Amore, more, ore, re

      Подозрительные взгляды, сдержанная мимика, строгие замечания — в этом весь Дмитрий. Ян не ждёт его доверия, потому что сам не смог бы расслабленно развернуться к нему спиной.       Иногда Ян пересиливает себя — то ли из желания доказать генералу, что он его не боится, то ли из мазохистической попытки проверить себя. По позвоночнику проходит дрожь, мышцы ног напряжены в готовности бежать, слух обострён, чтобы среди постороннего шума выцепить щелчок затвора предохранителя. Понимать, что он не чувствует себя в безопасности, не столько мерзко и обидно, сколько неожиданно горько. Винить можно только Дмитрия, но Ян ведь убедил себя, что простил его. Так почему он всё ещё ждёт ножа — или пули — в спину?       Дмитрий видит в нём угрозу и монстра — Ян может понять причины, но всё равно в груди неприятно щемит, когда генерал окидывает его презрительным взглядом. Ян злится. На Дмитрия — за то, что все изменения с Яном произошли из-за него, но он продолжает делать вид, что ни при чём. На себя — за то, что всё ещё хочет вернуть их сложную, но всё-таки дружбу, однако сам не делает шагов навстречу.       Все их разговоры наедине наполнены напряжением, взаимным разочарованием и оседающим дымом сигарет на языке — от чего дышать тяжелее, Ян не знает. Наверное, всё-таки от того, что, замолчав, никто из них не двигается, не готовые первыми повернуться спиной, чтобы разойтись.       Ян хмурится, когда его тело моментально напрягается, стоит только Дмитрию направить свою руку к поясу, где висит кобура. Но мужчина запускает её в карман и сжимает в кулак, и Ян только слышит звон металла. Что он прячет? Нож?       Он тоже прячет руки в карманы пальто и замечает, как чуть дёргается генерал. Уголок губ искривляется в подобии грустной ухмылки. Одна ночь, извратившая безоговорочное доверие в ожидание нападения.       Ян не удивляется, когда Дмитрий защищает его от отродья, возникшего за спиной. Рядом с генералом он не боится внешней угрозы, но всё ещё не чувствует себя в безопасности, когда они остаются вдвоём. Почему-то Ян точно знает, что Дмитрий не позволит другим навредить ему, но не верит, что не нападёт он сам.       Проходит день, неделя, месяц. Дмитрий смотрит на него настороженно, но ни разу не наставляет оружие и не пытается напасть. Впрочем, и спиной всё так же не оборачивается. Будто он не видит в бывшем друге угрозы, но всё ещё не может довериться. Ян горько ухмыляется: хоть теперь их чувства полностью взаимны. Впрочем, доверие ведь тоже когда-то было взаимным.       Ян пытается вспомнить, в какой момент в прошлом понял, что доверяет Дмитрию, будто это может стать ключом к возрождению их отношений в новой реальности. Ведь если однажды он уже прошёл этот путь, то сможет и второй раз?       Вот он впервые видит Дмитрия — он строго зачитывает правила новобранцам, обводит каждого тяжёлым взглядом, и, когда голубые глаза останавливаются на Яне, у того сердце неожиданно пропускает удар от неприятного напряжения; Ян думает, что с таким командиром будет тяжело работать.       Вот его первая миссия под руководством Дмитрия — он рационален и уверен, помогает отряду, то и дело проверяет, что все они в порядке, и за неизменной внешней холодностью проявляет удивительно много заботы; Ян ловит себя на том, что хочет узнать, что ещё прячется за обликом неприступного солдата.       Вот их первая сигарета на двоих — они сидят в засаде уже два часа и впереди ещё минимум четыре, в пачке всего три сигареты, и они решают разделить каждую пополам, чтобы сэкономить; молчание не напрягает никого из них, но Ян от скуки начинает клевать носом и заводит разговор, а Дмитрий его поддерживает, и они рассказывают какие-то незначительные истории из жизни, узнавая друг друга по маленьким деталям; Ян то и дело улыбается, открывая для себя вместо привычного сурового командира неожиданно приятного человека.       