Run Rabbit Run

Когда Неж Лебланш впервые ступает в мрачные, тëмные залы Колледжа Ночного Ворона, он ждёт, что все взгляды будут обращены на него. В конце концов, это естественно: за последние пару лет его музыкальная карьера пошла в гору, и учитывая, что Неж ещё и актёр, он больше не может никуда пойти, чтобы на него не оборачивались. Конечно, здешние студенты привыкли жить бок о бок со знаменитостью и даже почти перестали глазеть на Вила, когда тот спускается по лестнице в главный зал, но Неж — это совсем другое. Он новенький. Он волнующий. Он покорит любое сердце одним своим видом, как дорогая игрушка, лежащая под новогодней ëлкой рано утром. Неж не против внимания — на самом деле, он им даже наслаждается. Было время, когда сотни любопытных глаз пугали его, заставляя чувствовать себя маленьким, голым и мерзким, пока они разбирали его на части и выворачивали наизнанку, но Неж давно перерос это ощущение. Теперь стоять в свете софитов не страшнее, чем в лучах солнца, и Неж выдерживает тяжесть этих взглядов с улыбкой и взмахом руки, чувствуя себя почти одиноким, бессмысленным в самые повседневные моменты, когда его никто не видит. Но есть одна пара глаз, которая не может его не напрягать, несмотря на всю его опытность и стойкость. Взгляд, от которого некуда спрятаться, которым нельзя насладиться, тот, что изучает его с незнакомой раньше Нежу настойчивостью. Сначала Неж находил его чудны́м в хорошем смысле. Этот странный блондин, бегающий туда-сюда, чтобы помочь с подготовкой к SDC, смеющийся так громко, что его можно было услышать за несколько миль. Нежу он даже почему-то показался смутно знакомым — возможно, они виделись на какой-то фанатской встрече, раз уж Вил представил его как «твоего большого поклонника», нервно дëрнув верхней губой, как рассеянно заметил Неж. Однако Неж не обращал на него внимания, занятый репетициями и увлечённый прогулками по колледжу — вернее, не обращал, пока не начал понимать, что он был практически везде. Однажды утром после репетиции Неж болтал с Домиником — его почему-то сводило с ума невесть куда пропавшее украшение — когда через высокое окно случайно заметил во дворе своего эксцентричного нового знакомого. Рук выглядел очень занятым, двигая тяжёлые декорации под бдительным взглядом Вила, и при виде этой сцены Неж улыбнулся, уделив ей не больше секунды своего внимания. Однако в тот же день, чуть позже, Рук помахал ему с другого конца столовой, вальсируя сквозь толпу студентов с подносом в одной руке и с блестящим бантом в другой — тем самым печально известным пропавшим украшением. Он объявил себя très, très désolé за то, что искал бант так долго, и не сказал ничего больше, просто оставив его в ожидающих руках Нежа. Неж поблагодарил его, но когда он вернул бант своему встревоженному другу, то был слегка озадачен, услышав, что вообще-то занятый подготовкой Доминик совсем никому не рассказал об этой проблеме и понятия не имел, откуда Рук узнал о пропаже банта. Сами по себе подобные совпадения, какими бы частыми и чересчур личными они ни были, не сразу встревожили Нежа. На самом деле, лишь подслушав разговор двух первокурсников Помфиора про то, как жуткий замстаросты ворвался в их запертые комнаты во время ночного дежурства (что, несомненно, было преувеличением), он обратил внимание на то, как двигался Рук, когда на него никто не смотрел. Как он возникал из ниоткуда, так, что никто не слышал, как он приближается, появляясь как из воздуха всего в паре дюймов от ничего не подозревающего студента. Как он слышал то, чего не слышал никто, видел то, чего никто не видел — так, однажды вечером Рук почувствовал едва уловимый запах мандариновой цедры на руках Нежа за столом на двадцать человек, и Неж провëл большую часть вечера, мóя ладони, пока они не начали кровоточить. Все эти навыки — как он узнал на следующее утро, сидя за одним столом с Вилом и самым очаровательным мальчиком, которого когда-либо видел Неж, пусть его локоны цвета барвинка и были растрёпаны — делали Рука великолепным охотником и безупречным заместителем старосты. Сердце Нежа болело за невинных зверюшек, населявших рощи вокруг Помфиора, но по меньшей мере, это объясняло, почему он видел Рука блуждающим под своим окном пару ночей назад, тихого как смерть, с ножом