Alone but together

🍂

Феликс и Хенджин сбежали под покровом ночи, оставив позади все, что когда-то называли домом. Да… было страшно, но не было другого выбора. Все двери со стороны судьбы были наглухо закрыты. Им некуда было возвращаться… Родители обоих категорически отвергли их союз. Парни и не собирались возвращаться, не в ближайшее время уж точно. – Что будет с нами дальше? – прошептал Феликс, пока нежные руки любимого прижимали дрожащее тело к себе. Он не плакал, просто был на взводе, на нервах. Хенджин же был рядом, обнимал нежно и гладил по спине, успокаивая. Он не ожидал услышать такой вопрос, ведь сам не знал, что с ними будет. – Я… я не знаю, – чмокнув любимого в лоб, честно ответил он. – Н-но все будет хорошо, я тебе обещаю. Ты мне веришь? – Верю. Да, им было страшно, но даже этот страх перед будущим не мог сравниться с тем, что они чувствовали друг к другу. Это была любовь, полная веры и решимости. Парни не собирались останавливаться, ведь в первую очередь верили друг в друга, в их любовь. Они ближе к вечеру нашли укрытие в небольшой хижине среди густого леса. Здесь никто их не искал, здесь лишь приятно шумели деревья вместо гневных голосов, здесь была только тишина, согревая их своим теплым дыханием, словно защищая. Хижина не внушала страх юношам, она лишь тихонько скрипела от ночного ветра, но внутри было тепло и не только от огня в камине, но и от их присутствия, их чувств. Они без всяких сомнений верили в то, что смогут построить новую жизнь, где не будет… осуждения. Каждый день они работали, создавая свой маленький мир. Феликс чинил крышу, Хенджин, в свою очередь, заботливо приносил дрова, после тяжелой работы вместе они варили густой суп из самых простых ингредиентов, звонко смеялись, со спокойствием засыпали, держась за руки. Другого выхода не было. Вечерами, когда в камине плясало пламя, они говорили о будущем. О доме, который в скором времени построят. Хенджин говорил о саде, что они вдвоем со временем посадят. Феликс же говорил о жизни, которая принадлежит только им двоим. Любовь… чистая и безграничная… она была их компасом, их огнем, их миром. Они знали, что если останутся вместе, то преодолеют абсолютно все сложности и проблемы.

🍂

Феликс издалека наблюдал, как напрягались мышцы под загорелой кожей, когда Хенджин сгибал и разгибал руки, добавляя больше дров в камин. В хижине становилось все светлее. Жар от огня пробирался в углы комнаты, окрашивая стены мерцающим золотом. Хенджин стоял к Феликсу спиной, поэтому тот мог беспрепятственно любоваться им, не боясь быть замеченным. А смотреть было на что. Феликс следил, как двигаются его плечи, как расходятся и сходятся лопатки, как вдоль спины проступает линия позвоночника. Взгляд медленно скользнул ниже… но дальше обзор прерывался. К сожалению, Хван все еще был в брюках. Феликс усмехнулся про себя и облокотился на стол, сцепив пальцы в замок. Тепло от огня приятно окутывало комнату, но не оно разгоняло дрожь в его груди. От собственных мыслей становилось дурно. Это был Хенджин... Каждый его жест, каждое движение — до боли привычное и все же неизменно завораживающее — творило с Феликсом необъяснимое. Хенджин выпрямился, разминая плечи, и наконец повернулся. В его глазах отражался огонь, а на губах играла легкая, насмешливая улыбка. – Что? – спросил Феликс. – Ты уже несколько минут сверлишь меня взглядом, – сказал он, наклоняя голову набок. Феликс не отвел глаз, только лениво улыбнулся, смутившись. Его поймали с поличным. – Я… я просто наблюдаю за прекрасным зрелищем, да, именно так. Хенджин улыбнулся, слабо покачал головой, но не отвернулся. В комнате повисло напряжение, тягучее, как мед. – Подойди ко мне, – вдруг сказал он. Феликс не стал спрашивать зачем. Он просто встал и сделал шаг вперед, а потом еще один. Когда он оказался рядом, Хенджин с улыбкой на лице протянул руку, легко провел