Вот уже они дружат втроём с Павлом — вроде прослужили всего год вместе, да и Ян младше них на семь лет, но общение сложилось удивительно лёгким, Ян беззлобно называет их старыми, а Дмитрий с Павлом в ответ шутливо зовут его малышом; от Павла это звучит насмешливо, а от Дмитрия — неожиданно ласково, или Ян просто хочет так думать, потому что от каждого «малыш» с его губ сердцебиение учащается; Ян отмахивается от мыслей о том, какие чувства испытывает к командиру.       Вот Дмитрий засыпает на его плече — обычно он собран и держится в сознании на чистом упрямстве, но они не спали двое суток, его подстрелили, а размеренная тряска в машине укачивает, и Дмитрий неосознанно сползает по сидению, на очередном повороте облокачиваясь о друга; Ян замирает, не желая будить уставшего командира и пытаясь совладать с пытающимся пробить грудную клетку сердцем, но дорога долгая, и через полчаса он и сам не замечает, как наклоняет голову к Дмитрию, спокойно засыпая.       Вот случайный поцелуй — они втроём чудом смогли взять увольнительный в один день и решили не упустить возможность хорошо отдохнуть; Ян терпеть не может пиво, но взять коктейль не решается, ведь это «не по-мужски», и, видимо, Дмитрий замечает это, потому что внезапно заказывает Негрони, хотя планировал пиво, и Ян только благодарно ему улыбается, выбирая Лонг-Айленд, который напоминает о безбашенных старших классах и том, что два больших стакана, в которых кола больше для цвета, чем для снижения градуса, достаточно, чтобы чувствовать себя пьяно и свободно; свободно настолько, что Ян не хочет думать о последствиях, когда вылавливает Дмитрия на безлюдной курилке, сбивчиво бормочет какие-то неловкие полупризнания-полуоправдания, а потом порывисто прижимается губами к его рту; Дмитрий не отталкивает его, но и не притягивает ближе, то ли переваривая происходящее, то ли сомневаясь, что должен делать, а когда Ян резко отдаляется, ошарашенный собственным поступком, кажется, даже больше, чем Дмитрий, мужчина только задумчиво хмыкает; Ян благодарен, что эту тему они никогда не поднимают, но влюблённость, которую Дмитрий ни разделяет, ни обрубает, намертво вцепляется в сердце когтями.       Вот наступает апокалипсис — нескончаемые смерти, заражённые, чудовища, к которым армия никогда не готовила, и ощущение безысходности становятся новой реальностью, и только благодаря Дмитрию и Павлу Ян не сходит с ума; Дмитрий умудряется находить ободряющие слова и держит уверенное лицо, чтобы отряд не отчаивался, и каждый раз среди всех находит глазами Яна, а потом вылавливает на курилке и прижимает к себе; Ян прячет лицо в тёплом изгибе шеи, вдыхая запах пыли и жжёного миндаля, и верит Дмитрию, что этот кошмар обязательно закончится и они ещё сходят втроём в бар, как в старые-добрые.       Вот погибает генерал Ллойд — Дмитрий невидящим взглядом смотрит в стену, слушая трагическую новость и назначение на должность, а у Яна сердце сжимается от того, что он не знает, как помочь, он только знает, что оставлять Дмитрия одного сейчас нельзя, хоть он и говорит обратное им с Павлом, и приходит вечером в его новый кабинет, где всё напоминает о прошлом генерале; Дмитрий скрюченно лежит на диване, и Ян молча садится на самый край, позволяя другу положить голову на свои колени, перебирая волосы, терпя до синяков вцепившиеся в бедро пальцы и никак не комментируя намокшую ткань брюк от беззвучных слёз; Ян обещает себе сделать всё, чтобы защитить Дмитрия от любой боли.       Вот ещё один поцелуй — потрёпанный, но живой Ян возвращается на базу на день позже остальных и первым делом идёт к Дмитрию, чтобы передать с трудом спасённые документы, из-за которых и попал в западню; генерал смотрит на него бешеным взглядом, впервые повышает голос, угрожая собственноручно отправить на тот свет, в запале шипит, что ни одни документы не стоят его жизни, а потом хватает за воротник и целует яростно и отчаянно; в отличие от Яна с его неуклюжей попыткой два года назад Дмитрий вполне активно раздвигает его губы языком, и тело Яна реагирует быстрее мозга, охотно открывая рот и вплетая пальцы в отросшие волосы; никто из них не признаётся вслух, что они боятся потерять друг друга, но жадный поцелуй и прижимающие к себе руки всё говорят за них; этот поцелуй они тоже не обсуждают, будто и так всё понятно, хотя никакого формального статуса отношений они не объявляют и после не позволяют себе большего, чем короткие, но полные тепла взгляды и прикосновения и редкий спокойный сон в объятиях, когда нервы сдают; Ян не сомневается, что вместе они справятся со всеми трудностями.       