Отпечатки пальцев

      POV Сасори       Сука. В такой ситуации… я ведь не должен так себя чувствовать?       Но то, что ему понадобилось ноль целых секунды, чтобы сдаться мне… То, как этот парень пытается скрыть чувства и каждый раз — безрезультатно. Как, смущаясь, отводит взгляд, а потом — собравшись, вновь смотрит чересчур глубоко…       И в эту минуту. Взгляд — тёплый дождь, который пробирается под одежду и нежно целует каплями кожу. Ненавязчиво просит раздеться, напоминая о том, что я был не до конца честен.       — Приступы паники ведь никуда не делись?       Качаю головой, признавая своё поражение. В голове крутится недавний телефонный разговор с Итачи, и его последняя фраза:       «Иногда, когда мы не знаем, что делать… всё, что нам остаётся — довериться кому-то другому».       — Хотя сейчас кажется, что меня сдерживает только чувство вины.       Дейдара вдруг делает шаг вперёд, отчего я неосознанно отступаю.       — Если скажу, что снимаю с тебя вину… Что тогда? — застаёт меня врасплох заискивающим взглядом.       Ожидание... которое не могу оправдать.       Он резко вытягивает руку, а я оборонительно жмурюсь. Тело моментально сковывает жёсткой цепью. Но… ничего не происходит.

***

«The Apparition», Sleep Token

Don't wait, 'cause this could be the last time, Не стоит ждать, ведь это может быть последним разом, You turn up in the reveries of my mind. Когда ты появляешься в моих мечтах. I wake up to a suicide frenzy, Я просыпаюсь в суицидальном бреду, Loaded dreams still leave me empty Насыщенные сны всё равно опустошают меня.

***

      POV Дейдара       Выдохнув с усталым раздражением, Сасори открывает глаза. И, чуть помедлив, прирученным зверем утыкается лбом мне в ладонь:       — Тело не слушается. И это пугает меня.       Вздрогнув, убираю руку. Но остаюсь стоять рядом, надеясь, что он не развернётся спиной.       — Мне казалось, что важно держать всё под контролем, — продолжает говорить на полутонах, словно через решётку исповедальни. — Самообман… идиотский, наполненный бесконечным страхом… Стал ловушкой. И теперь понимаю, что на самом деле… я ничего не контролирую.       Он берёт паузу, видимо, пытаясь обличить чувства в слова.       — Страх прикосновений… такая мелочь перед тем, что никогда не смогу тебя снова коснуться, — его слова будто дышат в загривок, заставляя меня опустить взгляд. — Но… я не чувствую, где проходят границы. Не знаю, как поведёт себя тело, — будто внутри пороховая бочка, фитиль которой в шаге от взрыва.       Мне льстит его откровенность. Даже смущает — ведь точно знаю, насколько непросто даётся ему говорить.       — Не такие уж мы и разные в этом, — задумавшись, занимаю себя сбором писем с пола. Ползая в приседе, пытаюсь понять, что говорить дальше.       «И с каких пор во мне поселилась героиня-истеричка?» — вряд ли вообще понимаю себя. Я практически ничего не чувствовал до этой недели. Поэтому не представляю даже, что делать теперь с этими чувствами.       Когда вы расстаётесь с человеком на долгое время… И каждый проживает смену зелёных листьев на опавшую сухость раздельно. И вы не можете, встретившись вечером, сказать о том, что грязь неприятно липла к ботинкам. И не видите, как в небе разноцветным шампанским плескаются искры. Не покупаете сахарную вату на праздничной ярмарке. Не встречаете тёплый рассвет в пять тридцать утра. И все другие «и», которые потеряно становятся разными… разве не приносит чувство, будто отныне вы незнакомцы друг другу?       Собрав все слова, наконец, разгибаюсь. Смотрю на Акасуну, который терпеливо следит за мной.       Каждый вечер, открывая окно в пустой комнате, пока вскипал чайник, я всегда рассказывал о своём дне… поэтому… даже если на письмах нет обратного адреса, я бы хотел ответить тебе.       Чуть помедлив, ставлю стопку на тумбочку, возвращаясь в реальность:       — Я когда-то давал обещание, и всё по-прежнему — обещаю, что не буду трогать тебя, если ты не попросишь.       С кухни дует цитрусовый ветерок, заполняя лишнюю пустоту коридора.       — Мне… это не нравится. Такой вид контроля — когда ты, протянув руку, тут же прячешь её.       Но как я должен вести себя, если и сам… не знаю границы?       В голове пластинкой мотаются воспоминания, вылезая из всех закоулков: приют, где мне было не страшно в наглую лезть под одеяло; день, когда пришёл в гости, ни секунды не думая о безопасности; как отрицал, что мы не можем быть близкими; как плясал на грани между тем, чтобы дать ему пространство для вдоха и заставить совсем задохнуться.       — Тогда… придумай «стоп-слово».       Мутный зной в его глазах резко рассеивается, сменяясь песочной бурей — точно ахуевание. И сам не верю, что сказал нечто подобное... но это единственное, что приходит мне в голову.       Всё это время — как слепой котёнок — я пытался узнать, где мне место: сам прижимался и сам отстранялся. Но ни разу не додумался просто спросить.       — Сегодня… мог бы ты позволить мне всё? — сокращаю расстояние между нами, силясь удержать позицию. Акасуна не протестует, но молча просит дать ему выдохнуть, поэтому, не дожидаюсь ответа. — Подумай, а я вернусь через пять минут, — и пропадаю в ванной комнате.