пальцами по его запястью. Феликс затаил дыхание. – Знаешь, я до сих пор не верю, что мы здесь, – тихо признался старший. – Что у нас с тобой есть это место. Что мы одни. Феликс накрыл его ладонь своей. – Мы здесь, потому что выбрали друг друга. Любим друг друга. Хенджин еще некоторое время смотрел на него, а потом шагнул ближе, стирая последние сантиметры между ними. Феликс чувствовал его дыхание, горячее, как огонь в камине. – И не пожалеем? – шепнул он. – Никогда, – Феликс провел кончиками пальцев по его щеке, скользнул к затылку, вплетая пальцы в мягкие волосы. Хенджин склонил голову, касаясь лбом Феликса, и выдохнул: – Милый… Феликс закрыл глаза. От одного этого слова внутри стало тепло, будто огонь в камине разгорелся сильнее. Он не привык, но как же ему нравилось, когда Хенджин называл его так — тихо, почти шепотом, будто это что-то священное, предназначенное только для них двоих. – Милый… мой милый Феликс, – повторил он, медленно поглаживая его запястье большим пальцем. – Мгм, – отозвался Ли. – Ты счастлив? Феликс открыл глаза и встретился с ним взглядом. Как он мог ответить иначе? Они были здесь, только вдвоем, под надежной крышей, вдали от тех, кто когда-то пытался их разлучить. Он медленно кивнул. В душе стало неспокойно. – Что с тобой сегодня, Джинни? Все точно хорошо? Да. Конечно я счастлив… А ты… счастлив со мной? Хенджин слабо улыбнулся, не ответил сразу. Он посмотрел в сторону, в огонь, будто там прятался ответ. Потом усмехнулся, качнул головой и снова посмотрел на него. – Я всегда счастлив, когда ты рядом. Просто ты пожертвовал всем, а я… у меня и так ничего не было… – Никогда не говори так, – строго произнёс Ли. – Не сомневайся, хорошо? – его тон тут же смягчился. Феликс не смог сдержать улыбку. Он провел ладонью по теплой щеке возлюбленного, задержался у уголка губ. – Хорошо, – ответил он, а потом склонился и коснулся губами его щеки. Феликс вздрогнул от этого невесомого прикосновения, но не отстранился. Он закрыл глаза, впитывая этот момент, этот голос, этот жар, исходящий от Хенджина. Они сбежали, чтобы быть вместе. И у них все получится. Ведь в этом мире они есть друг у друга. Хван тихо вздохнул и опустился рядом, не разрывая взгляда. Потом протянул руку, обнял Феликса за плечи и прижал ближе, касаясь губами его виска. – Всё будет хорошо, милый, – прошептал он. Феликс не ответил. Он закрыл глаза, уткнулся лбом в его плечо, вцепился в ткань его рубашки, а потом медленно, неслышно вздохнул. Но Хенджин все равно почувствовал — как напряглись его пальцы, как стало неровным дыхание. – Феликс… – мягко позвал он. Феликс молчал. Его пальцы дрожали, цепляясь за шею любимого, а потом он наконец прошептал с нотками грусти: – Я оставил её… Хенджин крепче обнял его, скользнул ладонью по его спине, чуть покачал, будто убаюкивая. – Она будет скучать, – продолжил Феликс, и голос его дрогнул. – Она не поймёт. Она не должна была остаться одна. Она еще слишком маленькая, Джинни. И тогда слёзы вырвались. Тихо, без рыданий, но Хенджин почувствовал, как его тонкая рубашка стала влажной. Феликс обнял его крепче, спрятал лицо у него на груди, сжал пальцы на затылке, будто боялся, что, если ослабит хватку, Хенджин исчезнет. – Я уже скучаю, – выдохнул он. Хван закрыл глаза, гладя его по спине, чуть сжимая, чтобы он знал — он здесь. Он не отпустит. – Я знаю, милый, – прошептал он. – Я знаю. Он не стал говорить, что все будет легко. Не стал врать, что боль уйдет быстро. Но он был здесь. И он не собирался уходить. Феликс дрожал. Он не плакал навзрыд, но Хенджин чувствовал каждую судорожную дрожь его плеч, каждый неслышный вздох, каждую капающую на его грудь слезу. Он не знал, какие слова могли бы облегчить эту боль. Никакие, наверное. Хенджин медленно провел ладонью вверх по его спине, по затылку, зарывая пальцы в мягкие волосы. Притянул еще ближе, пока Феликс