Подаренное будущее

      ...конечно, искали новые источники энергии, как и сотни таких же маленьких, глубоко законспирированных лабораторий. Мир лихорадило в преддверии глобального экономического кризиса, человечество грызлось за ресурсы, неумолимо приближаясь к очередной мировой войне. Но они, к несчастью, успели раньше. Материя была разложена на атомы, те — на субатомные частицы: кварки и глюоны, в свою очередь состоящие из элементарных частиц бозона Хигса. Разделив его, удалось добраться до первоматерии, основы, из которой когда-то родилась вселенная. Непредставимо малая крупица была захвачена, изолирована сверхплотным контуром и изучена.  Они смотрели на обзорный экран в ожидании чуда: там сияло будущее. Отсчет закончился, сверхточный лазер выпустил короткий импульс. Первочастица вспыхнула от направленного воздействия и изменилась, активировалась, как уже было когда-то, в начале времен. Но экранирование не помогло: следом за одной принялись меняться остальные — неуловимые и вездесущие, заполняющие всю реальность, как запах цветов заполняет летний луг. И реальность поддалась. Смялась, вывернулась наизнанку, нарушая все правила мироустройства и формируя совершенно другую вселенную, абсолютно чуждую для человека. Не существовало рецепторов, способных воспринять эти изменения, слов и мыслей, чтобы их объяснить. Наверное, так должен чувствовать себя нарисованный двухмерный персонаж, внезапно выброшенный в трехмерный мир и раздавленный им.  Но люди — крайне живучие создания.  Спустя несколько сотен лет среди немногочисленных выживших начали рождаться те, кого позже назвали ткачами и пряхами, — дети нового мира.  Змей был сильным ткачом, возможно, сильнейшим на тысячу миль вокруг (ему нравилось так думать), но он устал. Почти двенадцать часов ушло на то, чтобы пробраться сквозь хаос времени-пространства и спуститься вниз. Реальность текла, просачивалась сквозь пальцы, свивалась в хаотичные загогулины, и точек силы, на которые он мог воздействовать, встречалось совсем мало. В норме они усыпали все поле видимости — крохотные узелки, твердые косточки, оставшиеся на своем месте в киселе расплывшейся материи, позволяющие таким, как он, делать свою работу.  Говорят, большинство видит мир совсем не так. То большинство, что живет под куполами стаб-полей и боится свободного мира, переменчивого и гибкого, сминающегося мягкой глиной под умелой рукой. Их реальность всегда неизменна, тверда и бескомпромиссна, как удар под дых. Наверное, очень сложно жить в мире, который закостенел. Змей не любил такие места, не умел с ними управляться, даже в смешных мелочах. Например, однажды споткнулся о стул и больно ушиб ногу. Снаружи он мог смять этот стул в шар, мог заставить течь, как воду, принять самую невообразимую форму; в конце концов мог упаковать в подпространство так, чтобы чертова деревяшка исчезла из реальности… А там мог лишь зашипеть от боли и отодвинуть его прочь — руками, банальным усилием мышц. Фу.  Бетонный пол впереди пульсировал, бурлил, как кипящее масло, вздувался пузырями. Один из таких образовался почти у самых ног, вырос, как гриб, и лопнул, частички материи полетели во все стороны. Змей поспешно потянул на себя ближайшие узлы стабильности, сдвигая складки пространства к себе и заворачиваясь в них, как в плащ, зафиксировал, затем потянулся дальше, налег с усилием на целую группу узлов, обнаруженных у стены. Коридор пополз вбок, провернулся, пол и потолок поменялись местами, мелкие осколки реальности плюхнулись обратно в исторгшую их жижу. Они могли быть чертовски опасными, уж он-то знал.  «Эй, ты там живой? Слышишь меня?..» — внезапно ожившая рация заставила вздрогнуть.  — Живой, — вполголоса проворчал он, заглядывая за угол. Там у стены непонятно и беспокойно искрило что-то, похожее на блестящий кристалл, взорвавшийся и застывший в воздухе. Еще один шаг ближе — и тихий смешок: всего лишь зеркало. Несколько десятков осколков, абсолютно одинаковых, зависших в воздухе многогранным фракталом. Его фигура, затянутая в черный защитный комбинезон и завернутая в тонкую складку реальности, тянущуюся следом туманной дымкой, попала в одно из отражений, тут же размножилась, разбежалась по остальным граням. Отражения менялись: на некоторых сквозь зеркальное забрало шлема проступало лицо — его и не его одновременно. Удивительно красивое лицо, с правильными чертами, высокими скулами и спокойными серыми глазами. Но на этом зеркало не остановилось, трансформируя его копии, превращая в хищного монстра с гипертрофированным узкогубым ртом и колючим белесым взглядом. Правда была где-то посередине. Змей усмехнулся, и отражения ответили ему тем же — от лукавой заговорщицкой улыбки до уродливого кривого оскала.  «Осторожнее там, ты не бессмертный», — снова прорезалась рация.  — Знаю, папочка, — хмыкнул он и закатил глаза: получилось не саркастически, а отвратительно заигрывающе.  Фрактал остался позади, десятки отражений проводили его внимательными взглядами, даже не думая исчезать.  «Смотри, не перепутай коридоры», — шум помех почти заглушал голос, а услышать ответы Рудый вообще не смог бы, но Змей все равно отвечал.  — Я все помню. — Он выдохнул, потянулся к лицу, чтобы потереть пересохшие, зудящие веки, но привычно наткнулся на гладкое стекло забрала. Старая карта накладывалась на творящийся здесь хаос слоем дополненной реальности, и заблудиться он не смог бы, только смертельно влипнуть в какой-нибудь прокол, втягивающий пространство, как черная дыра, или раствориться в слое измененной материи, смешаться с ней в однородную кашу.  «Мы станем легендами», — привычный голос и теплый смешок в самое ухо немного успокаивали.  Это Рудый все придумал. Он сам был отсюда, из лаборатории, мечтал однажды вернуться и «…закончить все это блядство».  Время-пространство завернулось здесь петлей, закольцевалось, постоянно повторяя одно и то же: офицер безопасности, поднятый общей тревогой, выбегает из лифта, натыкается на вздыбившиеся острые грани реальности — и… дальше по-разному. Иногда умирает, иногда пробегает до следующей ловушки, неловкий и совершенно не разбирающийся в правилах нового мира, не видящий изменений, в эпицентр которых попал. Его Рудому вот повезло выбраться и выжить. На память осталось лишь несколько белесых шрамов, перечеркивающих лицо и грудь, да воспоминания о грудах мертвых тел, оплывших, как свечные огарки, но все равно кошмарно похожих на него самого.  Змей слышал о временных аномалиях — когда какое-то событие повторяется снова и снова, как видеозапись, вклеенная в настоящий мир, но обычно это было иллюзией, несуществующим фантомом, а здесь… Здесь запись в какой-то момент превращалась в реальность, с определенной периодичностью выплевывая все новых и новых клонов бедного офицера, как конвейер. Говорят, лет пятьдесят назад был еще один выживший счастливчик — такой же рыжий, теплый и настоящий, только без шрамов. Удивительно, как они вообще умудрились выбраться из этого дикого хаоса.  Они познакомились в рейде: Змей вел группу, Рудый отвечал за боевые действия. Охотились на диких роботов, прячущихся на окраинах техно-свалки. Это был очередной выверт измененной реальности — сознания людей случайным образом переписывались на мнемокарты ржавеющих дроидов, давно выброшенных и забытых. Те, что сумели сохранить разум, создали свое, странное и закрытое поселение где-то в глубинах свалки, а на безумных и агрессивных собирались рейды. Ну, как-то так дальше и пошло.  