Вот убийство Павла — голубые глаза излучают ненависть, и у Яна ноги дрожат, когда он по губам читает «беги», а он привык бежать только к Дмитрию, зная, что тёплые руки укроют от любых бед; Ян пятится, не отрывая взгляда от Дмитрия, потому что он всё ещё не убирает пистолет, и чёрт знает, что хуже: если он выстрелит в лицо или в спину; они замирают на несколько секунд или несколько вечностей, не готовые отвернуться, и Ян не уверен, чего каждый из них боится больше: разорвать невидимую нить, связывающую последние несколько лет, или обнажить беззащитную спину; Ян сдаётся первым, не в силах вынести ледяную ненависть в любимых глазах, и разворачивается, ожидая, когда прилетит пуля.       Ожидание растягивается на долгих два года.       Сколько бы ни рылся в своих воспоминаниях, Ян не может понять, когда именно доверился Дмитрию. Отвергнутый собственным отцом, он не умел доверять людям в принципе, никогда не сближался с одноклассниками, сокурсниками и сослуживцами и даже сейчас в отряде предпочитает оставаться в стороне. Так как же так вышло, что несколько лет он полностью и искренне полагался на одного единственного человека? Как он, всегда сомневающийся и настороженный, бездумно впустил Дмитрия в свою голову, сердце и жизнь? Предательство должно было всё оборвать, Ян должен был научиться тому, что доверие — ошибка, которая слишком дорого стоит. Так почему теперь он ищет пути довериться вновь? Тому же человеку, который ранил сильнее, чем любое оружие или удар.       Ян наблюдает за отрядом со стороны. У каждого свои тайны и цели, но чувствуется общая сплочённость и доверие генералу. Ян тоже это проходил. Хочется выйти в центр комнаты, скандировать, что они зря рассчитывают на Дмитрия, что он легко выстрелит в самых близких, если придётся. Но Ян молчит, хотя внутри колотит от злости и обиды, когда он видит, как генерал печётся о каждом подчинённом, первым лезет на поиски своих людей, для каждого находит правильные слова и даже хоронит Киру. Хочется выкрикнуть ему в лицо: «Почему Павел этого не заслужил?» Хочется схватить его за воротник пальто и прорычать: «Почему меня ты бросил?»       Но ещё Ян замечает, что ни с кем Дмитрий не сближается по-настоящему. Он присоединяется к вечерней посиделке отряда, чтобы поддержать командный дух, но сидит в стороне, не вовлекаясь в беседу; без необходимости не начинает разговор, а даже если кто-то подходит к нему, в лучшем случае реагирует сдержанными ответами, короткими усмешками и скрещенными руками. Ян знает, что Дмитрий может быть другим: и общительным, и громко смеющимся, и тактильным. Он помнит, как Дмитрий часто, наверное, даже сам того не замечая, приобнимал Яна за плечи, хлопал Павла по спине, тянул их в крепкие дружеские объятия, сжимал чужое колено и легко тянул руку Яна к губам, чтобы затянуться сигаретой. Ян привык воспринимать тактильность Дмитрия как должное, потом привык, что его нет рядом. Теперь же он замечает, как генерал избегает касаний, редких жестов удостаивается только Анна в особо тяжёлые моменты. Это наводит на мысль, что та ночь сломала не только Яна, и это неожиданное откровение перед самим собой заставляет злость отступить.       Ян всё ещё пристально следит за каждой реакцией Дмитрия, однако теперь не только ожидая подвоха, но и выискивая другие изменения. Вот только чем больше он наблюдает, тем вдруг острее чувствует нехватку чужих прикосновений. Но, когда Ян представляет, как Дмитрий кладёт руку ему на плечо, становится не по себе. Осознание того, как он хочет и боится прикосновений генерала, заставляет губы кривиться в невесёлой ухмылке, но мысль, что Дмитрий даже не захочет коснуться его, стирает усмешку, оседая горечью во рту и вязким комом в лёгких, и даже три подряд сигареты не спасают.       