Диагноз: отрицание

Быков всегда считал себя человеком, который держит всё под контролем. Это было его кредо, его броня, его защита от всего и всех. Но с каждым днём он всё больше чувствовал, что теряет этот контроль. Или, что хуже, сам не хочет его сохранять. После того случая в коридоре он избегал Купитмана. Точнее, пытался избегать. Но это было так же бесполезно, как пытаться не замечать собственную тень. Весь день он ходил напряжённый, раздражённый, вымещая накопившуюся злость на ординаторах. Романенко вообще спрятался в лаборатории, Лобанов делал вид, что жутко занят заполнением бумаг. Даже Фил решил, что лучше не попадаться ему на глаза. Но Купитман… Купитман никуда не прятался. Он продолжал ходить по больнице, работать, разговаривать с коллегами — будто ничего не изменилось. Только иногда, когда они пересекались взглядом, в его глазах мелькало что-то. Что-то, что злило Быкова больше всего. Понимание. --- Вечер. Он сидел в своём кабинете, тупо глядя на стену. Работы хватало, но сосредоточиться было невозможно. Всё внутри гудело, как перетянутая струна. Дверь снова открылась без стука. Конечно же. — Может, хватит уже бегать? — Купитман прислонился к косяку, скрестив руки на груди. — Бегать? — Быков усмехнулся, но в голосе звучала усталость. — Смешно, Ваня. — Ага. Только вот не смешно совсем. — Купитман сделал шаг вперёд. — Ты избегаешь меня. Думаешь, я не замечаю? — Ты слишком много себе льстишь. — А ты слишком много боишься. Тишина. Напряжённая, давящая. Купитман подошёл ближе, присел на край стола. Теперь между ними не было никакого расстояния. — Андрей, — мягко сказал он. — Мы уже прошли точку невозврата. Ты это знаешь. Быков стиснул челюсти. Он хотел сказать, что это неправда, что Купитман ошибается. Что он сам ошибся, и это просто глупый момент слабости. Но когда Купитман протянул руку и коснулся его запястья, он не отстранился. Внутри всё сжалось в тугой комок. Прикосновение было почти невесомым, но казалось, что оно прожигает кожу. — Ты же понимаешь, что это перебор? — хрипло сказал Быков. — А ты понимаешь, что без этого тебе уже не обойтись? Быков хотел отдёрнуться, но Купитман не дал ему этой возможности. Пальцы крепче сомкнулись на его руке, но не грубо — твёрдо, но всё ещё мягко, давая выбор, но в то же время не оставляя пространства для бегства. — Андрей, сколько ещё ты собираешься отрицать очевидное? — его голос был низким, спокойным, но в нём слышался вызов. Быков сжал губы, отвернулся, но Купитман не отпускал его руку. — Если ты сейчас скажешь, что ничего не чувствуешь, — продолжил он, — я тебя отпущу. Серьёзно. Быков сжал зубы так, что заныли скулы. Он мог бы сказать это. Он должен был сказать это. Это было бы правильно, логично, удобно. Но он молчал. Купитман чуть наклонился, и их лица оказались так близко, что между ними оставались считанные сантиметры. Быков чувствовал его дыхание на своей коже, замечал мельчайшие морщинки в уголках глаз. Ему вдруг захотелось закрыть глаза, просто чтобы не видеть этого взгляда, не чувствовать этого жара, не ощущать, как его внутренний мир трещит по швам. Но он не закрыл. Он просто сидел, не шевелясь, не дыша, и в какой-то момент понял: если Купитман поцелует его сейчас, он не оттолкнёт его. И Купитман понял это тоже. Но он не двинулся. Только чуть улыбнулся, отпуская его руку. — Видишь? — тихо сказал он. — Я тебе не враг. Он встал, как ни в чём не бывало, направился к двери и уже, кажется, собирался уйти, но вдруг остановился, бросив через плечо: — Андрей… Просто подумай об этом. Дверь закрылась, а Быков остался сидеть в тишине, глядя на свою руку, которую Купитман только что держал. Передозировка случается, когда лекарство становится ядом. И в этот момент Быков понял: он уже давно отравлен.