A Ball of Quills / Клубок игл

Когда это случилось в первый раз, Шэдоу подумал, что Соник издевается. Синий ёж, печально известный своей безграничной энергией, неугомонным нравом и невыносимой утренней бодростью, всё ещё свернулся калачиком рядом с ним далеко за рассветом. Шэдоу проснулся от привычного тепла рядом с собой, от знакомой тяжести тела, которое, то ли по привычке, то ли инстинктивно, во сне прильнуло к нему. Но по мере того, как утро тянулось, а свет восходящего солнца постепенно заливал комнату, Шэдоу почувствовал неладное. Соник не пошевелился. Это было необычно. Шэдоу неподвижно лежал и наблюдал. Солнечный свет играл на мягких вздымающихся и опадающих боках другого, ложился на изгиб его игл, окрашивая их в бледно-золотистый цвет. Он прижимал руки к груди, слегка согнув ноги, чтобы казаться меньше, чем он есть на самом деле, а мех на кончиках ушей слегка подрагивал. Он выглядел… неподвижным. Слишком неподвижным. Обычно надоедливый идиот уже бы встал, размял затекшие мышцы, зевнул так громко, чтобы это было заметно, отпустил бы какое-нибудь полушутливое замечание, просто чтобы вызвать у Шэдоу реакцию. Если бы не это, он хотя бы ворочался, беспокойно даже во сне. Но здесь и сейчас ничего такого не было. Только тишина, только ровное дыхание, только то, что Соник лежал, свернувшись калачиком, неподвижно, как будто внешнего мира не существовало. Шэдоу нахмурился ещё сильнее. Он слегка пошевелился, опершись ладонью о кровать, чтобы приподняться и лучше рассмотреть. В груди зародилось сомнение. Соник никогда не был любителем поспать. Даже в тех редких случаях, когда усталость брала над ним верх, он никогда не был таким — эта пугающая неподвижность, полное отсутствие присущей ему энергичности. На мгновение Шэдоу задумался о том, чтобы разбудить его. Но что-то в тишине, в том, как другой продолжал спать, заставило его колебаться. Он лежал неподвижно, прислушиваясь. Всегда что-то происходило: какое-то движение, неизбежный шорох простыней, когда ёж потягивался, выбрасывал ногу или руку. Как только Соник приходил в себя, он обычно приветствовал это взрывом жизни, театральным зевком, ленивым подъемом с кровати, а иногда и язвительным замечанием в адрес Шэдоу ещё до того, как его ноги касались пола. Это было предсказуемо и так же привычно, как тепло солнца, проникающее в окно. Но сейчас? Секунды тянулись одна за другой. Потом минуты. И единственным звуком было медленное, ровное дыхание Соника. Шэдоу нахмурился ещё сильнее. Один взгляд подтвердил догадку — идиот свернулся в невероятно маленький клубок, прижавшись к одеялу, и спрятал конечности. Он был похож не на себя, а на спящее дикое животное, ищущее тепла и уединения. Между иглами виднелся лишь слабый проблеск синего — вспышка цвета среди слоёв шипов. Шэдоу приподнялся на локте и стал наблюдать. Это было на него не похоже. Даже в тех редких случаях, когда Соник позволял себе вздремнуть, он никогда не лежал так неподвижно. Всегда были какие-то признаки жизни — шевеление ухом, сморщивание носа, сонное бормотание в знак протеста, прежде чем он неизбежно сдавался и поднимался. Но это? Рука Шэдоу двинулась прежде, чем он окончательно решил действовать. Лёгкое прикосновение к иглам. Ничего. Ещё один толчок, на этот раз более сильный. Пучок игл слегка качнулся, но тут же вернулся на место, будто не потревоженный. Он сузил глаза. — Соник. Никакого ответа. Даже не дернулся. Шэдоу приподнял бровь. Хорошо. — Ты мертв? — спросил он. На мгновение воцарилась тишина. Затем из клубка донеслось тихое, приглушённое ворчание, едва заметная вибрация, передавшаяся простыням. Иглы ощетинились, слегка сдвинувшись, но не развернулись. Шэдоу уставился на него. Что ж. Это было что-то новенькое. Он уставился на него, ожидая неизбежного продолжения — потягивания, драматичного зевка, неохотного движения, когда Соник с неохотой выпрямился, вяло жалуясь. Но ничего не произошло. Единственным было медленное движение игл в ответ на дуновение воздуха. Это было не просто странно. Это нервировало. Он мог по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз этот идиот был по-настоящему неподвижен, пока был в сознании. Даже во сне он ворочался, переворачивался, пинался, если слишком долго лежал в ловушке из одеял. И всё же он лежал, свернувшись калачиком, неподвижно, весь напряжённый, как существо, защищающееся от холода. Бледные губы дрогнули в улыбке. Он снова толкнул его, на этот раз сильнее, хотя бы для того, чтобы избавиться от нарастающего дискомфорта, пронизывающего мысли. — Вставай. Подергивание. Почти ничего. Затем, когда Шэдоу уже собирался попробовать снова, раздался звук — тихий, едва различимый, нечто среднее между вздохом и рычанием. А затем, приглушённое из глубины его игл, — — Нет. Шэдоу моргнул. — Нет? — Нет. Слово повисло в воздухе между ними, и какое-то время они молчали. Шэдоу ждал, ожидая какого-то объяснения, какого-то намёка на то, что всё это было тщательно продуманной шуткой. Но Соник не двигался. Не разворачивался, не потягивался, даже не выглядывал из-под прикрытия. Повисла тишина, тяжелая, незнакомая. И Шэдоу это не понравилось. Ни капельки. Затем Соник чуть-чуть сдвинулся, плотнее прижавшись к боку Шэдоу. Его тепло проникало сквозь тонкий слой одеяла, впитываясь в чёрный мех, как солнечный свет. Он чувствовал едва заметные колебания дыхания другого, ровное и спокойное, тихий ритм того, кто в кои-то веки позволил себе замереть. Его осенило. Соник не был болен. Он не дулся. Не прятался. Он просто... отдыхал. Это была не лёгкая дремота того, кто может вскочить и броситься в бой в любой момент. Не вынужденный, беспокойный сон, который наступал только после того, как он слишком сильно напрягался. Это было что-то другое — что-то более глубокое. Редкая, инстинктивная потребность замедлиться, сохранить энергию, хоть раз в жизни остановиться. Хм. Шэдоу выдохнул через нос и позволил своему телу расслабиться. Он решил, что в этом есть смысл. Даже самое быстрое живое существо не может бежать вечно. — Ты не можешь вечно так лежать... — пробормотал он, хотя в голосе не было настоящей злости. Он слегка пошевелился, устраиваясь поудобнее, и лениво положил руку на компактный клубок из ежа, лежавший рядом с ним. Его пальцы рассеянно скользили по краям синих иголок, ощущая их знакомую форму, то, как они слегка топорщились от прикосновения, прежде чем снова опуститься. — Но если завтра мне придётся иметь дело с гиперактивным идиотом, который в два раза энергичнее, я выгоню тебя из постели. Из кокона, покрытого шипами, донеслось низкое довольное жужжание. Едва слышное, почти беззвучное — лишь небольшое инстинктивное подтверждение. Шэдоу ухмыльнулся. На данный момент, он полагал, что мог бы потерпеть, устраивая отдых для своего парня.