Из-за нужной двери слышались какие-то звуки, чавкающие и неприятные. Конечно, подходить ближе он не стал — хотел заглянуть с безопасного расстояния, но внутри помещения что-то упруго пружинило, отражая его усилия; реальность не поддавалась. Дверь, казалось, срослась со стенами. Попробовав еще в нескольких местах, Змей почти признал поражение, когда то, что скрывалось внутри, почуяло его и решило познакомиться ближе. Разделяющую их стену сотряс удар, такая неразрушимая снаружи, изнутри она ломалась, как яичная скорлупа. Он успел лишь сделать несколько шагов назад и поспешно дернуть на себя все обнаруженные точки стабильности, сдвигая слой реальности и прикрываясь им от хлынувшего в коридор… чего-то. Белесый плотный ком, похожий на тесто и на плоть одновременно, он лез и лез из тесной маленькой комнатки, будто находился там под давлением, а сейчас, наконец, мог расправиться во всю ширь. Вязкие, подрагивающие тяжи мгновенно прилипли к стенам и потолку, масса с мерзким чавканьем потекла вниз, пузырясь и лопаясь по краям, обнажая влажное нутро. Змей втиснулся в угол, спрятался в коконе умело свернутого пространства; пальцы у него дрожали от внезапно нахлынувшего ужаса: измененная, псевдоживая материя проползала сверху, как огромный слизняк, заблокировав его под собой, и если она сейчас замрет, вернется в то инертное состояние, в котором находилась до его прихода… Он же не выберется. Останется похороненным заживо, или еще хуже — ослабеет настолько, что складка пространства вернется к изначальной форме, выпрямится, вмешав его в эту пластичную массу, как начинку в тесто для пирога. Дыхание сбилось, сердце стучало, как бешенное; он прикрыл глаза и просто медленно считал про себя, пока не перестал чувствовать дикого, противоестественного движения сверху: оно уползло.  Хотелось просто выпрямиться и лежать, вдыхая воздух сквозь фильтры шлема, но время поджимало.  Ему в очередной раз повезло: псевдоплоть уползла в нужную сторону, разрушая своей массой опасные ловушки и расчищая путь, иначе он все равно не успел бы.  «Осторожнее там, ты не бессмертный», — сквозь помехи связи.  — Ты тоже, — вздохнул Змей. — Дождись меня, ладно?  «Мы станем легендами», — и тихий смешок.  Он двигался почти бегом, нарушая все известные правила, пересек еще несколько коридоров и таки достиг нужного места. Двери лифта, блестящие и хромированные, словно и не было целой бездны прошедших лет. Вокруг не было ничего, девственно чистый пол и стены, ни единой пылинки, ни одного следа кошмарных мертвых тел, созданных и оживленных невообразимым вывертом реальности и им же уничтоженных. Он был готов увидеть копии Рудого, десятки истерзанных тел, покинувших лифт и умерших, но проползшая здесь псевдоживая масса милосердно забрала все с собой, поглотила и утащила в неведомом направлении.  Где-то внизу послышалось гудение, кнопки мелодично звякнули: лифт двигался.  «Смотри, не перепутай коридоры», — Змей поморщился и одним нажатием отключил встроенную в шлем систему связи. Хватит.  В тот день они отправились за пропавшей группой, внимательно высматривая следы и привычно разделив обязанности: Змей прокладывает путь, Рудый смотрит вокруг сквозь прицел винтовки. Двигались спокойно и размеренно, изредка перешучиваясь по связи, успели отмахать миль двадцать, забравшись в незнакомые дебри, прежде чем вышли к кромке болот. А выбравшись из зарослей, не сговариваясь, замерли, разглядывая редкое зрелище: цвели стеклянные лотосы. Огромные, человеку по пояс, цветы плавали на воде, призрачно-хрустальные, едва слышно звенящие, удивительно красивые. Тончайшие нежные лепестки чуть заметно шевелились под несуществующим ветром.  