в руке. Неж почти чувствовал себя глупо, заперевшись той ночью в своей комнате и не сводя глаз с двери, подперев её тумбочкой. А ведь недостаток сна просто губителен для кожи. — И ещё он невероятно ловкий фотограф! — с сильным акцентом заметил Эпель, набив рот едой и, кажется, не замечая на себе осуждающего взгляда Вила. — Он снимал Вила чаще, чем все эти важные голливудские журналюги вместе взятые. — Он фотографировал тебя? — протянул Неж, пригубив свой чай с молоком и глядя на Вила с доброжелательным соучастием. — И ты ничего мне не показал? Мне стоит начать волноваться? Ты ведь никогда не упускаешь возможности покрасоваться! — хихикнул он. Вил натянуто улыбнулся. — Если и волноваться, то только из-за тех фотографий, которые он не показывает, — фыркнул Эпель себе под нос, и кислая улыбка тронула его кукольные губки в ответ на вопросительный взгляд Нежа. — Один парень мне тут рассказал, что увидел стену за его кроватью, когда Рука не было в комнате… — он заговорщически перегнулся было через стол, но тут же оборвал себя чередой неожиданно грубых ругательств, когда Вил впился ногтями в тыльную сторону его ладони. — Перестань пугать нашего гостя, — прошипел Вил, сверля взглядом бедного Эпеля, и снова обратил внимание на Нежа. Его безупречные черты тронула насмешливая улыбка. — Мы же не хотим, чтобы он струсил перед таким важным выступлением. В тот момент Неж лишь рассмеялся, но весь оставшийся день он не мог позабыть зловещий смысл слов Эпеля. Как бы он ни привык к тому, что его фотографируют, было что-то пугающее, что-то хищное в образе Рука с камерой — в его руках даже она становилась очередным оружием. Поэтому он оглядывался через плечо на каждом повороте, невольно вздрагивал от каждого шороха, выбирал те дороги, которыми никогда не ходил, лишь бы не наткнуться на Рука в течение дня. И хотя это сработало, к вечеру он был полностью разбит, вздрагивая даже от стука ставен. Загадочные слова Эпеля о стене в комнате Рука всë росли в разуме Нежа, пока не заполнили его весь. Вот почему он здесь, посреди ночи, перед дверью в комнату заместителя старосты Помфиора, зная, что Рук куда-то ушёл, а все остальные крепко спят. Неж в последний раз оглядывает коридор, а затем направляет кончик своей магической ручки прямо в замочную скважину, торопливо шепча заклинание, и через миг замок открывается без единой царапины. Дверь со скрипом распахивается перед ним, пока он прячет ручку за пояс своих пижамных штанов. Его глаза не сразу привыкают к темноте, когда он на цыпочках входит внутрь, притворив за собой дверь и наощупь ища выключатель. Когда свет загорается, первое, что привлекает его внимание — это величественные очертания оленьих рогов, висящих на стене напротив двери, а под ними — пугающее количество охотничьего оружия: луки разного размера, умело сложенные с подходящими им стрелами, а слева от них, аккуратно выставленные в большом, обитом бархатом шкафчике, десятки и дюжины ножей, с лезвиями, изогнутыми, как улыбка, и прямыми, как оскал, гладкими, как ласка, и заострëнными, как зубы, и поблескивающими сотнями огоньков. Даже зная, что Рук — охотник, Неж пугается перед лицом подобного зрелища: при виде каждого ножа его разум предлагает яркий образ того, как он вонзается в его горло, в его живот, в его молочно-белые бёдра. Он всë ещё видит их, повернувшись к кровати с балдахином, и слова Эпеля звучат в его памяти. На первый взгляд, стена над кроватью выглядит совершенно безобидно: несколько фотографий, сделанных за те три года, что Рук учится в колледже — группа невзрачных первокурсников, симпатичный юноша с зелёными волосами, портреты Вила, все в рамках, — и ничего преступного. Неж нерешительно забирается на аккуратно застеленную кровать и встаёт, чтобы рассмотреть их поближе: обои, хоть и ухоженные, выглядят довольно старыми и отходят в некоторых местах, например, в левом верхнем углу стены. Он лениво проводит по ним рукой, чтобы разгладить, и когда они снова загибаются, из-под них выглядывает маленький белый уголок. Нахмурившись, чувствуя, как сильнее забилось сердце, Неж задерживает дыхание, крепко схватив край обоев и потянув за него: он отходит на удивление легко, медленно обнажив под собой мозаику полароидов, прикреплённых к голой стене. Его глаза