Йоль

      На Йоль не происходило ничего хорошего, от Йоля не стоило ожидать больших чудес — Ульвар вбил себе это в голову не только сознательно, но и физически тоже, на костяшках пальцев оставляя сухие мозольные синяки.       Йоль всегда наступал на горло, всегда выдергивал из колеи обыденности, разрывал на куски сырого мяса остатки души, словно свирепая голодная волчица, ищущая пропитание для своих волчат.       Йоль бил по самому больному, забирал самое важное, бездушно глумился над ним, издевался громче старшего брата, насмехался сильнее отца, топил в мутном одиночестве, с детства приучал к порядку, что перевернулся вверх дном, стоило встретить её.       Ту, в чьём доме пахло еловыми ветками, теплом потрескивающих брёвен, заботливыми, грубыми от ручной работы руками.       Она смотрела на него, насыщала льдинками бездонных глаз и уверенностью, твёрдостью каменных намерений, на которых он надеялся оставить хотя бы царапину, след, что напоминал бы о нём в далёком будущем.       Она била ему под дых, глядя проклятой глубиной его любимых глаз, а он мог лишь бездумно цепляться за них в ответ, скомкано дышать, выворачивая наружу своё сердце, всего себя выворачивая, чувствуя, как болят пальцы, готовые сломаться о древко верного топора.       «Не поступай так со мной, Цвия. Не дай мне лишиться тебя», — молил он где-то внутри, просил, не смея повышать собственный голос в нагнетающей тишине.       Рядом с ней громко ревел младший брат. Трясся в бережных руках, что утирали его слезы, а Ульвар хотел быть рядом с ним. Хотел быть вместо него, хотел просто быть.       Быть тем, на кого она посмотрит так же. Кого не отпустит от себя, от кого не отвернется, берясь за своё оружие.       Скрип половицы под тяжестью сапог заставил Цвию к нему обернуться. Он сделал упрямый шаг следом, а затем сделал бы ещё, если бы не столкнулся с новой преградой.

      Она просто сказала ему нет. Она просто от него отвернулась.

       «Неужели я не заслужил этого, Цвия? Неужели я не заслужил бороться за тебя?» — изнывало избитое Йолем сердце, собираясь тугим комком в горле, когда она запретила ему идти вслед. Он сделал новый шаг к ней навстречу, вновь напоровшись на камень безобразно голубых глаз.       Почему он не заслужил это? Почему она так хочет делать всё сама?       Цвия изводила его во снах, глумилась над ним в мыслях, горчила своим именем на его языке. Она проникла к нему туда, куда куда не проникала даже Фрида.       Цвия осела внутри, ревностно не желая выйти, как бы сильно он не бил в ответ.       Они уже не сражаются на равных — Цвия давно победила. Ему было так трудно это признать, а теперь она просто уходила, оставляя лишь помятый отпечаток неуверенной улыбки и слова, зудящие в его голове с самого начала их приезда.

«Мой... Мой Ульвар»

      Её проклятые губы обожгли этим нутро. Клеймили, как животное, и Ульвар был к этому готов, готов пойти хоть на убой с ней следом, готов отдать всего себя, ненароком проклиная день их общего знакомства.       Тогда у него не было таких слабых мест. Не было ничего, что могло бы так больно ранить.       В маленьком доме на отшибе пахло еловыми ветками, кануном праздника, слезами мальчишки, что с судорогой кашлял громкий вой в руки матери.

Пахло Цвией.

      Ульвар так жадно это глотал. Впитывал с каждым вздохом, сухими губами целовал что-то невидимое, что-то её, шатаясь в беспокойстве от комнаты к комнате.        — П-почему... Почему ты не пошёл её спасать? — жалил в спину разбитый детский голос. Ударил одной фразой больнее раскалённого хлыста. Агне вырвался из материнской заботы, набросился на Ульвара, разбивая маленькие кулаки о крепкий живот, пытался даже пнуть, срывая беспомощную ярость. — Ты сильный! Ты был обязан! Я больше не хочу быть таким, как ты! — кричал Агне, кричал, срываясь на отдалённо знакомый Ульвару рык.

Он и правда сильный.

Но перед ней он слаб.

Он слишком слаб перед Цвией.

       — Или я был должен! Это я должен её защищать! Это моя Цвия! — кричал Агне, когда руки Ульвара накрыли его кулачки. Постарались сжать как можно мягче, постарались обратить взор болезненно покрасневших глаз на такие же покрасневшие серые. — Почему она пошла на это? Почему она бросила меня?!       Ульвар смолк в попытках найти ответ.       Что он мог сказать тому, чья сестра жертвовала собой, лишь бы он жил в мире? Что сказать тому, кто был слишком мал, чтобы защитить родное, чтобы закрыть своей грудью близкого, не давая обидеть?

Наверное, то, что он хотел бы услышать сам.