почти не забрался к нему на колени. – Она знает, что ты её любишь, – тихо сказал он. – Она знает, что ты не бросил её. Феликс сжал пальцы на его рубашке. – Она маленькая… Ей нужно, чтобы я был рядом. – Я знаю, милый… Хенджин чуть покачал его, будто пытаясь дать хоть немного покоя. – Мы вернемся к ней, – сказал он, чуть отстраняясь, чтобы посмотреть в его покрасневшие глаза. — Как только сможем. Когда всё уляжется. Тайно будем навещать ее, хорошо? Феликс качнул головой, пытаясь сдержать новый прилив слёз. – Я боюсь, что она подумает, будто я её бросил… Хенджин досадно выдохнул, сжал ладонями лицо Феликса, заставляя посмотреть на себя. – Ты её не бросил. Ты сделал то, что должен был сделать, чтобы нас не разлучили. Феликс судорожно выдохнул, опуская лоб ему на плечо. – А вдруг она решит, что я не вернусь? – Вернешься, – Хенджин снова прижался губами к его виску. – Я обещаю, милый. Мы вернемся. Феликс крепко обнял его за шею, не отпуская, будто только Хенджин мог удержать его от того, чтобы не разбиться на части. Хенджин не возражал вовсе. Он просто держал его, целовал в макушку и шептал: – Всё будет хорошо, Феликс. Мы справимся. Ты не один. Ты никогда не будешь один. Я рядом, любимый. Хенджин продолжал гладить его по спине, ведя ладонями вверх и вниз, мягко, размеренно, словно убаюкивая. Тепло его рук пробиралось сквозь тонкую ткань, и Феликс постепенно переставал дрожать, но всё ещё цеплялся за него, не желая разрывать этот момент. Он знал, что Хенджин прав. Что они вернутся. Что сестра его ждёт. Но сейчас, в эту секунду, ему был нужен не разум, не обещания, не слова — ему нужен был сам Хенджин. Феликс поднял голову, медленно, как будто боролся с собой, но, встретившись с его взглядом, больше не сомневался. Он наклонился ближе, чуть приоткрыв губы, касаясь носом его щеки, а затем подбородка. Дыхание Хвана стало глубже. – Милый… – прошептал он, но не отстранился. Феликс провел кончиками пальцев по его шее, словно спрашивая разрешения. Хенджин не ответил словами — он просто легонько сжал его талию, притягивая ближе. Феликс не стал медлить. Он подался вперёд и коснулся его губ, сделал это осторожно, будто впервые. Тепло разлилось по телу, от кончиков пальцев до самых рёбер, где что-то болезненно сжалось. Хван шумно выдохнул сквозь невероятно нежный поцелуй, погружая длинные пальцы в его мягкие, приятные на ощупь волосы, медленно, бережно отвечая. Он целовал так, словно пытался собрать его заново, убрать боль, забрать печаль, оставить только их двоих в этом теплом, спрятанном от мира месте. И Феликс позволил ему. Позволил унести всю тяжесть. Позволил напомнить, что он здесь. Что он не один. Что они есть друг у друга. Феликс поцеловал его снова. Дольше, глубже. Теперь в его действиях не было осторожности, осталось только желание, голодное и требовательное, и Хенджин отвечал на него, не сдерживаясь. Они целовались долго, теряя счет времени. Хенджин с удовольствием скользил ладонями по его хрупкой спине, Феликс же дрожал от этих прикосновений, жадно ловил его губы, нетерпеливо кусал, снова возвращался, более жадно вдыхая его тепло. Хенджин притянул его ближе, посадил к себе на колени, и Феликс тихо застонал, сжимая пальцы на его плечах. Воздух в хижине был горячим, но не из-за огня. Одежда мешала. Она мешала чувствовать Хенджина полностью, мешала прижиматься так, как хотелось, мешала стереть границы между ними. Феликс первым сорвал с него рубашку, скользнул губами по шее, по плечу, по ключице. Хенджин задышал глубже, пряча лицо у него в изгибе шеи, и его пальцы неторопливо, но настойчиво изучали Феликса, следовали за линиями его тела, запоминали его, будто в первый раз. – Милый… — снова прошептал он, но теперь голос был хриплым, наполненным чем-то более глубоким. Феликс ответил ему поцелуем, таким нежным, что от него закружилась голова. Хенджин скользнул ладонью по