***

Конечно, когда Соник наконец проснулся, он никак этого не показал. Никаких смущённых оправданий, никаких объяснений — просто широко, преувеличенно потянулся, раскинув руки на груди Шэдоу, и отвратительно громко зевнул, как будто не провёл всё утро, свернувшись в неподвижный клубок. Затем, словно в довершение ко всему, он тут же вскочил с кровати со своей обычной безграничной энергией, встряхнул иглы и ухмыльнулся, как ни в чём не бывало. — Доброе утро, солнышко, — сказал он слишком бодро, по мнению Шэдоу. — Хорошо спалось? Черный еж прищурился. У идиота хватило наглости подмигнуть, прежде чем выбежать из комнаты, оставив Шэдоу в оцепенении смотреть ему вслед. Невероятно. Шэдоу уже почти решил затащить его обратно в постель, просто чтобы показать, что он не шутит, но вместо этого он усмехнулся и откинул одеяло. Ладно. Если Соник не собирается это признавать, то и он тоже. За исключением того, что… это случилось снова. Несколько дней спустя, когда мир вернулся к привычному ритму, когда Шэдоу почти убедил себя, что редкий момент затишья был случайностью, это случилось снова. На этот раз не было никакой прелюдии. Ни ночного переутомления, ни особенно изнурительной битвы, которые могли бы это объяснить. Только что синий ёж говорил, оживлённый, как всегда, а в следующий момент он свернулся калачиком, плотно прижав иголки, и его тело бессознательно прислонилось к боку другого, словно так и должно было быть. Шэдоу помолчал, глядя на него сверху вниз. Затем, вздохнув, он поправил своё положение, сдвинувшись ровно настолько, чтобы Соник мог прижаться к нему ближе. Он ничего не сказал. Пока нет. Но он определенно следил за ходом событий.

