой тонут все аргументы.       Нара смеётся.       — Какая трогательная сценка, — шепчет она. — Куратор, который верит в свою миссию… и тот, кто даже не знает, зачем здесь находится.       Её пальцы хватаются за верёвку, будто от этого зависит жизнь.       — Но мне уже всё равно.       Чонгук бросается вперёд, но Тэхён вдруг ловит его за руку.       Впервые за весь разговор в глазах подопечного вспыхивает что-то.       Не страх.       Не ярость.       А… осознание.       — Если любить так сложно, то почему она вообще существует? — Голос Тэхёна звучит неестественно громко в напряжённой тишине комнаты. Он делает резкий вдох, пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. — Зачем нужна любовь, если она приводит к этому? — он резким жестом указывает на Нару. — Если из-за неё люди кончают как ты?       Чонгук напрягается, видя, как Тэхён теряет обычную отстранённость.       «Чёрт, он сейчас всё испортит…»       — Тэхён, — предупреждающе говорит он, но тот его не слышит.       — Умереть… так просто, — продолжает Тэхён, и в обычно монотонном голосе появляются странные нотки. — Ты знала любовь. Ты чувствовала её. А теперь выбрала смерть, как будто это логичный финал.       Нара сжимает верёвку так, что пальцы белеют.       — Ты не понимаешь…       Что она хочет сказать?       Что, обладая тем, чего Тэхён никогда не познает, так легко это отвергает?       Что она, зная вкус любви, предпочитает забыть навсегда?       — Ты эгоистка, — срывается с языка Тэхёна. Нара замирает. Её пальцы, только что сжимавшие верёвку, разжимаются на мгновение, тело на какую-то долю секунды забывает о своём намерении. — У тебя было то, о чём такие люди, как я, молятся. Ты держала это в руках. И ты решила выбросить, как ребёнок, бросающий сломанную игрушку: просто потому что больше не веришь, что её можно починить.       Шея куратора напрягается в резком движении. Чонгук и правда готов поверить, что Тэхён псих: как ещё объяснить эти эмоциональные качели?       — Чонгук, уходим, — бросает Тэхён через плечо. — Ведь ей противна сама идея любви.       Ким делает шаг к двери, но Чонгук в ярости хватает его за плечо, разворачивает к себе.       — Она член Общества, и она в кризисе! Ты вообще осознаёшь, что если мы уйдём, она…       Тэхён медленно поднимает взгляд.       — Ты не слышишь? — его голос становится странно мягким, почти шёпотом. — Она сделала выбор.       Скулы Чонгука выступают от напряжения. Но когда он оборачивается к Наре, то видит… Тэхён, кажется, прав.       — Тебе стоит поработать над собой, если хочешь, чтобы люди оставались рядом, — бросает напоследок Тэхён.       Нара больше не может терпеть.       — Заткнись! — её голос срывается на визг. — Ты… не смеешь этого говорить! Ты не был на моём месте и не знаешь, как чувствовать так сильно, что это рвёт тебя изнутри!       Тэхён смотрит на неё.       И вдруг…       — Я знаю.       Тишина.       Даже Чонгук замирает.       — Что? — Нара моргает.       — Я знаю, — повторяет Тэхён. Его голос всё ещё ровный, но в нём появилось что-то новое. — Просто я… не умею это показывать.       Нара смотрит на него.       И вдруг её глаза наполняются слезами.       Тэхён резко разворачивается к двери.       Хватит. Достаточно.       Здесь ему невыносимо, среди этих искажённых эмоций, которые он чувствует, но не может назвать.       — Всё это время… — её голос звучит удивительно чётко, — я думала, что умираю из-за любви. Но правда в том…       Её пальцы теребят верёвку, перебрасывая через балку с пугающей точностью. Чонгук делает резкий шаг вперёд, но Тэхён его затормаживает, Нара уже ставит стул под петлёй. Нога встаёт на шаткую поверхность стула.       — Я просто устала чувствовать.       Дерево с грохотом падает.       Чонгук бросается вперёд, хватает её за бёдра, но вес уже перенёсся на натянутую верёвку.       Тэхён фиксирует детали: «Судорожные подёргивания восемь — двенадцать секунд. Потеря сознания: двадцать — тридцать секунд. Необратимые повреждения: через четыре минуты».       Руки прижимаются к бокам, а ноги врастают в пол.       «Не могу пошевелиться».       Чонгук, рыча от напряжения, карабкается по стене, пытаясь перерезать верёвку ножом, который нашёл на том же полу.       — Чёрт! Помоги же.       Тэхён видит, как лицо Нары становится неестественно тёмным. «Гипоксия. Капилляры лопаются».       Он впервые чувствует.       Не статистику. Не физиологию.       А её выбор.       Её отчаяние.       Её свободу.       И оказалось, чувствовать это больно.       «Я люблю это, но одновременно также сильно ненавижу…»       Его вмешательство было не эмоциональным порывом, а логическим выводом:       «Если она умрёт, куратор будет недоволен. Недовольный куратор — осложнение терапии. Следовательно, её нужно остановить».       — … я больше не могу, — его голос звучит странно хрипло.       За один прыжок Тэхён преодолевает расстояние, хватает Нару за талию, и верёвка рвётся под их общим весом.       Они падают на пол. Нара хрипит, её ногти впиваются в шею, где остались багровые полосы.       Чонгук тяжело дышит, вытирая пот со лба:       — Ты… Ты вообще в своём уме?!       Но Тэхён не отвечает. Нара судорожно втягивает воздух, её дрожащие пальцы впиваются в рукав Тэхёна как когти. Она не говорит, только смотрит на него пустым взглядом, в котором нет ни благодарности, ни ненависти. Просто усталость. Бесконечную усталость из-за любви.       На ткани появляется влажное пятно. Слёзы? Интересно. Он подносит палец к свету, рассматривая капли. Физиологическая реакция на стресс. Значит, Нара всё ещё жива. Это хорошо.       Чонгук застывает, увидев это. В груди внезапно сжимается что-то холодное и колючее. Он почти не узнаёт это чувство.       «Это… ревность?»       Чонгук просто смотрит.       Иначе чем обычно... на Тэхёна.       А Тэхён отсчитывает до конца: «Три… Два… Один…»       Первое задание Тэхёна выполнено.