когда мир состарился

Арсений не разучился. Удивляться, верить, надеяться, мечтать. Радоваться. Каждый новый день в компании Антона и Пса просто не может его не радовать. Не может не удивлять. И если не чудо, то что тогда — появление этих двоих в опустевшей жизни Арсения? Арсений живет с Антоном почти четыре года. Четыре мирных, домашних, наполненных уютом, заботой и обычными делами года, за которые его порванная в лоскуты душа научилась мириться с болью и нашла утешение в рутинных вещах. В прополке огорода, в подвязывании рассады, в походах в лес за ягодой, ремонте старого пикапа, который с каждым прожитым днем чихает и кашляет все сильней, в сборке и продаже урожая, в тихих вечерах под августовскими звездами с кружкой горячего чая из листьев мяты. В вещах, которых у него давно не было или не было никогда. Арсений знает, что с его приходом привычный мир Антона пошатнулся, накренился, но не перевернулся и не упал; лишь растерянно побалансировал и решительно выпрямился, выстроился заново и стал еще крепче. Потому что теперь у Антона есть Арсений, и его жизнь как будто бы стала чуть более со смыслом. Есть для кого стараться, для кого варить борщи и греть воду по утрам и вечерам, чтобы было приятненько завалиться спать на любимом диване чистым и не с полной головой земли. Арсению очень нужен Антон. Но и Антону нужен Арсений. Сначала Арсений понимает это сам, по мелким деталям в поведении и словах, по суетливости и желанию угодить. Арсений неловко принимал свалившуюся на него заботу и всегда старался отвечать тем же. И заметил, как на это реагирует Антон. Смущенно, но так радостно, как будто в этой жизни о нем никто и никогда не заботился. Или заботился, но очень-очень давно. Настолько давно, что эти воспоминания запылились, потускнели и выцвели. Прямо как старая фотография, что хранилась в нижнем ящике комода у Антона в комнате. Она лежала на самом дне, под кучей хлама и драной одежды, нашлась Арсением совершенно случайно, когда он искал что изорвать на тряпки для мытья пола. С загнутыми уголками, с заломом посередине, она мягкая и отжелтевшая, с разводами в нескольких местах, будто кто-то на нее что-то пролил. слезы?.. Арсений сидел на полу и подушечкой большого пальца гладил размытое изображение какой-то женщины. Лица было не разглядеть, но почему-то от фотографии исходило такое тепло, что на губах расползалась кривоватая грустная улыбка. За спиной женщины густые кусты каких-то цветов и угол дома — до укола за ребрами напоминающий этот дом. Арсений рассматривал фотографию целую вечность, пока глаза не начали болеть, и чувствовал колючую дрожь. А еще такую невероятно сильную печаль, что дыхание снова забыло правильный путь по его телу и замерло в испуге на месте, росло от страха, давило на грудь изнутри, толкало ребра. Ощущения до всепоглощающего ужаса напоминали пережитые всего год назад, заставляли задыхаться и хвататься за ткань футболки. Ему казалось, что он уже их забыл, но все-таки времени прошло недостаточно и ему так страшно, господи, так страшно снова это чувствовать… Антон нашел его лежащим на полу. С зажатой в руке фотографией, давящегося и пытающегося вдохнуть. Долго успокаивал, еще дольше сидел рядом с ним возле комода и так крепко держал за руку, что все испытываемые эмоции словно перетекли от Арсения по венам к Антону. Стало легче. Не сразу и не до конца, но легче. Прежде чем уйти, Антон мягко забрал у него фотографию и запихал в ящик шкафа. Скрипящий и не поддающийся, он открылся не сразу — им явно давно не пользовались. Закрылся тоже плохо, но Антон упрямо задвинул его ногой и молча ушел. Арсению вдруг стало стыдно. Он, прямо как Пес, неслышной виноватой тенью ходил за Антоном весь