***

      Дебильное сердце требует секунду покоя, но разгоняется только сильнее при мысли, что, вернувшись обратно, уткнусь в стену.       Умываюсь. Заново затягиваю волосы. Посильнее (чтобы хоть что-то держало в узде). Пытаюсь собраться с мыслями.       Время переваливает за полночь. Отражение в зеркале выдаёт приговор: из золушки в тыкву мне уже не превратиться. И не сбежать. Но когда меня стены вообще останавливали?       Границы, которые существуют в качестве препятствия, созданы только для того, чтобы ломать их. Наверное, так?

***

      Выхожу в коридор. Сасори потерянным манекеном тупит перед дверью.       …И это я похож на щенка?       — Думаешь, тебе нужно моё разрешение, чтобы войти в комнату?       Не сдерживаю смешок. Однако обстановка пропиталась (уже который раз за сегодня?) неловкостью настолько, что шутка тоже переняла это свойство, став неуместной.       Он моргает — будто только сейчас осознал, что остался ждать меня.       — А тебе не нужно моё? — но отвечает мгновенно, с вызовом, позабыв о смятении.       Воздух электризуется — требует дать обет. Киваю, ожидая последнего слова.       Разворот — Акасуна подходит к своей двери. Неуклюже дёргает ручку и бросает мне напоследок: «Делай, что хочешь».