Когда спальня Дмитрия оказывается разрушена во время очередного землетрясения, Ян неожиданно даже для себя самого предлагает ему временно пожить у себя. Он оправдывает свой порыв рациональностью: в спальне девушек генералу явно делать нечего, а Грег, Ноа и Лестер делят комнату на троих, и только Ян живёт в одиночку. Решение логичное, но тело сковывает одна мысль о том, чтобы подпустить Дмитрия так близко и тем более уснуть в метре от него.       Их взгляды пересекаются, и Ян видит сомнения в голубых глазах. Дмитрия перспектива делить маленькую спальню с охотником наверняка напрягает не меньше, но он, конечно, опирается на разумность и соглашается.       – Теперь следить за мной будет ещё проще, — ухмыляется Ян, чтобы разбавить тяжёлое молчание, повисшее между ними, стоило только зайти в комнату.       «И застрелить тоже», — остаётся не озвученным, но ощутимо впивающимся в неестественно прямой позвоночник.       Дмитрий смотрит на него вскользь, Ян не успевает прочесть ответ в голубых глазах и только наблюдает, как генерал окидывает взглядом единственную кровать и стол со стулом.       – Закрой дверь и поспи. Я вернусь через четыре часа.       Дмитрий покидает комнату, не давая возразить. Ян решает переварить всё произошедшее позже и ложится в кровать. Конечно, сон не идёт, зато сотня вопросов о том, зачем он предложил, почему генерал согласился и что с этим делать дальше, забивают голову, которая начинает невыносимо болеть уже через несколько минут. Ян то проваливается в беспокойную дрёму, утопая в кошмарах, то вязнет в беспокойных мыслях о том, что не может подпустить Дмитрия снова так близко.       Генерал возвращается через шесть часов, но Ян чувствует себя ещё более разбитым и уставшим, чем до сомнительной попытки поспать. Неожиданно Дмитрий протягивает бывшему другу зип-пакет с десятком таблеток, и Ян недоумённо смотрит сначала на них, а потом на мужчину.       – Это?..       – Твои ворочания во сне слышно на весь коридор. С таким качеством сна пользы от тебя на миссиях будет мало.       – Ты ведь тоже почти не спишь, — Дмитрий едва заметно усмехается и качает полупустой бутылкой виски, на что Ян только скептично вздёргивает бровь: — Лучше снотворного?       – Его мало. А ты чистый виски не пьёшь.       Неожиданное проявление заботы, пусть даже такое сухое, трогает за душу, но осознание, кто повинен в его кошмарах, царапает грудную клетку.       – Снотворное, после которого я больше не проснусь? — не сдержавшись, едко ухмыляется Ян.       Дмитрий щурится, видимо, задетый колкостью в ответ на добрый жест, и не менее ядовито парирует:       – Вот и посмотрим. Анна любит ставить эксперименты на отродьях.       Ян стискивает челюсти до боли в зубах и отворачивается, едва заметив в голубых глазах тень вины, потому что уверен, что генерал может увидеть в его то же самое. Ян не хочет чувствовать себя виноватым в том, что не доверяет Дмитрию, потому что это значит, что ему не всё равно, а ему должно быть всё равно. Это почти по-детски капризное желание, но в выборе между равнодушием и стягивающей рёбра тоской он устал испытывать второе. Допустить, что, сделай он шаг навстречу или просто промолчи, где можно не плеваться ядом, — и их отношения наладятся, а чувства к Дмитрию будут согревать, как прежде, Ян себе не позволяет.       – Я не собираюсь тебя убивать, — сквозь зубы выдыхает Дмитрий раздражённо и устало, почти примирительно, но Ян непроизвольно мысленно добавляет «пока что».       – Разумеется, — криво улыбается в ответ. — Пистолет ведь наставляют на друзей, а врагов надо держать поближе.       Ян демонстративно разворачивается к генералу спиной и нарочито медленно выходит из комнаты. К сожалению, даже если Дмитрий верит его подчёркнутой невозмутимости, на самом деле внутри всё холодеет, а сердце замирает в ожидании выстрела и срывается на галоп, стоит только закрыть дверь.       