лихорадочно мечутся от фотографии к фотографии, открывающейся перед ним. Сфотографированный через окно Вил, чуть младше, чем сейчас, с длинными волосами и в ночной рубашке шлёт зеркалу воздушный поцелуй. Незнакомый Нежу зверочеловек расчëсывает волосы во дворе — ракурс взят слишком низко. Вил рыдает в укромном углу за кулисами, и тушь течёт по его лицу. Эпель в своей спортивной форме — футболка слегка задралась, зелëное облако листвы слишком близко к объективу. Обнажённая спина Вила. В этом море лиц Нежу требуется всего лишь мгновение, чтобы узнать свои собственные глаза, обращëнные на него с полароида: он смотрит поверх камеры, увлечённо разговаривая по телефону, и без макияжа его лицо кажется совсем юным. Это был его первый день в колледже Ночного Ворона. Он инстинктивно пятится назад, прижав обе руки к груди, и глаза, обращённые на него, множатся в десять, двадцать, сотню раз: вот он в школе, вот он утром со следом подушки на щеке, вот он выходит с прослушивания, танцует на сцене во время своего последнего концерта, смеëтся во весь рот и плачет навзрыд; прижавшись к стене, целует незнакомца на фестивале пару месяцев назад. Его жизнь, разложенная на прозекторском столе и препарированная кадр за кадром, улыбается ему, кричит ему, настигает его с тысячи разных сторон. Неж делает шаг назад, затем ещё один, затем кровать заканчивается, и он тяжело падает на пол, чувствуя, как от каждого движения всë сильнее сводит живот. Ему нужно уходить.

***

Он распахивает тяжёлую входную дверь, и его тут же охватывает мощный порыв ветра, пустив одеяло, которое он накинул на плечи, развеваться за его спиной. Морозный воздух цепляется за его тёплое лицо, словно мириады крошечных коготков, забирается под одежду, точно сильные руки, пытаясь затянуть его назад, хватая, ощупывая, царапая его рёбра под бумажно-нежной кожей. Но Неж бьётся и борется, и он вырывается, а когда его босые ноги ступают на мягкий, свежевыпавший снег, он даже не чувствует его обжигающего холода, только тихое, глухое потрескивание, напоминающее о весе его тела, прочного и настоящего, и всë ещё несомненно принадлежащего ему. Так далеко, как видят его уставшие глаза, простирается ледяная пустошь. Бело-голубой снег отражает бледный свет луны, очерчивая зубчатые тени тёмных деревьев на фоне чëрного неба, мрачно нависающего над их ветвями. А ещё дальше, едва различимые во тьме горизонта, видны прутья, образующие острую ограду, защищающую колледж; и за ней, за воротами, лежит свобода. Свобода и безопасность. Неж сглатывает, чувствуя, как больно свело его горло, и плотнее запахивает одеяло. Секунды, часы ли, он неподвижно, не мигая, стоит на снегу, слушая симфонию ночи — сову, кличущую своих птенцов, ветер, воющий в деревьях. Затем внезапно всё умолкает: поле затихает, замирает, как и воздух в его лёгких, и Неж бежит быстрее, чем когда-либо, быстрее, чем думал, что может, как можно дальше от колледжа, в редкие заросли деревьев. Его сердце колотится в груди, вся кровь приливает к ушам, но он не может опомниться, потому что он быстр, так быстр, что деревья и кусты проносятся мимо него, как стрелы, а его ноги едва касаются земли. Так быстр, что ему кажется, что он мог бы перелететь через ворота, если бы прямо сейчас раскинул руки. Так быстр, что когда его босая нога запинается о дряхлый корень, торчащий из земли, и он падает, его тело катится и подпрыгивает ещë несколько метров по снегу, прежде чем остановиться. Упав, Неж почти не издаёт ни звука — точно снежинка, встретившаяся с мягкой белой землёй. Он не знает, как долго лежит, убаюканный растаявшими очертаниями своего тела. Когда он наконец заставляет себя сесть и взглянуть на снег под собой, на белом покрове повсюду цветёт багровый, окружая его, как ложе из роз. Цветут ли розы посреди зимы? Возможно. Неж дотрагивается до них, но вместо ожидаемого укола шипа, едва заметные, налитые алым кристаллы лопаются под кончиками его пальцев, и когда он отдëргивает руку, та оставляет небольшой, вытянутый отпечаток: четыре коротких пальца и такие же крошечные ноготки. Он смутно припоминает, что видел похожие следы на земле ещё маленьким, когда дикие кролики ютились в поле рядом с детским приютом. Неж смотрит на свою руку, сжимает её в кулак. Смотрит на снег под своим