      Кулачки мальчишки уже не дергались. Мягкие ладошки раскрылись, плечи беспомощно опустились в отчаянии. Ульвар накрыл покрасневшие щеки так, как делала это Цвия. Так, как делала это Фрида, пытаясь поймать упёртый серый взгляд.       — Ты обязательно защитишь её, когда придёт твоё время. Ты обязательно станешь сильным, ты сможешь добиться всего, чтобы она могла на тебя положиться, — голос скрипел не громче стучащего в окно ветра. Он исходил откуда-то из глубины, вырывался запоздалым путником, не сумевшим догнать говорящего, не сумевшим прийти тогда, когда был нужен маленькому ему. — И ты сделаешь всё, чтобы она была счастлива. Но тебе нужно подрасти. Тебе нужно вырасти, тебе нужно понять, что всё, что Цвия делает, — это всё для тебя. Для этого будущего, в котором ты рядом. Она будет биться за тебя, будет сражаться каждый день, бороться, чтобы когда-то дождаться твоего плеча и твоей опоры. Помни, что она сильная. И каждый день старайся, чтобы ей соответствовать. Помни, что она любит тебя, не забывай об этом, найди в этом свою цель, найди в этом стержень, чтобы больше не плакать, ведь это может огорчить её. Если хочешь видеть её счастливой, то стань тем, кем ты хочешь быть, никогда не забывай о том, насколько ты для неё важен. Понимаешь? — Слова всё следовали и следовали, вытекали откуда-то из ноющей в его груди язвы, что в одно мгновение перестала болеть, перестала доставлять неудобства, оставаясь лишь шрамом, что будет там до скончания его времен.       Ульвар говорил, почти шептал это в маленькое личико, разглядывая широко раскрытые глаза с таким чутким огоньком ясности, зачатком взросления. Чувствовалось: этот Йоль наступил и на него, раздавил грузом пугающей реальности, с которым впервые случилось столкнуться.       Но Агне кивнул. Выпустил остаточную судорогу детского плача, поджав покрасневшие губы, решая что-то для себя.

А затем обнял.

      Его маленькие ручки обвились вокруг плотного воинского торса. Схватились тугим ремнём, отдавая дань благодарностью, от которой у Ульвара защипало глотку. Тяжёлая рука повела по взъерошенным волосам так, как недавно водила ласковая ладонь Цвии.

Это был её мальчишка, а значит, был уже его.

Маленькое создание, зачаток человека, ради которого сейчас сражалась она, ради которого девушка ломала себе кости, ради которого боролась.

А значит, боролся и Ульвар.

      — Всё будет хорошо. Наша Цвия справится, — с отстранённым вздохом приговаривал на скамье отец. Он смотрел куда-то в стену, либо же смотрел в никуда, приглаживая своё больное, кривое колено.       Матушка рядом не слушала. Не глядела в окно, собирая со стола пустые деревянные плошки, набрасывая их в таз. Её руки едва заметно тряслись, но на усталом от жизни лице не читалось взволнованной морали.       Ульвар вдруг подумал: было ли так всегда?       Всегда ли они, плоть и кровь Цвии, оставляли на таких хрупких плечах заботу их общего мира? Всегда ли опирались на неё, даже когда она стояла на коленях, всегда ли надеялись, даже когда ей было тяжело дышать? Неужели они никогда не приходили на помощь?

Неужели она тоже была одна?

      Эта мысль была такой быстрой, что не успела сформировать эмоции, только погрузилась на дно меж рёбер новой тяжестью, чем-то, что он едва разобрал.       Ульвар не стал ждать продолжения, он уже просто не мог ждать, только бережно погладил Агне на прощание, прежде чем твёрдо ступить вперёд, сделать новые, уже уверенные шаги навстречу.       Теперь его совсем не пугала та каменная стена любимых голубых глаз. Казалось, он готов пробить её топором, разбить кулаками, сломать о неё зубы, если придётся.       Лишь бы только успеть. Лишь бы не дать Цвие остаться в этом одиночестве.       И он почти что опоздал. Практически не успел, подхватывая трясущееся в страхе тело.       Ульвар обнял её со спины так крепко, так плотно прижал к себе, чтобы у неё не оставалось никаких сомнений в той горячей, обжигающей истине:

Она больше никогда не будет одна. Он не позволит ей в одиночестве сражаться с этим миром.

      — Я убила его, Ульвар, — дрожал изнывающий голос, отчаянно хлюпало в слезах надломленное нечто, её хрупкая душа, которую хотелось так же крепко обхватить в ладони.       — Тебе пришлось, Цвия. Ты защищала свою семью, — хрипел он сам. Хрипел, не в силах сдержать свои слезы. Не в силах быть сильным прямо сейчас. Он жал её к себе, не думая о том, есть ли на ней раны. Вплотную вжимал, теряясь лицом в копне сырых и холодных волос, тая там эмоции, которые желал выпустить.       Цвия прижалась к нему совсем не хищным зверем. Ткнулась своим красивым носом в грудь, давила на плечи и лопатки пальцами, прощупывая сквозь ткань зимней одежды тепло, а Ульвар неприятно осознавал, какая же она маленькая в сравнении с ним, какая несправедливо хрупкая снаружи, но непоколебимая внутри.

В ней было то, чего ему не хватало.

А в нем было то, чего не хватало ей.

      Ульвар целовал её макушку, тушил остатки её паники, не давал отойти, чтобы больше никогда не давать ей сомневаться. Чтобы она раз и навсегда поняла...       — Я буду рядом с тобой всегда. Я никогда тебя не оставлю.