В круге своём

Андрей Евгеньевич Быков никогда не считал себя сентиментальным. Жесткость, ирония, привычка давить на слабости собеседника – вот его неизменный набор. Чувства? Оставьте это Купитману и его бесконечным романтическим провалам. Сам он давно понял, как устроен этот мир, и не тратил время на ненужные переживания. Он привык контролировать себя, свои эмоции, свои слова. Чувства – это слабость, а слабость не позволительна ни врачу, ни мужчине, ни тем более ему самому. Но стоило ему закрыть глаза – перед ним вставало лицо Ивана Натановича. Теплый взгляд карих глаз, неизменная улыбка, чуть лукавая, словно он знает все твои тайны, даже те, которые ты сам не хочешь признавать. Руки, всегда пахнущие спиртом и табаком, касались плеча в жесте дружеской поддержки, но этот жест жег кожу, оставляя след. Нет, он любил Настю. Точнее, пытался любить. Она была красивой, умной, терпеливо сносила его выходки, даже когда он слишком увлекался своим цинизмом. И этого, казалось бы, было достаточно. Он даже поверил, что привязанность, легкое тепло в груди – это и есть любовь. Что если делать все "как надо", если жить "как все", со временем мысли перестанут возвращаться в тот самый вечер, когда он, пьяный и злой, почти признался Купитману. «Ты вообще нормальный?» – рявкнул он тогда, когда Иван Натанович всего лишь похлопал его по плечу в порыве дружеской нежности. Купитман тогда лишь усмехнулся, а потом, задумчиво глядя на рюмку коньяка, добавил: «А ты?» Этот вопрос пронзал его в самое нутро. Андрей знал, что значит быть "нормальным". Это значит жениться, жить с женщиной, смеяться над пошлыми шутками, обсуждать с коллегами их любовные похождения. Это значит не просыпаться среди ночи в холодном поту от осознания, что его "нормальность" – маска, которая сжимает горло. Каждый день он выстраивал стены, отгораживая себя от собственных чувств, от собственного страха. Настя не заслуживала такого мужа. Она чувствовала его холодность, пыталась достучаться, но он лишь отстранялся, грубел, упрямо доказывал себе, что все идет как надо. Иногда он ловил ее взгляд – усталый, полный безмолвных вопросов, и не знал, как ответить. В такие моменты он ненавидел себя еще больше. Но однажды он не выдержал. Это был обычный день, обычное дежурство. Купитман зашел к нему в кабинет, как всегда, шутя и размахивая бутылкой вина. Андрей посмотрел на него – и понял, что больше не может. Не может продолжать этот фарс, не может притворяться. Его передернуло от ненависти – к себе, к своей слабости, к этому человеку, который был его якорем и в то же время самой страшной бурей. Он чувствовал, как дрожат пальцы, сжимаясь в кулаки, как внутри все сжимается от боли, от злости, от желания сбежать, скрыться, спрятаться за привычным сарказмом. – Что ты от меня хочешь? – спросил он глухо. Иван Натанович посмотрел на него внимательно, будто сквозь. В этом взгляде не было ни насмешки, ни осуждения – только усталое понимание. – Только правду, Андрюша. И тогда он сорвался. Резко, зло, срываясь на крик, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он выплеснул всю свою ненависть – к себе, к Купитману, к этой проклятой "ненормальности", которая не давала ему жить. Его голос дрожал, но он продолжал, выплевывая слова, будто они были ядом. Он не хотел этого говорить, но больше не мог молчать. А Купитман лишь выслушал. Не спорил, не смеялся, не отмахивался. Только смотрел и молчал. – Думаешь, я этого не знал? – наконец сказал он. – Думаешь, я не видел, как ты лжешь себе? Быков почувствовал, как в груди что-то рушится. Как стена, которую он строил годами, трескается под грузом чужого понимания. И тогда он сел, обхватил голову руками и впервые за долгие годы дал себе передышку. Впервые за долгие годы он позволил себе быть слабым, быть настоящим. Купитман не ушел. Просто сел рядом. И этого оказалось достаточно.