сломленным телом. Вот бы иметь маленькую норку, чтобы спрятаться в ней, думает он, медленно пытаясь встать, и внезапно вся тяжесть его тела напоминает о себе, и это больно, больно до слёз. Когда ему удаëтся поднять голову, он осматривается, прислушиваясь к каждому звуку, снова находит взглядом ворота и бредëт к ним, подволакивая за собой вывихнутую ногу. Это совсем не похоже на его прежний ликующий бег к свободе: теперь он едва плетётся к своей надежде, его путь — петляющая линия в свежем снегу, всхлипывая, как раненая лань, каждый раз, когда вес его тела приходится на его вывихнутую лодыжку. Сейчас, лишившись скромного покрова своего одеяла — потерянного и забытого на земле, когда он упал, — он чувствует холод, острый и беспощадный — время от времени прерываемого слабым теплом, не приносящим никакого утешения. В ушах оглушительно звенит, так сильно, что поднявшийся ветер кажется ему не более чем шëпотом, несмотря на то, что он едва не валит его с ног. Из-за этого он ещё сильнее пугается, различив своë имя, доносящееся в этом глухом вое, сначала едва различимое среди беснующегося ветра, затем более громкое, более резкое, более голодное. На миг Неж застывает на месте, утонув голыми пятками в мягком снегу, невероятно широко раскрыв глаза, не мигая, не в силах обернуться к зову опасности; наконец, медленно, он заставляет себя повернуть голову и краем глаза видит вдалеке знакомый силуэт, угольно-чëрный на фоне снежной пустыни, сперва неподвижный, затем становящийся всë больше и больше, ближе и ближе, выкрикивающий его имя через всë поле. Неж начинает бежать, даже не оборачиваясь к воротам. Его сердце бьётся так, словно вот-вот выпрыгнет из горла с каждым новым шагом, и всего через пару мгновений он сгибается пополам, упав на колени в снег. Делает один шаг, ещё десять — вернее, ползёт, — опираясь на свою единственную здоровую ногу, прежде чем ему удаётся встать, оттолкнувшись руками от обжигающе холодной земли, и бежит, бежит, бежит, огибая деревья, где каждая ветка — штифт в огромной музыкальной шкатулке его отчаяния. Неж, Неж, Неж зовёт его лук за плечами охотника, преследующего его с тяжëлым колчаном за спиной, с тяжëлым дыханием за рëбрами, в густой чаще бесплодной растительности. Слабый лунный свет едва достигает его здесь, среди десятков искривлëнных мёртвых деревьев, и Неж то и дело сталкивается с некогда могучим дубом или печальными останками ивы, углубляясь в иссохшую гущу. Он позволяет себе остановиться только на миг, поскольку не может сделать больше ни шага, прислоняется к шероховатой коре спящего великана и испуганно оглядывается вокруг, пытаясь вспомнить, как дышать. Неж с трудом выпрямляется, опираясь о ствол — безжизненную пародию человеческой осанки — чтобы дать своим лёгким наполниться воздухом. Впрочем, этот воздух немедленно вышибает из него, стоит ему сменить позу. Острая боль пронзает его тело, заставив его левую ногу непроизвольно дëрнуться в том месте, где она соединяется с бедром. Когда Неж задирает свою шёлковую пижамную рубашку, ненадолго обнажив живот безжалостному зимнему ветру, то видит рубиново-красное сияние камня, украшающего его магическую ручку. Этот же алый цвет пропитывает его белые пижамные штаны и пятнает кожу там, где острый кончик ручки впился в нежную кожу его живота. Он смотрит на неё так, словно ни ручка, ни тело больше не принадлежат ему, затем смыкает вокруг неё дрожащие пальцы, мягкие и безвольные, словно они касаются продолжения его тела, и осторожно тянет её: рывок заострëнного кончика через кожу и жир короток, но его достаточно, чтобы Неж вскрикнул, едва свежая рана обнажилась холодному воздуху. Он чувствует, как тëплая струйка стекает по его ноге и мгновенно леденеет. Неж подносит ручку к своему лицу, разглядывая острый кончик, поблëскивающий в слабом лунном свете, потемневший от его крови, и в его исступлëнном уме зарождается мысль, что раз уж он действительно добыча, то, по крайней мере, ему есть чем себя защитить — точно парой великолепных рогов. Впрочем, он не успевает как следует обдумать еë, поскольку звук свежего снега, скрипнувшего под подошвами тяжëлых ботинок всего в нескольких метрах от него, насильно возвращает его к реальности. Это охотник выходит из чащобы спящих деревьев, и его дыхание