его спине, ощущая под подушечками пальцев каждое напряжение, каждую дрожь. Казалось, само время замедлило свой бег, позволив им раствориться друг в друге, не думая ни о будущем, ни о прошлом — только о зыбком, драгоценном настоящем. – Люблю тебя, – прошептал в приоткрытые губы Хенджин, смотря Феликсу прямо в глаза. – Я сильнее, – ответили ему. Феликс по-глупому улыбнулся, прижался ближе, чувствуя, как тепло другого проникает в него, как их неровное дыхание сплетается в одну единую нить. Он шептал что-то несвязное, урывками, слова тонули между ними, не успев родиться, но каждое движение, каждый взгляд говорил громче любых фраз. Поцелуи и объятия дарили ему счастье. Хенджин осторожно провёл губами по его виску, касаясь, будто боясь спугнуть, и Феликс невольно зажмурился, вбирая это прикосновение в самое сердце. Мир сузился до шелеста ткани, до биения крови, сердца, до дрогнувшего в моменте трепета длинных ресниц на нежной, медовой коже. Они двигались неторопливо, будто вкушая каждый миг, будто обещая друг другу — пусть и без слов, пусть только прикосновением — что в этом зыбком мире они станут для друг друга опорой. Феликс запустил пальцы в волосы Хенджина, мягко, почти робко, словно проверяя: здесь ли он, не исчезнет ли вдруг, не растворится ли в этом странном сне. Но Хенджин только крепче обнял его, отвечая безмолвным обещанием. Их губы снова встретились. На этот раз поцелуй был глубже, полнее, в нём звучала тоска по невозможному и радость от обретённого. И в этом танце дыханий, в этом переплетении тел рождалась тишина, полная смысла. Словно слова и вовсе утратили всякий смысл. Феликс дрожал под его руками — дрожал не от холода, а от переполнявшей его нежности, от страха, что всё это может оказаться миражом, сотканным из одиночества и желания. Он цеплялся за Хенджина, словно за спасение, словно одно неверное движение могло разрушить их хрупкий, невысказанный союз. – Н-не уходи, Джинни, – вырвалось из него, прежде чем он успел прикусить язык, прежде чем осознал, как обнажённо прозвучал этот шёпот. Хенджин вздрогнул, и в этом едва заметном движении была такая тяжесть чувств, такая беззвучная клятва, что Феликсу стало больно от собственного страха. – Милый… – Хенджин отстранился совсем немного, чтобы посмотреть ему в глаза. – Я никуда не уйду, всегда буду рядом с тобой. Он не выдержал и снова притянул его к себе, целуя судорожно, захлёбываясь жадным, испуганным чувством. Их поцелуи были уже не о нежности. Они были о скрытой боли, о безграничной тоске, о безымянной жажде быть рядом, несмотря ни на что. Просто иметь возможность любить и быть любимым… Хенджин ответил с той же отчаянной силой, будто и сам боялся отпустить. Он и в самом деле боялся… Его пальцы, привычно мягкие, теперь впивались в плечи Феликса, оставляя следы не боли, но памяти. Ли любил следы, которые оказывались на его теле после жаркой любви Хенджина. Он любил, когда Хенджин неосознанно пытался таким образом сделать его своим, несмотря на то, что он уже был его. И когда Феликс наконец оторвался от него, тяжело дыша, он прошептал, задыхаясь от любви, от страха, от счастья, которое больнее любого страдания: – Пожалуйста… Пожалуйста, не исчезай… Я не выдержу, если и ты оставишь меня, отвернешься от меня… б-бросишь… – Никто никуда не уходит, милый, – едва слышно сказал Хенджин. – Я жизни не представляю без тебя, – обещал Хенджин, и в этих словах звучала такая простая, такая пугающая истина, что Феликс невольно закрыл глаза, позволив себе поверить. – Люблю… – чередуя поцелуи, произнёс Ли. Их пальцы переплелись, неразрывно, намертво. Хенджин не отпустил его руки, он наоборот, чуть сильнее сжал её, ведя за собой, неторопливо. Они шли сквозь притихший дом, наполненный тёплой, спокойной тишиной. Свет скользил по полу полосами, тихо рассыпался в тенях, и в этих тенях они были одни, бесконечно близкие, отделённые