день, прятался по углам и наблюдал, порывался подойти извиниться. Он явно сделал что-то не так. Антон хмурился и долго косил траву за оградой. Резкими размашистыми движениями орудовал косой с деревянной ручкой, срезал яркие головки одуванчиков и длинные стебли лисохвоста. Делал это так настойчиво, как будто вместе с этой травой срезал что-то с собственной души; и долго, пока не проснулись кусачие комары. Не обращал внимание даже на снующего под ногами Пса, который звал его играть. Арсений ждал Антона на крыльце, завернувшись в теплую кофту с капюшоном, чтобы не закусали. Ждал-ждал-ждал, вместе с загрустившим Псом, гладил жесткую собачью шерсть, всматривался в высокий силуэт на фоне черного леса, а потом включил фонари на деревьях перед домом. Антон работал еще часа два. Потом вернулся в дом, вспотевший и тихий. Обычно он громко топал и сшибал все углы, но в тот момент неслышно прошел на кухню и поставил греться железный чайник. Сидел все это время на стуле у окна, подперев рукой заросший подбородок, и выглядел таким потерянным и опустевшим, что переживший те же чувства Арсений больше не смог оставаться в стороне. Антон был с ним рядом. И он тоже будет. Так же тихо и осторожно Арсений прошел на кухню, опустился на соседний пошатнувшийся табурет и молча, с грустью посмотрел Антону в глаза. Тот его не проигнорировал, поднял взгляд сразу, а еще через минуту улыбнулся уголком губ. Едва заметно, но этого хватило, чтобы пружина страха, боли, стыда и печали внутри Арсения отцепилась от ребер и перестала тянуть их. С лязгом ухнула куда-то вниз, да там и осталась, забытая в миг, утопленная. Всего одна улыбка. На тесной кухне, в старом доме на краю ночи, посреди состарившегося мира, разрушенного апокалипсисом. В нем двое людей нашли друг друга и в нем же остались. Избитые жизнью до полусмерти, но не сдавшиеся, сумевшие найти якоря и пластыри, чтобы залепить раны. Антон ему все рассказал. Как когда-то сам Арсений сделал, только Антон не торопился, не сбивался с мысли, не захлебывался в словах и не путался в событиях. Он говорил спокойно и тихо, так тихо, что Арсений даже подсел ближе, пока не оказался на подоконнике, откуда и слушал большую часть страшной истории, которая увы не была рассказом из книги Лавкрафта. Иногда голос Антона густел от подступающих слез, но быстро выравнивался и продолжал. Много лет гниющее внутри, оно наконец-то вырвалось наружу. Как долго оно там сидело? Кажется, что мир вокруг давным-давно стал другим, его давно не спасти, а хранимое в темницах души еще на это надеялось. Надеялось найти потерянное. Слова лились медленно, как вода в обмелевшей из-за жары реке. И были такими же мутными. От боли и тоски. Антон плакал. Арсений плакал тоже. А потом они обнялись и просидели так целую маленькую вечность, утром, на тесной кухне. И связывающая их нить стала еще прочней, настолько, что ее точно не перегрызть даже самым упрямым зомбакам. Если, конечно, они еще остались. А фотографию мамы Антона они достали из старого ящика. Арсений даже вспомнил, что где-то в доме видел рамочку, и Антон предельно аккуратно положил хрупкое изображение под тонкий картон, закрепил ржавые зажимы и стер грязь со стекла с тонкой паутинкой трещин. Сказал, что лицо мамы в его памяти точно такое же — размытое влагой пятно. Арсений сразу же лихорадочно порылся в своей, но образ Тимура все еще очень яркий, как солнечный блик на стекле рамки. Жалко, что у него нет фотографии Тимура. Даже такой, размытой и грязной. Зато есть заяц. Он всегда рядом, всегда смотрит своими глазами-бусинкам и, хочется верить, что оберегает. Кто знает, сколько им осталось. Кто знает, как скоро его память начнет покрываться толстым слоем пыли.