свивается в густые облака в холодном ночном воздухе: он так близко, что Неж видит его глаза, словно два зеленоватых удара ножа, прорезающих пелену ночи. Ручка всё ещё крепко зажата в его кулаке в тот миг, когда Неж оборачивается к нему, широко расставив ноги, точно собираясь защититься от него заклинанием. В конце концов, он делал это десятки раз. Но когда его голос достигает его — какофония отчаянных окликов, среди которых он может различить только Неж и Неж, — облака снова надвигаются на него, и никакие слова не идут ему на ум, угрозы ли, мольбы ли. Всё, что он может — это бежать. Он бежит сквозь бесконечный лабиринт зарослей, больше не пытаясь огибать их, преследуемый тусклыми пятнами света, разлитыми перед ним луной. Неж вскрикивает, когда острые когти костлявой руки пронзают шёлк его пижамы прямо над локтем, злобно царапая кожу — всë кончено, он пропал — но тут ему удаëтся вывернуться и потянуть чуть сильнее, и рука ломается: это ветка падает в пышный сугроб. Совсем скоро всё новые и новые руки тянутся к нему, с каждым шагом хватают его всё злее, рвут шёлк и кожу, стараясь удержать его, и его попытки вырваться заставляют их заходиться в насмешливых аплодисментах. Порой ему кажется, что он видит в деревьях лица, глядящие на него с презрением или похотью — лица пожилых кастинг-директоров, распускающих руки — а потом он оборачивается и видит самого себя, равнодушного к хищным когтям, послушно расступающимися перед его вытянутой рукой, пока он пробирается вперёд. Он не знает, как долго бежит, когда наконец замечает слева от себя, между деревьями, узкий просвет, и его ноги резко поворачивают к нему, прежде чем он сам успевает понять; продирается сквозь последние ветки и снова оказывается в открытом поле, лунный свет, сочащийся сквозь его заледеневшие от слёз ресницы, обжигает как пылающая головня. Его босые ноги по щиколотку утопают в снегу, неповоротливые и неуверенные — не чета быстрым шагам охотника за его спиной, но Неж продолжает бежать, как бы ни было это тяжело, даже не оборачиваясь, чтобы взглянуть на своего преследователя, не сводя глаз с ворот на другом краю заснеженного поля. Он почти чувствует его, этот резкий запах ржавого железа — а может быть, просто крови — когда внезапная тяжесть, лëгшая на его плечо, придавливает его к земле, и вместе с ним его сердце, положив погоне конец. Сквозь грохот сердцебиения в ушах он слышит голос Рука, словно далёкое эхо — Неж, Неж — настойчивый и дрожащий и куда более отчаянный, чем когда-либо, чувствует его горячее дыхание на своём затылке, и всë тепло, оставшееся в его теле, приливает к его плечу, сжатому тяжёлой ладонью Рука. Одинокая снежинка прекращает свой полëт, застыв прямо над их головами. Тело Нежа обмякает, затем каменеет и пружинит как тетива. — … Неж! Roi de Ne… — выдыхает Рук, голос обрывается в его горле тихим клëкотом. Его левый глаз — точно маленькая луна, широкий и яркий напротив Нежа, когда тот оборачивается к нему на своих нетвёрдых ногах; а его правый глаз дëргается и сжимается вокруг остроконечной ручки, прочно вонзившейся в глазницу. Неж чувствует судороги через ручку, словно зажал в кулаке маленькую зверюшку, и через всю руку, которая болит от силы удара. Одинокая снежинка продолжает свой полëт. Крик Рука раздаётся по всей долине. В следующее мгновение Неж чувствует, как его отталкивают с силой, от которой у него звенит в ушах; его раненая нога подкашивается, и вес его тела тянет ручку вниз, прочь из глазницы Рука с утробным хлюпаньем, пока она не выпадает из его руки в снег. На долю секунды он видит лишь ночное небо, смотрящее на него сверху вниз своим огромным опаловым оком, пока его не затмевает надвигающаяся тень Рука, его дрожащие плечи и неровное дыхание, когда он опускается перед ним на колени, наклонившись над его распростëртым телом. Зияющая пустота на месте его правого глаза становится всё шире и шире, чем дольше смотрит на неё Неж, поглощая его лицо, чудовищная, голодная, выпивающая из него всю жизнь. И на миг Неж и правда чувствует, как свет покидает его: его тело немеет и плывëт, а глаза закрываются. Но тут что-то пробегает по его спине, словно молния. Это ещё не конец. Он уже ранил его один раз — и сможет сделать это снова. С почти животным рычанием Неж вскакивает, окровавленная