Зашивать раны при генерале снова Ян совершенно не готов. Одна лишь мысль о том, чтобы не только обнажить уродство, напоминающее об общей ночи, растоптавшей зарождающуюся нежность, но и снова увидеть смесь разочарования, презрения и отвращения в голубых глазах, вызывает тошноту. Он достаёт свёрток с кожей отродий из рюкзака, стоя спиной, стараясь не давать лишний повод Дмитрию брезгливо поджать губы и одновременно борясь с липким холодом вдоль позвоночника от ощущения чужого пристального взгляда. Ян оборачивается слишком резко и быстро, стоит только вытащить свёрток, отчего рюкзак падает на пол, но охотник не обращает внимания, торопясь поскорее покинуть комнату.       – Стой, — ладонь Дмитрия обхватывает его локоть машинально, словно по привычке.       Ян замирает, уставившись на чужое запястье, и только теперь генерал с не меньшим удивлением замечает касание. Его пальцы на мгновение крепче сжимаются, будто не хотят отпускать, но Дмитрий одёргивает руку, нервно пряча её в карман. Ян ещё несколько секунд разглядывает свой локоть, невольно вспоминая, как ощущались его прикосновения.       Вот Ян невольно вздрагивает, когда Дмитрий ободряюще хлопает его по плечу.       Вот Ян беззлобно шлёпает его по руке, которая дразняще треплет отросшие волосы.       Вот Ян чувствует непривычное тепло, когда крепкие руки прижимают к груди в дружеских объятиях.       Вот Ян застенчиво закусывает губу, сплетая их пальцы.       Вот Ян ластится к тёплой ладони, сам тянется прикоснуться и перебирает тёмные волосы, пока Дмитрий мирно дремлет на его груди.       Хочется ощутить ладонь Дмитрия снова, но:       – Мои руки потеряли чувствительность, — зачем-то тихо признаётся Ян. Ждёт ли он, что мужчина прикоснётся к его лицу, плечу или спине, Ян и сам не уверен.       Дмитрий кивает, отрешённо глядя в стену. Он откашливается, возвращая себе контроль над голосом.       – Никто не должен знать. Зашивай тут, — он делает шаг к двери и нажимает на ручку, но замирает на несколько секунд, чтобы вдруг обернуться и хрипло спросить: — Справишься?       Ян без труда считывает завуалированное предложение помощи. Невольно вспоминает, как Дмитрий однажды зашивал его.       Впопыхах, прячась от отродий в каком-то полуразрушенном подвале; Дмитрий сосредоточен, то и дело бросает хмурые взгляды на его лицо, сканируя состояние, и действует уверенно и, насколько возможно, аккуратно; цепляясь за сознание, Ян смотрит на руки, которые его спасают, и даже представить не может, что однажды они направят на него оружие.       Ян машинально сжимает пальцами бедро, где остался ровный, тонкий, побелевший со временем шрам, чтобы унять внезапную тянущую боль, от которой на секунду кажется, что кожа разойдётся, открывая кровоточащую рану. На мысль о том, что Дмитрий будет сидеть рядом, обжигать дыханием, касаться кожи, тело отзывается волнительной дрожью, но мрачное воображение тут же дорисовывает иглу в чужих руках и то, как мужчина воткнёт её в горло, и Ян поддаётся разъедающему внутренности недоверию, огрызаясь:       – Два года справлялся.       Дмитрий поджимает губы, кивает и дёргает дверь резче обычного. Глядя на захлопнувшуюся дверь, Ян с горечью думает, что они оба проваливаются в попытках сделать шаг друг другу навстречу из-за давно вымотавших обоих обид и страхов.       Они всё реже разговаривают, потому что стоит любому из них только открыть рот, как тут же льётся поток едких замечаний, обвинений и подозрений. В молчании удаётся держать хрупкое перемирие, пусть напряжение и окутывает колючим одеялом.       Негласно они устанавливают расписание сна: Ян уходит в полночь и возвращается к четырём утра, провожает взглядом Дмитрия до двери, открывает ящик стола, чтобы зачем-то проверить, насколько опустела бутылка виски, и ложится в кровать. Согретое и пропахшее чужим телом постельное бельё оказывается действеннее снотворного Анны, и Ян старается не думать, что всего за две недели привыкает засыпать в обнимку с подушкой.       В один из вечеров Дмитрий до утра покидает Оксфорд. Это хорошая возможность выспаться, но в холодной постели сон не идёт. Ян ворочается, утыкаясь носом в подушку, однако от неё тянет сыростью вместо успокаивающего запаха зольного мыла и жжёного миндаля. Спустя час неудачных попыток уснуть Ян всё-таки решает выпить снотворное, но в ящике стола, кроме таблеток и бутылки, вдруг обнаруживает сложенную майку — совершенно точно не его и которой ещё вчера тут не было.       