•

Они собирают в лесу у реки облепиху. Река снова быстрая и шумная, стремительно несется вдоль берега, меняя его очертания. Кажется, еще в прошлом году вот на этом месте была большая кочка, и Арсений всегда ставил на нее корзинку. Или в позапрошлом? Порывшись в памяти, Арсений так и не может найти там нужное воспоминание. Но лицо Тимура видит четко. Как и тот день, когда они набрели на брошенные сады и до отвала наелись вишни. Это было чуть больше семи лет назад. Давно. Лежащий под кустами лещины Пес вяло обмахивается хвостом от приставучей мошки. Стоят убийственные сорок два градуса, ему жарко, к тому же он уже немолодой. Антон сам точно не знает сколько ему лет, но на момент их первой встречи Пес был уже взрослой собакой. Они стараются не думать. Вообще ни о чем таком. Арсений садится рядом с Псом и мягко поглаживает его по теплой макушке. Набрав две полные корзины, они с Антоном снимают пропотевшую одежду и плещутся в реке, пока ядерное солнце не заходит. Вода ледяная, Арсений кричит и матерится, но не собирается выходить. Антон смеется над ним и опрокидывает в воду с головой. С полными воды ушами, но довольные они идут по стрекочущему лесу, босиком по мягкой прогретой траве, с двумя корзинами облепихи. Становится прохладно и свежо, вкусно пахнет сосновой корой и смолой; легкий порыв теплого ветра приносит терпкий и пряный аромат болотных цветов и трав. Они не греют воду, потому что в мытье нет необходимости и ложатся спать на веранде, потому что в доме слишком жарко. Расстилают на полу два слоя одеял и бросают подушки, спят не накрываясь, прижавшись спинами к теплым бокам Пса. Во сне Арсений вдыхает ночные запахи леса — горьковатый мох и молодые листочки дикой мелиссы; и улыбается. Даже во сне он больше не чувствует металлический запах крови и трупную вонь зомби. Утром, пока еще не жарко, Антон окучивает картошку, а Арсений перебирает облепиху, подготавливает ее для варенья. Много получится, надолго хватит. Тем более они любят мазать это варенье на хлеб, заваривать с ним чай и лечиться им, так что чем больше тем лучше. В городах говорят, что зима будет суровой. Но Арсению с Антоном не привыкать. Почти каждая их зима суровая, особенно, когда не удается завести пикап и доехать до городов. Тогда они могут остаться без лекарств, как это случилось прошлой зимой. Тогда Арсений заболел так сильно, что от кашля болела грудь, а под рукой не было ничего, кроме домашних средств. Страх Антона и его стеклянные испуганные глаза Арсений вспоминать не любит. Только заботу и облегчение, которое отражается на его лице, когда градусник впервые за несколько дней показывает всего лишь тридцать семь и два, а не заставляющие вздрагивать сорок. Но даже несмотря на все эти сложности, на постоянные простуды, на каждодневную уборку густого снега, на жуткий холод и невозможность выйти из дома неделями, Арсений любит и это время. Он любит любое, каждый месяц и каждый день, каждую минуту, проведенную рядом с Антоном и Псом. Когда ему не нужно переживать о месте, где он смог бы переночевать и о том, что он будет есть. О том, как бы не нарваться на зомби. Его больше не пугает одиночество и это самое приятное чувство в мире. Лучше только чувство, что он снова хочет жить эту жизнь. Арсений любит Антона. Сначала какой-то детской любовью, привязывается, как однажды привязался к Тимуру. Но с течением времени понимает, что чувство это совсем другое. Арсению нравится держать Антона за руку. Нравится его обнимать. А теперь нравится и целовать. Губы у Антона обветренные и сухие, щетина колется, но это все равно приятно. Никогда такого не испытывающий Арсений и нелюдимый Антон — они оба только учатся и неожиданно сильно влюбляются. И оба очень любят поцелуи. По утрам и перед сном — особенно. Арсений тогда спит, как младенец, и видит во сне только самое хорошее. Иногда, когда удается проснуться первым и застать Антона спящим с открытым ртом и раскинутыми во все стороны конечностями, Арсений подолгу на него смотрит. До рези в глазах всматривается в каждую черточку ставшего родным лица. Любуется прямым носом с родинкой на самом кончике, пухлыми искусанными губами и разросшимися кудрявыми волосами. Раз в год он Антона бреет. До короткого ежика, который самому Антону нравится ерошить, а Арсению зарываться в него носом. Когда Антон глубоко вдыхает носом и тянется, как бы предупреждая о своем скором пробуждении, Арсений целует его в щеку и снова ложится рядом. Еще пять минут. Столько у них точно есть. В середине августа приходит время собирать яблоки. В этом году урожай богатый; яблок много, сразу на шести деревьях, крупные, золотистые и очень сочные. Арсений съедает пять штук подряд и яблочный сок льется у него по руке до локтя. Антон с улыбкой вытирает ему щеки и целует липкими сладкими губами. Солнце все еще припекает, его острые лучи рассыпаются по поляне в трещинах между листвой и делают яблоки медовыми на вкус. Арсений вгрызается в