рука так сильно бьёт по раненой стороне лица Рука, что он опрокидывается на спину с криком боли. Его тело едва успевает рухнуть в снег, когда Неж вскакивает на него, его обессилевшие бёдра крепко прижимают тело Рука к земле, пока он осыпает слепыми ударами его грудь и лицо, заглушая каждый его вопрос, каждую мольбу, каждое Неж, Неж, Неж. — Ты! Оставь меня в покое! — грубый, лихорадочный голос раздаëтся откуда-то вне его тела, напугав его лишь на миг, и он уклоняется от большой руки, тянущейся к его запястью. Он чувствует, как дрожит тело Рука над ним, когда его руки беспорядочно бьют по кровоточащей скуле или тянут за пряди золотистых волос. Сдерживать незнакомую ему прежде огромную силу почти больно, и его руки находят шею Рука, сдавив её. Одинокое облако скользит мимо полного диска луны над ними, свет разливается над плечом Нежа, озарив лицо Рука: его юные черты почти полностью поглощены кровавым месивом его опустевшей глазницы, истекающей мутными слезами из-под полузакрытого, обвисшего века. Он весь в кровоподтëках, такой тёплый и такой человечный в руках Нежа. По крайней мере, лишь до тех пор, пока Неж не давит на него ещё сильнее, давит всем весом своего тела на его горло, чувствуя напряжение, похожее на то, что копится перед щелчком, когда наконец отпускаешь резинку, чтобы она лопнула перед твоим лицом. Его бëдра больше не могу сдержать Рука, когда он яростно толкает его, вмиг опрокинув наземь и выбив из него весь дух, погрузив Нежа в свежий снег всей тяжестью своего тела, неподвижного между его брыкающихся ног. Руки Рука, затянутые в перчатки, находят запястья Нежа, стискивают их и прижимают по обеим сторонам его мечущейся головы: он кричит — что ещё может он сделать? — затем задыхается и давится, когда струйка крови, смешанная со стекловидным телом, капает сверху ему в рот, стекая по его лицу и затуманивая взгляд алым. Он снова чувствует дыхание Рука, горячее и тяжёлое, переполняющее и его грудь, прижатую к его собственной, и его горло, где оно раздаëтся в низком рычании, ворочается в блеске острых зубов. Тело Нежа выгибается в последнем порыве сопротивления и сдаëтся, обмякнув под охотником. Красное, как кровь, белое, как снег, чёрное, как мгла, которая овладевает им, и беззвучно раскрывающийся рот Рука — последнее, что он видит. А затем… затем он просыпается, тëплые объятия чистого одеяла ласково обвивают его тело. Неж сам не знает, как долго смотрит в потолок комнаты, кажущейся совсем чужой, его ноги беспокойно ёрзают под одеялом, пытаясь избавиться от остатков этого парализующего ужаса или воскресить его так же ярко, но у него ничего не получается. Когда он наконец заставляет себя сесть в кровати, натянув к груди тяжёлое одеяло так близко, как это физически возможно, погоня, борьба и крики угасают в его сознании, превращаясь из воспоминания в сон. Его магическая ручка аккуратно лежит на тумбочке рядом с ним — как, разумеется, и должна. Он неуверенно подходит к огромному зеркалу, его лодыжка отзывается острым уколом боли, едва на неё опускается его вес, и Неж задерживает дыхание, раздевшись и обнажив тонкие царапины по всему телу, красные и фиолетовые. Он улыбается своему отражению, и впервые за много дней его охватывает облегчение. Разумеется, это был всего лишь сон. Он бы никогда не причинил никому вреда. Он особенно тщательно готовится к важному дню — своему важному дню — мечтательно кружась между костюмами, позируя перед зеркалом, расцеловав его серебристую гладь, прежде чем помахать на прощание своему отражению и выйти из комнаты в коридор, ведущий в столовую. Его отражение машет в ответ. Обычно перед выступлениями Неж не завтракает, но сегодня он так голоден, словно не ел несколько дней — по крайней мере, не ел по-настоящему. Он так поглощён этой мыслью, что чуть не пропускает Вила, взволнованно спешащего по коридору мимо него. Его шаги по мраморному полу звучат непривычно тяжело. Когда Неж окликает его, чтобы поболтать, то замечает, что его лицо выглядит изнемождëнным, а макияж — едва заметно сморщенным между нахмуренными бровями. Его глаза покрасневшие, припухшие и мрачные, с тёмными кругами под ними. — Ты разве не слышал? Рук ранен, — роняет Вил, и его голос трогательно ломается, несмотря на все старания изобразить