от остального мира лёгкой, но непреодолимой завесой. Феликс чувствовал, как бьётся сердце Хенджина сквозь тонкую ткань его рубашки, и это биение вело его лучше всяких слов, лучше всяких обещаний. Всё было так хрупко, так прекрасно в своей неуверенности, что он боялся дышать слишком громко, чтобы не нарушить. Они остановились перед дверью. Хенджин повернулся к нему, заглянул в глаза, улыбнулся и обнял совершенно по-другому. Не говоря ни слова, Хенджин открыл дверь и мягко потянул его за собой в полумрак комнаты. Комната встретила их тёплой полутьмой, словно обняла, приняла без лишних вопросов. Окно было приоткрыто, и лёгкий ветер осторожно шевелил полупрозрачные занавеси, рисуя на полу зыбкие, неуловимые тени. В воздухе пахло чем-то домашним, чуть терпким — будто цветами, оставленными в вазе на прикроватной тумбе, забытыми, но всё ещё живыми. Стало приятно… На стенах плясали отсветы приглушённого света, мягкие и едва уловимые, будто комната сама дышала вместе с ними. Простыни на широкой кровати были чуть смяты, будто кто-то только что встал, оставив тепло своего тела, оставив ожидание. Всё здесь будто знало их прикосновения заранее, заранее принимало их. Хенджин отпустил его руку только для того, чтобы коснуться лица, провести пальцами по щеке, улыбнувшись. Он прошелся по щеке легким движением, таким бережным, что Феликс на мгновение зажмурился, как от поцелуя ветра. Между ними всё ещё было напряжение, зыбкое, дрожащее на грани облегчения и страха — но в нём не было боли, только желание остаться рядом. – Как себя чувствуешь? – поинтересовался он. – Все хорошо, Джинни, – Феликс шагнул ближе, почти невесомо, положил ладони на его грудь, чувствуя под пальцами его сердце. Они стояли так, близко, почти не касаясь друг друга, и комната вокруг них замерла, затаив дыхание, будто сама жизнь внимала их молчанию, их нерешительному, дрожащему счастью. – Мы в нашем доме, вдвоем, в безопасности, – прошептал Хенджин тихо, почти неслышно, – Отпусти себя. Я рядом. Феликс не ответил словами, он лишь виновато улыбнулся, кивнул, крошечным, почти неразличимым движением головы, будто любое другое проявление чувств могло разорвать тонкую ткань момента. Хенджин мягко провёл его к кровати, и Феликс подчинился этому движению, как вода следует за берегом. Ткань простыней холодила разгорячённую кожу, но их прикосновения были горячими, настойчивыми, неуклюжими от желания и осторожности. Хенджин склонился над ним, коснулся губами его лба, затем века, затем щеки, двигаясь ниже, так, будто запоминал каждый участок кожи своим дыханием, и принялся избавлять худое тело от одежды. Ненужная хенджинова рубашка оказалась на полу вместе с черного цвета бриджами и бельем. – Красивый… – прошептал у шеи Хенджин. Он не сдержался, прошелся губами по линии челюсти, лизнул у подбородка и чмокнул в уголок губ. Феликс выгнулся ему навстречу, не требуя, не прося — просто отдаваясь, доверяя, зная, что здесь, в этом зыбком полумраке, можно быть беззащитным. Хенджин скинул с себя одежду тоже быстро. Он потянулся к прикроватной тумбе и достал оттуда масло. Феликса он растянул без всяких проблем, делая все умело и нежно. Уже через некоторое время их обнаженные, вспотевшие тела, тёплые, напряжённые, всё теснее сплетались, и воздух между ними густел, становился вязким, наполненным предчувствием. В каждом движении, в каждом вздохе звучало молчаливое обещание большего — обещание того, чего невозможно было выразить словами. Хенджин забыл про рубашку, он не снял ее специально, ведь Феликс любил этот контраст. Ткань его рубашки мягко зашуршала, когда Феликс медленно стянул её с его плеч. Хенджин лишь улыбнулся. – Все хорошо? Феликс дрожал под этим вниманием, под этими пальцами, что исследовали его, будто впервые, будто каждый изгиб его тела был сокровищем, которое следовало оберегать. – Все прекрасно… Губы