шестое и у него даже зубы сводит. Вдвоем с Антоном они моют и раскладывают яблоки на веранде. Раскладывают повсюду — на полу, на узких подоконниках, на старой скрипящей раскладушке, на стульях и ящиках. Антон говорит Псу быть аккуратней, и тот его понимает — ставит лапы строго между яблоками или неловко их перепрыгивает. С такого урожая точно получится выручить много, и они обязательно купят много лекарств, а еще теплую одежду. В городах они обычно стараются не вникать во все новости, но всегда узнают основное, поэтому знают — зомби в ближайших населенных пунктах не осталось и люди там живут пусть и тяжело, но все-таки лучше, чем было. Постепенно снова выстраивают свой быт, учатся возвращаться к тому, что у многих было до начала Хаоса. У одних получается, у других не очень. Люди по-прежнему ненавидят друг друга и борются за выживание. Между городами идут затяжные войны и поэтому в некоторые из них въезд закрыт. В остальных — тотальный контроль и жесткая пропускная система, через которую Арсению с Антоном приходится каждый раз проходить. Хотя бы поэтому они не желают вылезать из своего уютного и привычного леса, где нет ни души и всегда пахнет травами и хвоей, а не людской вонью и гарью костров. Яблоки они обменивают все до единого. У Арсения появляется новая теплая куртка и сапоги, а еще ему удается заполучить в одной лавчонке несколько книг. Тимур как-то говорил, что до Хаоса ему очень нравились произведения Гюго, Моэма и сестер Бронте. Книжки потрепанные, с размокшими от влаги страницами, но вкусно пахнут стариной и чем-то домашним. Вдыхая запах пыльных желтых страниц, Арсений вспоминает что-то, но не может за эти воспоминания как следует уцепиться; те, как рыба, выловленная им в реке — скользкие и изворотливые. И бьются так же о стенки черепной коробки, отдельными проблесками давая увидеть угловой диван у окошка, шкаф с книгами и белый ковер. Уголочек давно потерянного детства. Только предметы и ни одного лица. У Антона то же самое. Временами они позволяют себе такие разговоры. У них словно какая-то немая договоренность по этому поводу. Оба сразу понимают, когда им надо поговорить. И они говорят. Обычно с кружками горячего чая из листьев мяты и смородины, чаще всего по ночам. Обсуждают Хаос и все то, чего он их лишил. Антон рассказывает об учебе в школе, Арсений таким похвастаться не может. Он вообще ничего не успел в Том мире, слишком поздно родился. Помнит только старую детскую площадку, а вот с кем был там — нет. Антон помнит бабушку. Вернее то, чем она пахла и что любила, а лицо уже практически стерлось из памяти. Арсений пересказывает то, что слышал от Тимура о своей маме. Рассказывает о самом Тимуре. Я бы очень хотел вас познакомить, говорит и чувствует, как голос тяжелеет в горле. Антон кладет теплую ладонь на предплечье Арсения. Целует в голову. И никакие слова не нужны. Они умеют понимать друг друга и без них. Словно общаются мысленно. Бывает один посмотрит на второго и сразу все становится понятно. И в груди уже не так болит и дышится легче. Однажды потеряв Антона в городской толпе, Арсений онемел от паники, а потом начал метаться и заблудился сам. А когда Антон его наконец нашел, Арсений испытал такое облегчение, что ноги подкосились. И он бы точно упал в дорожную грязь и слякоть, если бы Антон его не подхватил. Всю дорогу до оставленного на городской стоянке пикапа они держались за руки. С приходом сентября наступает время копать картошку. Нужно встать пораньше, заранее приготовить еду на весь день и идти на поле — небольшое, но густо засаженное, оно обеспечит их едой почти на всю зиму, на всю, если они чуть поэкономят. Арсению, если честно, копать нравится гораздо меньше, чем садить картошку. Копать тяжелее, муторнее и дольше. Приходится глубоко рыться в лунках в поисках заветных клубней, выбрасывать неподходящие и сгребать ботву. А она еще обычно переплетена с вьюнком и все это тянется-тянется-тянется, бесконечно, во весь рост, пока рук не перестанет хватать. Антон говорит, что когда он копал один, у него уходило дня три-четыре, а сейчас они справляются за два и даже перебрать все успевают. А ботву потом сжигают за домом и пекут картошку на костре. Пока Антон колет дрова для печки в доме, Арсений разрезает испеченную картошку на половинки и кладет туда маленький кусочек масла. Наливает Антону чай и выносит все на улицу. Они вкусно едят на стволах недавно срубленных рябин, и Пес лежит у их ног в ожидании своей порции. Где-то за пределами их маленькой утопии мир медленно заканчивается. Люди сами уничтожают то немногое, что удалось спасти при Хаосе. Не могут жить спокойно даже после того, как все уже и так было спущено в унитаз. Странные существа. Несовершенные. Наверное, у них так ничего и не получится, потому что они ничего не поняли. Разучились удивляться чудесам. Арсений не разучился. Удивляться, верить, надеяться, мечтать. Радоваться. Каждому дню, проведенному рядом с Антоном и Псом.