раздражение из-за беспечности своего заместителя. Сердце Нежа падает куда-то в низ живота, и внезапно он остро чувствует, как сильно болит его тело. — Он… что? Как ранен? — хрипло спрашивает Неж, и, должно быть, он выглядит расстроенным, поскольку лицо Вила смягчается, и ему кажется, что он замечает в его чертах облегчение благодаря тому, что кто-то может разделить с ним эту боль. — Он охотился вчера вечером, сказал, что был побеждён… как он мог быть таким беспечным, почему именно сейчас?! Он же знает, как много поставлено на карту! А его лицо… — Вил замолкает, прерывисто дыша — по крайней мере, так думает Неж. Если Вил и добавляет что-то ещё, он этого уже не слышит, бросившись с места быстрее, чем успевает подумать. Вил бежит за ним по пятам, крича вслед, чтобы он подождал его — что-то беспрецедентное, учитывая его от природы широкий шаг. Они останавливаются прямо перед дверью лазарета, за которой им ворчливо перечисляют, кажется, бесконечный ряд санитарных мер, и молча ждут. Вил стоит на один красноречивый шаг впереди Нежа. Минуты тянутся целую вечность. Наконец дверь со скрипом открывается, и из-за неё выглядывает знакомое лицо, покрытое незнакомыми веснушками. Растрëпанный Рук сперва, кажется, удивлëн видеть у своей больничной койки их обоих, но почти сразу же расплывается в своей обычной улыбке. Его левый глаз — радостно зажмуренный перевëрнутый полумесяц, а правый — пустая впадина под слоями бинтов, скрывших за собой почти треть его лица. Он не успевает и рта раскрыть, как Вил набрасывается на Рука с упрëками, как вышедшая из берегов река. Как он мог так поступить с ними прямо перед соревнованием? И стоило ли оно того? Поделом ему, ведь теперь он может забыть о том, чтобы даже ступить на сцену. И вообще, знает ли он, что Вил бы умер, потеряй он его? Рук принимает обвинения Вила с умелым потворством, горячо извиняясь и взяв его руки в свои, когда голос Вила снова начинает дрожать. За его спиной Неж изо всех сил старается не подслушивать. Он безотрывно смотрит на тëмно-коричневое пятно, просочившееся сквозь бинты на лице Рука и грозящее поглотить его целиком. Сейчас это кажется почти милосердным. Лишь когда Вил умолкает, Неж замечает зелёный глаз, обращённый к нему, по-прежнему улыбчивый и непроницаемый. Что-то первобытное в глубине его существа велит ему бежать прочь, но вместо этого он подходит ближе к человеку, которого чуть не убил, его бледная рука обхватывает его щеку с нетронутой стороны лица. — Всë не так уж и плохо, — говорит Рук, прежде чем Неж успевает сформулировать слова или хотя бы достаточно связную мысль, подавшись навстречу его прикосновению — но не так охотно, как мог бы, не будь тут Вила, думает Неж. — Медсестра говорит, что через неделю мне можно будет сменить бинты на обычную глазную повязку. Это так волнующе, n'est pas? Я нахожу в этом своеобразное плутовское очарование… Он такой жизнерадостный, такой добрый, несмотря на всë произошедшее — неужели он и есть тот самый монстр, от которого бежал Неж? Сейчас Неж хочет пасть перед ним на колени. — Прошлой ночью… — начинает было он, сам не зная, как закончит это предложение. Его горло перехватывает, и он с трудом говорит. К счастью, Рук перебивает его: — Это был великолепный зверь. Он так красиво, так отчаянно сражался за свою жизнь, — его дыхание становится тяжёлым, Неж чувствует это на своём запястье. — Я даже не могу заставить себя ненавидеть его за то, что он забрал у меня un petit souvenir! — Мне так… — вновь начинает Неж, но почти сразу же всхлипывает и осекается. Его большие карие глаза наполняются слезами, размывая лицо Рука в пятно золотого, зелёного и грязно-белого. Он продолжает: — Что теперь ты будешь делать?.. Неж слышит, как Вил фыркает за его спиной, когда Рук подходит к нему, вынув маленький носовой платок и нежно вытирая им его слёзы: Вил и не подозревал, что Неж может так сильно разволноваться, и это заставляет его кипеть. — Ça va aller, Roi de Neige. Одного глаза вполне достаточно, чтобы смотреть сегодня твоё выступление! — ласково говорит Рук, его единственный оставшийся глаз впивается в него, вертикальный зрачок расширяется и сужается в такт их смешавшемуся дыханию. От резкого запаха йода у Нежа зудит нос. — Честно говоря, я счастлив, пока могу тебя видеть.