Первый порыв — резко захлопнуть ящик.       Второй — ещё резче дёрнуть его обратно и схватить ткань с желанием выкинуть её в окно. Что Дмитрий вообще о себе возомнил?!       Третий — цыкнуть себе под нос, отбросить майку на стол и закурить.       Ян сползает по стене, садясь на пол и откидывая голову. Скосив глаза на смятую ткань, он пространно размышляет, почему Дмитрий решил её оставить. Для чего — понятно, но это значит, что генерал наблюдал за ним, спящим в обнимку с подушкой. Это вызывает противоречивые эмоции: к привычному леденящему напряжению от понимания, как беззащитен он был перед генералом, примешивается смущение от того, что Дмитрий увидел, как Ян всё ещё привязан к бывшему другу, что бы ни показывал днём. Не просто увидел, но и позаботился, зная, что уйдёт на всю ночь.       Яна злит Дмитрий с его чередующимися подозрениями и завуалированными предложениями помощи, он сам с собственными запутанными чувствами, их общее недоверие и неуклюжие попытки это исправить, которые каждый раз проваливаются, но они продолжают пытаться снова и снова, пока лишь причиняя друг другу больше боли. Он прожигает взглядом майку, будто она может всё исправить, но ей под силу лишь дать возможность Яну уснуть.       Признаваться в слабостях, особенно которые касаются генерала, совсем не просто даже перед собой, но Ян чертовски вымотан, поэтому он сдаётся, сгребает ткань в охапку и ложится в кровать. Ещё несколько минут он упрямо борется с собой, будто в попытке оправдаться перед той частью себя, которая не доверяет Дмитрию и хочет вычеркнуть его из жизни навсегда, но в конце концов утыкается носом в ткань и засыпает быстрее, чем сомнения порождают трусливое желание отбросить её.       Проснувшись, Ян старается не думать о том, что это для него значит, и торопливо возвращает чужую майку в ящик, боясь быть пойманным с поличным. После десяти минут внутренних метаний и споров он кладёт свой шарф рядом с бутылкой.       Выходя из комнаты, он сталкивается с Дмитрием в дверях, но не решается пересечься с ним взглядом, только вскользь про себя подмечая тёмные круги под глазами.       Когда Дмитрий спустя несколько часов сна уходит в кабинет Донован, Ян спешит в комнату. Его шарф в ящике стола сложен иначе, а объём виски в бутылке остался прежним.       Яну требуется почти две недели и выкуренный блок сигарет, чтобы наконец набраться решимости. Он напряжённо вслушивается в тишину и, едва уловив звук шагов в коридоре, порывается вскочить с кровати, но с усилием заставляет себя лечь обратно. Он уже дважды сбегал в последний момент. Третий раз на удачу, да?       Дмитрий так погружён в свои мысли, что, зайдя в комнату, не сразу замечает Яна. Он скидывает кофту на стул и разминает шею, и в этом жесте столько усталости, что на мгновение в сердце Яна колет от желания снять груз с его плеч хотя бы мягким массажем, но он только стискивает пальцами одеяло, случайно шумно задевая ногтями матрас, и генерал наконец обращает на него внимание. Он несколько секунд рассматривает его и, кивнув сам себе, берёт в руки кофту.       – Дим… — имя срывается само, и Ян не уверен, кого это ошарашивает больше.       Ставшее привычным напряжение между ними в этот раз искрит как никогда сильно. Дмитрий замирает, а Ян пытается сглотнуть ком в горле, чтобы заставить себя сказать хотя бы пару слов.       – Я… Ты… Сейчас твоё время сна, — сдавленно бормочет он, чувствуя себя так глупо, что если он сейчас по-детски накроется одеялом с головой, то хуже не будет.       – Я могу уступить, — так же сипло отвечает Дмитрий, не двигаясь.       – Ты устал.       – Пару часов могу потерпеть.       Ян уверен, что Дмитрий догадывается, что он собирается предложить, но сомневается в своих предположениях, а самому охотнику смелости не хватает сказать прямо, и он только выдавливает из себя шёпотом:       – Это необязательно.       