Змей несколько мгновений зачарованно пялился, а потому не сразу заметил смутные тени чего-то, лежащего под водой. Рудый заметил и даже понял: судорожно развернулся к нему, губы успели произнести лишь: «Тре…», но громкий стеклянный звон заглушил окончание слова. Змей отреагировал сразу, не разбираясь и не медля, привычно свил вокруг кокон безопасности из складки пространства… и опоздал. Цветок взорвался, разлетелся сотней острых осколков и пространственных искажений. Рудый, прижимающийся к его плечу, вздрогнул и безвольно сполз вниз. Тонкая хрустальная спица вошла ему прямо в глаз, мгновенно достигнув мозга и посеяв там крохотное семечко лотоса.  …Змей похоронил его прямо там, укутал в экстрамерность, стянув сверху столько пространственных слоев, сколько смог, будто боялся, что тот замерзнет. Кажется, дозревшие лотосы продолжали взрываться, торжественно звеня, а тела пропавшей группы мерно колыхались под водой, но он этого не помнил.  Зато отлично помнил, как Рудый смотрит на него, мягко подставляет голову под пальцы, перебирающие отросшие пряди, как рассказывает, непривычно тихо, о месте, где началась его новая жизнь. Он не любил эту тему, поначалу отшучивался и насмешливо фыркал, настороженный и колючий, не признающий своей и чужой слабости.  Это потом уже они притерлись, сблизились настолько, что один спальник на двоих перестал казаться чем-то странным.  Змею иногда снились их ночевки: когда можно было не только прижиматься к горячей спине, а и бесстыдно сунуть руку в чужие штаны, сжать пальцы на члене, а зубы — на соленом от пота загривке. Рудый был крупнее него, рослый, с чуть покатыми широкими плечами, привыкшими к нагрузке, с длинными ногами, обтянутыми извечным камуфляжем. Змей всегда залипал на эти ноги, как слюнявый подросток, а Рудый всегда насмешливо скалился, чуть криво из-за шрама, перечеркнувшего губы, но искренне.  Он остался там, у кромки воды, и сквозь камуфляж уже наверняка пробились звенящие, обманчиво-хрупкие ростки, а Змей отправился собирать информацию о треклятой лаборатории, породившей весь их мир.  Дверь лифта вздрогнула и открылась, шагнувший оттуда человек посмотрел с тревогой и удивлением: гораздо моложе, чем Змей помнил, без шрамов, морщин и упрямых складок в уголках рта, с аккуратно подстриженными рыжими волосами и кобурой на поясе, к которой он тут же потянулся.  Змей одним отточенным движением спеленал молодого Рудого в складку пространства и тут же всадил ему в бедро шприц со снотворным. Время шло на секунды, и возиться было некогда. Позже он обязательно все объяснит, когда все закончится, и они выберутся отсюда. Сделает так, чтобы колкий настороженный взгляд снова сменился теплом и какой-то застенчивой, затаенной нежностью. Это, черт подери, самый близкий ему человек, пускай тот пока и не догадывается об этом. Змей позволил себе целый долгий миг смотреть на такое знакомое и одновременно чужое лицо, а затем развернулся и побежал. Туда, откуда выползла биологическая каша, оставшаяся от ученых, проводивших эксперимент, в некогда продвинутую и экранированную лабораторию, где все началось.  В помещении было светло: в воздухе, посреди пустого и гулкого помещения, зависло крохотное, но невероятно сильное солнце. Первочастица. Кирпичик, ставший основой вселенной. Змей знал, что все эти годы она билась, словно сердце, запуская все новые и новые волны искажения, и до очередной пульсации почти не осталось времени, когда он достал из набедренной сумки небольшой тетраэдр, светящийся острыми гранями, аккуратно одел на светящуюся песчинку. И захлопнул. Подождал, но ничего не произошло: хронопласт надежно экранировал все виды энергии.  Все. Только что он подарил кому-то будущее. Змей улыбнулся и поспешил обратно. К Рудому.