***

      Все экраны в спящем режиме. Шторы задёрнуты. Лишь ночная лампа рассеянно окутывает воздух жарким светом.       — Садись, — плавным жестом создаю ориентир. — На пол.       Сасори недоверчиво косится на меня. И это напоминает парковку.       «Ты ведь даже не попробовал», — настойчиво принимаю игру в гляделки, надеясь, что взгляд скажет всё за меня. И он сдаётся, послушно устраиваясь между журнальным столиком и диваном.       Осматриваю комнату: как и было до этого — у этого парня абсолютный порядок, ни одной лишней вещи нигде не валяется. Поэтому, не придумав ничего лучше, снимаю футболку. И разрываю её.       Звук проходится вдоль ушей, стрелой рассекая молчание. Виновато сжимаюсь, и всё равно — в два шага — преодолеваю пол комнаты. Сажусь на диван позади, широко расставляя ноги, чтобы лишний раз не причинять... боль? Но вижу, как напрягаются его плечи.       Перекидываю ткань ему через голову, натягивая её струной в воздухе.       — Грань можно только почувствовать… Так что — зрение будет только мешать.       Короткий кивок, и я медленно вяжу футболку ему на глаза. Акасуна даже не шелохнулся, но точно знаю — нервничает. Узел на затылке становится его уязвимостью.       — Видишь что-нибудь?       Мотает головой в ответ. Затем вытягивает руки в поисках опоры и кладёт их на край стола.       — «Стоп-слово»? — мягко напоминаю я.       Даю ему время. Сам стараюсь облачиться в спокойствие: мир плывёт и погружается в эфемерность… и всё, что мне остаётся — пропасть в странном медово-молочном потоке. Погрузиться в это состояние с головой. Не бултыхаться. И не пытаться вырваться… ведь если мы оба здесь, то значит, это реально?       Пауза тянется. Поэтому перетягиваю на себя внимание, указывая ему направление:       — Выбери такое, которое не забудешь, даже если накроет, но и не бросишь случайно.       Сасори растерянно откидывает голову. Губы слегка приоткрываются, но — ничего — только свинцовое молчание. Я встаю с места. Сажусь на журнальный столик перед ним и лёгким движением кистей расслабляю узел, позволяя повязке упасть.        — Посмотри на меня, — сбавляю накал улыбкой (и по правде говоря — просто не могу удержаться: такой дезориентированный, практически невинный вид — редкая привилегия).       Нужно выдохнуть.       Его глаза — спокойная обитель. Взгляд долгий, откровенный, пронизывающий. Я даю слабину, пропадая в закате прерий. Пустынно-рыжий обрамляет зрачки витиеватыми дорожками, уводит меня от шумного города, который живёт пылью. Рассказывает легенды о тех местах, куда не ступала нога человека.       Дыхание замедляется. Я — крылатое насекомое, а он — мой погребальный костёр.       — Фильм, — глухое, тихое, мягкое... выдох, который слишком знаком.

***

«I want it all», Omido, Mandrazo, Rick Jansen

      Он смиренно наклоняет голову, закрывая глаза. Вернув повязку, не спеша, чтобы не создавать лишних кругов на воде, сажусь позади.       — Хорошо, — без предупреждения, но с особой осторожностью касаюсь пальцами его лба и увожу руку в волосы. — Повторять не буду, так что запомни — я не остановлюсь, как бы сильно ты ни просил, пока не услышу именно это.       — Просто сразу сказал бы, что хочешь облапать меня, — Сасори пытается держаться сарказмом, хотя голос сдаёт в хрипотцу.       — Я буквально так и сказал.       Пальцы двигаются сами, чешут затылок, ловко избегая повязку. Акасуна слишком быстро млеет, с глубоким выдохом поддаваясь мне. Бережно, без нажатия, скольжу по шее от ключиц до подбородка.       Беззвучное глотание — волна под пальцами. Приподняв его подбородок чуть выше, останавливаюсь. Изучаю реакцию. Пытаюсь понять, кого лихорадит больше — и не могу увериться в том, что не трясусь сам.       Под силой притяжения склоняюсь, неспешно оставляя губами нежную метку на лбу. И не отрывая рук, продолжаю нащупывать нужные точки: на шее, плечах, спускаясь по позвоночнику ладонью и заставляя его практически лечь на стол.       Вот же дурак…       — Это ты не слушаешь своё тело, а не оно тебя.       Вижу, как напрягаются сухожилия пальцев. Дрожание в выдохе — точно пытка. Спина под ладонью становится живой, тёплой, доверчивой, будто кожа запоминает касания, не позволяя им раствориться.       На мгновение задерживаюсь, давая телу договорить всё, что не было сказано. И отстраняюсь. Поднимаюсь с места. Сажусь напротив, с другой стороны стола, стараясь издавать как можно меньше звуков. Молча слежу.       Нетерпеливая растерянность на пороге с раздражением тенью скользят по его телу.       — Протяни мне руку, — и я безветренным тоном возвращаю контакт.       Сасори тут же находит меня по источнику звука и бросает камнем осуждающий «взгляд» — точно упрёк за то, что заставил ждать.       Тянется вперёд, раскрывая ладонь. Лёгким пером веду подушечками по узорам кожи. И он вдруг сам заключает мою руку в капкан, инфарктным разрядом попадая в самое сердце.       Равновесие становится шатким: ещё минуту назад я держал ситуацию, а теперь, прижав уши щенком, пропадаю. Ощущение, что не могу скрыться от глаз, которые даже не видят. Теплота... пугает меня.       Потому что слишком реальна.       — Что чувствуешь? — надеюсь, что его голос вытянет меня со дна, но сам закапываюсь илом.       — …Тепло?       Совсем ведь не похоже на сон, правда? Но если вдруг через секунду мир угаснет… Если вдруг я резко проснусь… Верни меня обратно, пожалуйста.

