С привкусом крови.

Ни для кого не секрет, что Александр Христофорович Бенкендорф является доверенным лицом императора, и самым приближённым к нему поданным. Генерал-адьютант III отряда жандармов был известен как отважный воин и преданная собака, готовая порвать за царскую семью кого-угодно. Множество слухов ходило вокруг его связи с Николаем I, но ни один из них не подтвердился. Удивительно, что за закрытыми дверьми происходили далеко не рабочие разговоры. В Аничковом дворце стояла абсолютная тишина, время давно перевалило за полночь, кабинет освещал лишь свет луны и догорающая свечка. Романовы не так давно отошли ко сну, один Николай Павлович сидел за столом, окружённый бумагами, и аккуратным, изящным почерком писал вердикты недавно прочтённых дворянских прошений. Как только на часах стукнуло два часа, на пороге возникла высокая тень, не обременяя себя стуком в дверь. Николай скучающе поднял глаза, отложил перо обратно в чернильницу и встал из-за стола. Его расслабленные плечи говорили о постоянстве подобных встреч, а обтянутый мундиром стан о всё такой же, несмотря на ленивые движения, величественности, присвоенной ему с рождения. — Ваше Императорское Величество. — холодно произнёс Бенкендорф, держа руки за спиной, и смотря в глаза Николая Павловича так прямолинейно и дерзко, как не посмел бы ни один человек в империи. Царь не торопливо обошёл стол, с хищной грацией подходя всё ближе к Александру. Когда между ними было не больше пяти дюймов, Николай положил руку на плечо мужчины. Бенкендорф даже не вздрогнул, лишь продолжал смотреть в, почти чёрные от комнатного мрака, глаза императора.  — Я же говорил больше не приходить. — расплываясь в издевательской усмешке, почти шёпотом, сказал Николай. —  Mon souverain, это единственное, в чём я ослушался. Прошу простить за эту наглость. — И зачем же вы пришли сюда снова? – наступило молчание, разбавляемое лишь едва слышным треском фителя, жадно съедаемого огнём, и равномерным дыханием мужчин. Между ними повисло напряжение, настолько сильное, что казалось, было осязаемым. Царь хотел было продолжить допытывать его, пока неудобные, и колющие самолюбие генерала вопросы не сломают изнутри кости и он покинет кабинет, оставив императора одного с думами о лице Александра, о его стальном взгляде и жарким чувством, отливающим кровь от одной головы к другой. Но, неожиданно для самого себя, сорвался с места, хватая Бенкендорфа за ворот рубашки, притягивая к себе и с животной жаждой впиваясь в его губы. Мир перед глазами поплыл, а жар свечки словно расходился по кабинету неконтролируемым пожаром, голодными языками пламени забираясь под одежду. Александр, тот час сорвавшись с цепи, обхватил руками шею Николая, так умоляюще и нетерпеливо, что завтра на ней будут видны царапины. Император сильнее прижал Бенкендорфа к себе за талию, продолжая натягивать тонкую ткань воротника. Его язык мазнул по чужим губам, раздвигая их и углубляя голодный поцелуй. Резко стало душно, воздуха катастрофически не хватало, недостаток кислорода туманил разум. Александр пытался отстраниться и сделать хотя бы один вдох, но этого ему не позволили. Николай продолжал исследовать языком чужой рот, и только когда Бенкендорф с силой, присущей военному генералу, ударил императора в плечо, тот легонько оттянул нижнюю губу Александра, кусая до крови и давая долгожданные секунды отдышаться. Чувствуя стекающую густую каплю, Бенкендорф старался хоть немного прийти в себя, но Николай, с свойственной ему ехидностью в глазах, поднял мужчину на руки, обхватывая под сильными ногами, словно какую то вульгарную кокетку. Кладя Александра на стоящий напротив рабочего места диван, царь навалился на него и стал быстро избавляться от собственного мундира, отшвыривая его на пол. Николай толкнул мужчину на подушки, уже его верхняя одежда полетела за диван. Расстегнув пуговицы чужой рубашки, царь принялся расцеловывать бледную кожу дрожащего под ним генерала, оставляя на ней яркие кровоподтёки и засосы.  У Александра кружилась голова, казалось, его охватила горячка. Дышать всё так же было нечем, не смотря на открытый доступ дыхательных путей к кислороду. Вся похоть спустилась тугим узлом в низ живота, натягивая ткань штанов до болезненных ощущений. Одна только мысль о том, что в данную минуту времени властитель всей русской земли вылизывает, словно животное, его шею – доводила до исступления. Бенкендорф чувствовал себя особенным и значимым. Рука Николая, до этого блуждавшая по груди Александра, неожиданно коснулась выпирающего места на его брюках, резко сжимая. Из груди Бенкендорфа вырывается стон, что тут же заглушается вторжением чужого языка в рот, снова перекрывая воздух. Спустя мгновение, отстраняясь на миллиметр, император произносит – Sois tranquille. – и продолжает впиваться в губы генерала.  Рука Николая всё ещё находится на прежнем месте, давит и доводит до жгучей, но приятной боли. Бенкендорф, словно в бреду, умоляющим шёпотом, просит императора о продолжении, и Николай Павлович решает порадовать верного слугу. Медленно, дразня мужчину под собой, расстёгивает его брюки, и запускает руку под бельё.  Бенкендорф зажмуривает глаза и кусает повреждённые губы до вновь проступающей крови, сдерживая стоны. Долгожданное прикосновение отзывается в нём волной приятного трепета, мнимая вибрация проходит по всему телу, задевая внутри что то необъяснимое.  