Хенджина скользили по его медовой коже тёплыми, влажными прикосновениями, от которых сердце Феликса било в висках, сбивало дыхание, стирало мысли. Каждый поцелуй оставлял за собой след принадлежности. Ты мой… ты мой… ты мой… – Быстрее, Джинни… Тела их переплелись, слились в движении, полном осторожности и безумия одновременно. Хенджин шептал ему что-то несвязное, слова на грани дыхания и стона. Феликс отвечал ему без слов. Он делал это всем своим телом, всем своим существом, забывая о времени, о страхах, о мире за пределами этой комнаты. Он отдавался целиком и с той отчаянной нежностью, которая бывает только у тех, кто слишком долго был один. Их ритм становился всё более требовательным, глубже, горячее, пока вся вселенная не сузилась до кожи, до стонов, до биения сердца под ребрами. И когда, наконец, напряжение достигло предела, сорвалось в ослепительном, пронзительном освобождении, они остались лежать вместе — переплетённые, взъерошенные, неразделимые, — в мире, который теперь начинался с прикосновения и кончался дыханием. – Все хорошо? – Лучше не бывает. Тела их, обессиленные, распластанные в беспорядке простыней, оставались переплетёнными. Все было так естественно, так правильно, словно иначе и быть не могло. Феликс чувствовал, как кожа Хенджина липнет к его коже, горячая, живая, и в этом не было ни тени неловкости, лишь умиротворение. Они не стеснялись друг друга. Ни своих тел, ни своих слабостей. Их близость была чем-то большим, чем простая страсть. – Ты куда? Хенджин поднялся первым. Он сделал это лениво, нехотя, словно отрывая себя от мягкого тепла. Он нашёл где-то в комнате влажную тряпку, тёплую от воды, и вернулся к Феликсу. Не говоря ни слова, осторожно, с такой нежностью, от которой сердце Феликса болезненно сжалось, он начал умывать его. Феликс доверчиво прикрыл глаза, позволяя себе расслабиться до конца, чувствуя, как мягкая ткань скользит по его груди, по животу, по бёдрам. Казалось, с каждым прикосновением с него смывают последние капли усталости, страха, одиночества. Его очищали — не водой, не тряпкой, а любовью. Когда всё было закончено, Хенджин бросил тряпку в сторону, вернулся к нему, натянул одеяло поверх их нагих тел, словно закрывая их от всего мира. Он прижал Феликса к себе, укутал руками, будто создавая неприступную крепость из собственного тела. – Мы обязательно что-то придумаем, – тихо сказал он, его голос был густой от усталости и уверенности. – Я тебе обещаю, любимый. Он склонился и поцеловал Феликса в висок. Поцеловал медленно, с бесконечной нежностью, с тем долгим поцелуем, после которого сердце останавливается на миг, чтобы потом забиться с новой силой. Феликс улыбнулся уже во сне, а Хенджин только крепче обнял его, погружаясь в мягкую темноту вместе с тем, кого он любил больше самого себя. Ночь окутала их, тёплая, густая, наполненная шорохами ветра за окном и ровным дыханием. Феликс спал, доверчиво устроившись в объятиях Хенджина, его ладонь всё ещё лежала на груди любимого. Хенджин же спал неспокойно. Он проснулся ненадолго, осторожно приподнялся на локте, чтобы лучше видеть лицо Феликса в тусклом свете ночника. Его ресницы отбрасывали длинные тени на щеки, губы были слегка приоткрыты, дыхание тихое и ровное. И тогда Хенджин позволил себе улыбнуться. Он наклонился и легко, почти не касаясь, поцеловал его в уголок губ так, как хранитель целует самое дорогое сокровище. Он снова лёг рядом, укрывая Феликса своим телом, своим теплом, своими мечтами, провел ладонью по его волосам, медленно, успокаивающе. – Спи, милый, – прошептал он. – Я рядом. Ночь укутала их покоем. Огонь в камине догорал, оставляя за собой только мягкое тепло, а где-то за окном, далеко-далеко, тянулись к небу холодные звёзды. Но они не были одиноки. У них был этот дом, этот огонь, это чувство, согревающее сильнее любого пламени. Всё действительно будет хорошо?

🍂