Диагноз: отрицание

Быков не спал. Всю ночь он курил, сидел на кухне, пил дешёвый виски и пытался убедить себя, что это пройдёт. Что он просто загнал себя в угол. Что стоит лишь немного подождать — и это рассеется, как утренний туман. Но утро пришло, а туман не рассеялся. Он вышел на балкон, чтобы вдохнуть прохладный воздух, надеясь, что свежесть утра хоть немного прочистит ему голову. Но всё, что он чувствовал, — это тяжесть, давящую изнутри. Тяжесть, которая не отпускала ни на секунду. --- В больницу он приехал позже обычного, с намерением уйти в работу с головой. Но, как назло, всё вокруг только раздражало. Кисельные лица ординаторов, глупые вопросы пациентов, даже запах антисептика сегодня казался особенно противным. И, конечно, Купитман. Который вел себя так, будто ничего не произошло. — Андрей, ты выглядишь ужасно, — заметил он, встретив его в коридоре. — Не хочешь накатить, чтобы прийти в себя? Быков бросил на него взгляд, полный усталости, но ничего не ответил. Просто прошёл мимо, делая вид, что тот ему безразличен. Хотя это была самая жалкая ложь за всю его жизнь. --- Весь день он избегал Купитмана. По крайней мере, пытался. Но ближе к вечеру, когда он уже собирался уйти, тот сам его нашёл. — Андрей, подожди, — голос Купитмана звучал слишком спокойно. Слишком мягко. Быков остановился. Медленно повернулся. Глаза их встретились, и в этот момент всё снова накрыло — тяжело, глухо, как снежная лавина. — Ты уверен, что хочешь продолжать это бегство? — спросил Купитман. — Ты же понимаешь, что от себя не убежишь. Быков молчал. Он не мог себе позволить сказать вслух то, что рвалось наружу. Вместо ответа он устало провёл рукой по лицу, задержав пальцы на переносице. — Иван, давай просто… забудем об этом, ладно? — голос его звучал глухо. — Это была ошибка. Купитман насмешливо приподнял брови. — Ошибка? Интересно. И в какой момент именно она произошла? Когда ты смотрел на меня так, будто пытался найти выход из собственной головы? Или когда весь вечер делал вид, что не слышишь, как я дышу рядом? Быков резко выдохнул, словно Купитман только что сдал его с потрохами. Он ненавидел это — эту точность, с которой тот всегда умел влезать ему под кожу. — Ты знаешь, что я не могу себе этого позволить, — пробормотал он. — Всё должно оставаться, как было. — О, я знаю, — усмехнулся Купитман. — Ты всю жизнь строил стены, Андрей. Только вот беда в том, что они уже давно дали трещину. На несколько секунд между ними повисло молчание. В воздухе стояло напряжение, почти осязаемое, как перед грозой. — Что ты хочешь от меня? — наконец спросил Быков. — Ничего, — ответил Купитман. — Просто хочу, чтобы ты сам себе перестал врать. Быков посмотрел на него долго. В этом взгляде было столько противоречий, что их можно было бы разложить на сотню отдельных эмоций. Гнев, усталость, надежда, страх — всё смешалось в один неразрывный клубок. Он не знал, чего именно сейчас боится больше: признать правду или продолжать жить в самообмане. — Ты… ты не понимаешь, как это работает, — вдруг сказал он, даже не осознавая, что говорит вслух. — Я не могу просто взять и… и перестать быть тем, кем я был всю жизнь. Купитман вздохнул. Он смотрел на него долго, внимательно, будто видел перед собой не друга, не врача, не человека, с которым проработал много лет, а что-то совершенно новое, неизведанное. — А если ты всю жизнь жил не так? — спросил он наконец. Быков сжал кулаки. Ему хотелось сказать что-то резкое, что-то, что поставило бы точку в этом разговоре, но слова застряли в горле. Он не мог. Он развернулся и ушёл. Купитман остался стоять в пустом коридоре, глядя ему вслед. И на его лице не было ни насмешки, ни злости. Только лёгкая, едва заметная печаль.