Николай смыкает пальцы кольцом и, не давая успокоиться Бенкендорфу, начинает быстро и размеренно доставлять ему удовольствие, наращивая темп. У Александра саднит горло от того, как отчаянно он пытается сдержать голос. Император прижимается к нему вплотную, от чего становится ещё жарче. Другой рукой он притягивает Александра за шею к себе и страстным порывом возобновляет поцелуй. Пару трещин на губах Бенкендорфа расходятся, истекая новыми каплями крови. Они смешиваются со слюной, делая поцелуй ожесточённым и жадным, с металлическим привкусом, заводя Николая ещё больше. Они сталкиваются лбами и, подходя к разрядке, граф зажимает рот рукой. Голова кружится, дышать стало совсем тяжело, лёгкие словно находятся в растопленной печи. И вот, чувствуя момент безысходности, генерал делает последний вздох перед… Николай резко отстраняется, Александр чувствует жуткий, пронизывающий до костей холод, какого не испытывал даже во время военной операции двенадцатого года. Император властно переворачивает мужчину, и, приспуская штаны, болезненно и для себя, и для другого, входит наполовину. Генерал содрогается, но лишь закусывает руку и терпит. Николай вжимает того в диван, стараясь примкнуть как можно ближе, наваливаясь на Бенкендорфа приятной тяжестью.  Николай делает поступательные движения, оттягивая чужое упругое бедро в сторону. В этот раз он начинает с некого мелодичного, медленного темпа. Узость выбивает у царя весь воздух из лёгких, тишину комнаты нарушает его протяжный тихий стон. Подобное ощущение никогда не сравнится с женщиной, и испытав такое однажды, никогда не сможешь забыть это чувство тесноты. Николай кусает мужчину за загривок, а после, будто извиняясь, нежно зацеловывает постепенно краснеющий след. И вновь делает больно, сжимая между зубами чужую кожу.  Александр старается не двигаться, не уподобляясь кинейдосам. В очередной попытке сдержать желание поддаться назад и махнуть бёдрами, закусывает ладонь ещё сильнее. Николай аккуратно убирает его руку и заводит за спину, продолжая наращивать темп. Он наклоняется ближе, другой рукой хватая седые волосы и тянет на себя, целуя в губы. В какой то момент смазано проходит по подбородку, целует в висок, за ухом, в шею. Александр расслабляется, и царю становится проще двигаться.  – Я думал тот раз был последним. Что же изменилось? – спросил Николай Павлович, задыхаясь и переводя дыхание. Голос у него не такой как обычно, сейчас он низкий и кровожадный, что сильно контрастирует на фоне возникшей на его устах улыбке и смеющихся глаз. – Вы считаете меня грязным? – холодно ответил вопросом на вопрос Бенкендорф. В его глазах промелькнула еле заметная надежда. Он чувствовал, как его сердце разрывается изнутри от ожидания следующих слов государя, но не подавал виду. Не давал сомневаться в нём императору даже в такой интимный момент. – Отнюдь, mon plus beau. – с этими словами Николай вновь обхватывает чужую непристойность. Доказательством удовольствия, что приносит своими действиями царь, является пара выступающих серебристых капель, которые Николай Павлович с ловкостью размазывает, следом делая размашистое движение. От него Бенкендорф издаёт стон, что непроизвольно вырывается из груди. Моментально корит себя за подобную вольность, но услышав такой же звук за спиной, успокаивается. Ощущения и спереди, и сзади,  доводят графа до пика. Новой, дурманящей рассудок волной, возвращается прежний жар. Сгорая изнутри дотла, Бенкендорф непроизвольно всё же толкается в руку императора. Подобное действие приводит его в исступление, на глазах выступают слёзы. Александру становится противно от себя. Вместе с невероятным удовольствием он испытывает омерзение и вкус собственной крови. Николай же, ускоряя темп, отпускает руку Бенкендорфа, но лишь для того, что бы вновь схватить того за волосы, а потом вжать лицом в подушку и прижаться ближе. Между ними не остаётся пространства, воздуха и света. Огарок свечи растёкся лужицей по блюдцу, и теперь комнату окончательно захватил тусклый свет луны. Учащённое дыхание говорит о приближении сладкой истомы. Сердце колотится, норовя сорваться с цепи и выскочить из груди. Темп становится всё быстрее и жёстче. Николай сминает под собой Бенкендорфа, впиваясь стальным хватом пальцев в его бёдра.  — Débauche, est-ce que les étoiles sont dans tes yeux? — спрашивает Николай, не рассчитывая на ответ. По комнате, точно раскатом, проносится последний стон Александра, знаменуя окончание процесса. Спустя пару движении естество Николая наполняет обмякшего графа. Он наваливается сверху на него. Они лежат вместе какое то время, переводя дыхание. Александр переворачивается и смотрит на императора затуманенным взглядом. Генерал хочет что то сказать, но так и не решается. … — Сегодня, граф, вы были чересчур громким. Уже стоя у дверей и собираясь уходить, Бенкендорф оборачивается. – Передайте Александре Фёдоровне спокойной ночи. – в нём играет ревность, и желание поддеть императора, напоминая ему о том, что, между прочем, в покоях ждёт его жена. — Помнишь, в день нашей первой встречи, когда я вошёл в зал, ты уставился на меня глазами по пять копеек и случайно разбил китайскую вазу? — не смотря на графа и поправляя манжеты мундира, спросил Николай. Бенкендорф понял, что царь парирует его язвость, таким образом напоминая о чувствах Александра, говоря, что тот ничем не лучше. – И вам доброй ночи, empereur. – граф вышел из кабинета и захлопнул дверь.  Николай же знал, о ком будет думать всю ночь, когда подле него будет лежать ничего не подозревающая супруга.