Он зажмуривается, с титаническим усилием заставляя себя не спрятаться под одеялом, и даже не дышит, слыша неуверенный шаг. Сейчас Дмитрий уйдёт, и Ян навсегда закроется в комнате, чтобы не сгореть от стыда при следующей встрече. Но вместо звука захлопнувшейся двери Ян слышит скрип матраса под чужим весом, и его тело каменеет, пока сердце, наоборот, пытается вырваться из груди. Ему не надо открывать глаза, чтобы прочесть все вопросы на лице генерала. Он только надеется, что Дмитрий не озвучит ни один из них вслух. Если бы Ян мог пошевелиться, он бы уже сбежал, но тело намертво приросло к кровати.       Проходит несколько секунд или несколько вечностей, прежде чем Дмитрий ложится рядом. Кровать недостаточно большая, чтобы держаться в отдалении, но генерал поворачивается набок, чтобы оставить немного расстояния и не касаться бывшего друга. Ян открывает глаза и натыкается на нечитаемый взгляд. Они молчат, не двигаются и даже не моргают, пока Дмитрий не вздыхает.       – Если ты хочешь что-то доказать, можно найти способ, где тебе будет проще сбежать, — он говорит это тихо и мягко, будто предлагая, но Ян по привычке считывает негативный подтекст.       – Я уже однажды сбежал, — он отвечает грубее, чем хотел бы, и медленно выдыхает сквозь зубы, чтобы успокоиться: он собирался сделать шаг к перемирию, а не в очередной раз поссориться. — Я устал. Сбегать, сомневаться, ругаться. И ты ведь тоже устал от всего этого. Говорить у нас не особо получается, поэтому я подумал, что нужен другой способ.       – И этот способ — разделить постель с врагом? — Дмитрий говорит с иронией, но без злобы, словно нащупывая баланс между безобидной шуткой и кусачей колкостью, и Ян старается ответить тем же:       – Мы оба знаем, что ты спишь с моим шарфом, а я — с твоей майкой. Решил попробовать устранить посредников, — шутка, которая пару лет назад задорно слетела бы с губ, сейчас даётся тяжело, будто Ян не разговаривает, а ходит по минному полю, и звучит она наверняка неуместно, натянуто и просто глупо, но Дмитрий усмехается, кажется, вполне искренне.       Воцарившаяся тишина немного неловкая, но гораздо менее напряжённая. Они рассматривают друг друга так, будто видят впервые, и Ян думает, что им действительно стоит попробовать начать с нуля вместо попыток вернуть былое. Вдруг Дмитрий медленно протягивает ладонь, то ли сомневаясь в своём действии, то ли давая охотнику возможность остановить его, и кладёт её посередине между ними. Крохотный шаг навстречу, на который Ян отвечает, так же нерешительно накрывая его руку своей. Пусть он ничего не чувствует, но знает, что чувствует Дмитрий, и знает, что для него это важно, и Ян наблюдает, как он на пробу проводит пальцем по бинтам на фалангах к ободранным костяшкам, и на лице совсем нет брезгливости.       – Я помню, что ты потерял чувствительность, — зачем-то бормочет генерал, сжимая его пальцы своими и рассматривая их руки.       – Только в руках, — зачем-то шепчет Ян, но не отводит взгляд, когда Дмитрий поднимает на него глаза.       Кажется, проходит вечность, прежде чем генерал придвигается к нему чуть ближе, и ещё столько же, когда Ян находит силы взять собственное тело под контроль и тоже сократить расстояние на несколько сантиметров. Он сглатывает, смотря, как Дмитрий несмело переплетает их пальцы. Ян хочет почувствовать его прикосновение и почти готов подвинуться ещё немного ближе, чтобы неуклюже приобнять или позволить прижать себя к груди, но внезапный страх, что кольцо чужих рук не разожмётся, наоборот, стискивая, пока рёбра не хрустнут, а дышать не станет невозможно, сковывает тело. Судя по дёрнувшимся к переносице бровям Дмитрия, он догадался, что терзает охотника.       – Давай начнём с ма́лого, — тихо предлагает он, и Ян согласно кивает, чуть крепче сжимая его ладонь. — Тогда спокойной ночи?       – Спокойной, — шепчет в ответ.       Он смотрит, как Дмитрий первым закрывает глаза, ждёт, что тот недоверчиво приоткроет их, но дожидается лишь чуть приподнявшихся в умиротворённой улыбке уголков губ, и неожиданно легко позволяет себе тоже закрыть глаза.

Я хочу заснуть в твоих объятиях

Без мундира или без руки,

С преступлением или наказанием,

Лишь бы это была ты

Завтраккусто — Я хочу заснуть в твоих объятиях