***

Шэдоу не был уверен, когда именно он привык к тому, что вместо тёплых рук и постоянного тепла тела он теперь ощущает вес плотной, неподатливой массы игл. Но это начинало раздражать. (Не то чтобы он когда-нибудь признался, что любит объятия. Ни за что.) Это было просто непрактично. Клубок в форме ежа занимал его место, его руку, его бок. Он не мог пошевелиться, не наткнувшись на мешанину острых иголок, не мог сдвинуться, не потревожив тяжёлое тёплое тело, прижимавшееся к нему. И что хуже всего — Соник каким-то образом решил, что теперь это нормально. Шэдоу однажды попытался поднять этот вопрос. Пытался. — В какой-то момент тебе придётся перестать это делать. — Его голос был таким же сухим, как и всегда, а терпение было на исходе из-за того, что Соник снова свернулся калачиком рядом с ним, как какой-то огромный клоп. Из-под массы игл донеслось низкое угрожающее рычание. Шэдоу почувствовал вибрацию под боком — едва заметное предупреждение, в котором было больше упрямства, чем настоящей угрозы. Он вздохнул, потирая висок. — Соник, — начал он, но единственным ответом было едва заметное, почти неощутимое движение — шипы ощетинились, прижались ближе, словно в абсурдной попытке зарыться в него, чтобы согреться. Шэдоу нахмурился ещё сильнее. — Ты невозможен. Другой ёж сдвинулся ровно настолько, чтобы мордочка выглянула из-под слоя торчащих иголок. Его голос был приглушённым, но твёрдым. — Это не аргумент. Красный глаз дернулся. — Вот как? — Он выдохнул через нос, не впечатлившись, и намеренно толкнул свернувшуюся в клубок фигуру локтем. Прочная. Тяжёлая. Неподвижная. Такая же упрямая, как и ёж внутри неё. — Ты ведь понимаешь, что у тебя есть настоящая кровать, да? Та, которая не требует, чтобы ты сворачивался, как какой-то… Рычание усилилось. Шэдоу усмехнулся, но не стал настаивать дальше. Прекрасно. Оно того не стоило. Этот идиот был достаточно невыносим, когда бодрствовал, — пытаться с ним о чём-то договориться, когда он в таком состоянии? Бессмысленно. Со вздохом Шэдоу устроился поудобнее, уже смирившись с тем, что придётся провести ещё одну ночь, превозмогая боль от неподвижного комочка игл, прижатого к его боку. Он мог бы пнуть Соника. Он мог бы встать и оставить его там. Но он этого не сделал. Он просто не стал думать о том, почему.

***

С наступлением зимы привычка Соника впадать в спячку только усилилась. Температура падала, как и настроение синего ежа, который сворачивался в клубок ещё плотнее, чем раньше. То, что начиналось как случайное утро бездвижности, превратилось в целые вечера, проведённые в неподвижной массе синих иголок. Сколько бы Шэдоу ни уговаривал, ни подкупал, ни толкал, упрямый дурак отказывался сдвинуться с места. В первый раз, когда он попытался вытащить Соника из его маленького гнезда, его встретил резкий гортанный рык, от которого задрожала вся кровать. Во второй раз этот идиот укусил его. С тех пор рычание стало нормой — встроенной системой оповещения для тех, кто по глупости попытается потревожить его сезонный сон. Так Шэдоу и провёл холодные месяцы со своим буквально колючим парнем. Это было нелепо. Это было непрактично. Это было невероятно неудобно. И все же… Шэдоу натянул одеяло повыше, накрыв их обоих, и посмотрел на свернувшегося калачиком ежа, крепко прижавшегося к его боку. Сонику было тепло. От него исходило ровное, знакомое тепло, которое согревало и не давало замёрзнуть. Его иголки слегка шевелились, когда он дышал, — едва заметный признак жизни под этой упрямой неподвижностью. Шэдоу выдохнул через нос и закрыл глаза. ... Может быть, все было не так плохо. Иногда по утрам он вообще не пытался разбудить Соника. В этом не было смысла. Чёрный ёж просто вставал, шёл по своим делам и возвращался через несколько часов, чтобы обнаружить, что шар всё ещё там, нетронутый, неподвижный, дышащий в медленном, глубоком ритме. Единственным признаком того, что другой был жив, было случайное подрагивание его ушей или то, как он инстинктивно прижимался ближе всякий раз, когда Шэдоу оказывался рядом, притягиваемый его теплом, даже не осознавая этого. Это было абсурдно — тот самый безрассудный спидстер, который без раздумий пересекал континенты, который не мог усидеть на месте и минуты, теперь превратился в это… в неподвижный, тяжёлый комок игл, который отказывался функционировать до полудня. И все же Шэдоу никогда не по-настоящему возражал. Он бы не стал говорить об этом вслух. Не стал бы долго размышлять об этом. Но было что-то такое в тишине этого момента, в том, что Соник просто остался на этот раз, что-то успокаивало его. Это была небольшая цена за неизбежный энергетический вихрь, с которым ему придётся столкнуться весной. И когда это время наконец наступило, когда воздух снова потеплел и Соник вышел из своего сезонного оцепенения с жаждой мести — полный безграничной энергии и неудержимой болтовни, — Шэдоу даже не стал жаловаться. Во всяком случае, не так уж много.