***

      POV Сасори       Дрожь, наполненная хаосом, вибрацией просит мою руку не отпускать.       — О чём думаешь? — впитав волнение, пытаюсь дёрнуть его из этого состояния. Дейдара настолько открыт в своих прикосновениях, что несложно предположить эмоцию, которая близка мне — чувствую оковы на его запястье.       — Не получил ли травму головы…       Поддержка никогда не была моим естественным умением. Но слова находятся сами:       — Если это так, то почему твоё сознание наградило меня таким количеством страхов? Акасуна Сасори… боится прикосновений, признаний, чувств и себя самого. Но ещё больше боится, что не сможет справиться с этим, — наклоняюсь немного вперёд. — А я — глупый пёс, который подметает пол хвостом каждый раз, когда видит его.       Дей недовольно фыркает смехом:       — Кто тебе сказал, что я смотрю на тебя такими глазами?       — Извини, малец, но ты вообще не скрываешь свои чувства. Поэтому… если вдруг ты не знаешь — я смотрю на тебя так же.       Чувствую, как он улыбается — перестаёт дрожать. Бережно гладит мою ладонь, изучая линию жизни. Пересчитывает костяшки пальцев, словно искусный пианист. Проходится по вене на запястье. А затем убирает руку, призраком играя на кончиках моих нервов. И какое-то время молчит.       Темнота пульсацией проникает в голову, не даёт покоя — будто отобрали что-то важное. Минуты тянутся бесконечно. Пустота... вязкая и неестественная. Такая, которую телу не хочется принимать.       — Прошу... не оставляй меня так, — зову его шёпотом.       Секунда. Меня прижимает к полу горячей тяжестью — Дейдара садится сверху.       Срываюсь на сдавленный стон:       — Стой… — и по инерции притягиваю его только ближе. — Это слишком… — мысли затягивает под толщу воды, где им нет никакой внятности. Тело плавится. Желает большего: каждой клеточкой сгореть дотла и слиться с чужим воедино.       Дей слегка отодвигается, упираясь мне в грудь.       — Нх-… не ёрзай... хотя бы.       Мышцы сводит. А он, точно дьявол — совсем меня не жалея, запускает ладонь под футболку. Ласково проходит истомой по животу. Подаётся тазом вперёд, склоняясь в мучительном рокоте и беспощадно жмётся ко мне бёдрами.       Глубокое... запойное дыхание смешивается с моим в одном ритме.              Прикосновение пальцев к виску. Он нарочито медлит, будто считает пульс под рёбрами (а тот умоляет меня наконец себя отпустить). И, застывая в миллиметрах, обжигает фантомным поцелуем.

***

      POV Дейдара       — Фильм, — рыхлый выдох касается моих губ, и я отстраняюсь.