***

Прошло несколько недель с SDC, на котором Неж занял первое место, а людям до сих пор не надоело это обсуждать. Выступление было великолепным, и хотя широкая публика считала, что выбывший из-за травмы участник поставил стороны в неравное положение, в сети фанаты с обеих сторон назвали это самым сенсационным их с Вилом противостоянием за всё время. Не всë прошло так, как было запланировано, но большинство событий того дня почему-то были такими размытыми… Рук провёл всё соревнование в первом ряду в качестве болельщика, восхищëнно сжав кулаки, и его оставшийся глаз был раскрыт шире, чем когда-либо видел его Неж, пытаясь ничего не пропустить. Рук — единственное, что отчëтливо помнит Неж даже сейчас. Когда Нежу было одиннадцать, кто-то сказал ему, что неоновые огни сверкают, как блëстки, отражаясь в глазах, и с тех пор, когда он выступал вживую, он смотрел прямо в прожектор; но в тот день его взгляд блуждал по первому ряду, и каждый раз, без исключения, встречался с этим немигающим взором плотоядного обожания, горящим так пылко и ярко, что все остальные глаза, устремлëнные на него, меркли и гасли по сравнению с ним. Это пробудило в нём то, что он считал давно исчезнувшим. Впервые за долгие годы на сцене он чувствовал себя маленьким, голым и мерзким, чувствовал себя разорванным на части и вывернутым наизнанку, вот только на этот раз не руками десятков тысяч безымянных зрителей, а бдительным, одноглазым взглядом одного-единственного сверххищника, чей волчий зрачок расширился, готовый поглотить его целиком в любой миг. Это чувство не прошло даже когда он спустился со сцены — его ноги дрожали и подкашивались, а сердце билось так быстро, что он едва слышал гром аплодисментов позади себя; не прошло и тогда, когда он тем же вечером покинул колледж Ночного Ворона, днëм ранее попрощавшись с Вилом и Руком, не глядя им в глаза; ни сейчас, несмотря на чистый воздух, нетронутую природу и уединëнное расположение милого маленького домика, в котором он скрылся, объявив, что берёт перерыв. «Небольшой отдых для восстановления ментального здоровья», как назвал это его менеджер в последнем интервью, тактично умолчав о количестве происшествий, которые недавно произошли с Нежем на съемочной площадке, когда ему казалось, что за ним кто-то следит. В последнее время он чувствовал себя не в своей тарелке. Это место держалось в тайне от всех, чтобы обеспечить тишину и уединение, и он правда пытался отдохнуть, но, честно говоря, изоляция не пошла ему на пользу. А судя по огромному букету, брошенному под дверь этим утром, никакой тайны не вышло. И сейчас этот букет деликатно лежит на кофейном столике, время от времени сбрасывая увядающие лепестки или засохшие листья, пока Неж рассматривает его. Алые розы, жимолость, багровые орхидеи, дельфиниум и красный шалфей расступаются под его осторожным прикосновением, любовно целуют его пальцы, оставляя за собой глубокий аромат. Когда Неж развязывает замысловатый бант, обвивающий стебли цветов, чтобы разделить их на небольшие пучки и украсить дом, из него выпадает небольшой конверт прелестного лавандового оттенка. Он долго держит его в руках, кончиками пальцев впитывая шероховатую текстуру крафтовой бумаги. Фанаты часто оставляют небольшие послания вместе с подарками. Но его руки всё равно дрожат, когда Неж бесцеремонно ломает восковую печать. Его сердце бешено колотится в груди, когда он с трудом сосредотачивается на красивом, трепещущем почерке, и взгляд, который он ощущал на себе, так реален, так осязаем, что он почти ждëт прикосновения ресниц к своему затылку, точно поцелуя. Он с удивлением понимает, что чувствует трепет предвкушения, смешанный с ужасом.

Mon tendre Roi de Neige,

Мне так больно знать, что ты нездоров!

Мир уже оплакивает твоё отсутствие, но увы, если такова цена твоего восстановления, alors ce serait réglé!

Мы не можем дождаться, когда вновь увидим тебя.

Bon rétablissement!

Р.