с пустым сердцем и головой

Незажженная сигарета покачивается между пальцев. Ханма лениво выставляет руку за окно авто — курить не особо хочется, просто скучно пиздец. Плюс в том, чтобы зажечь сигарету, был только один — побесить Кисаки, и Ханма лениво размышлял, насколько ему впадлу лезть потом за новой сигаретой — эту, стоит только зажечь её, Кисаки сто процентов вышвырнет в окно. На город опускались сумерки и вид вокруг был по-настоящему токийским — море огней и бесконечная вереница машин. Нервные гудки, мигание фар, гул двигателей — в общем, привычная суета. Кисаки, сидящий на переднем пассажирском сидении, смотрит куда-то в сторону, раздражённо дергая ногой и постукивая по колену пальцами. Дробный стук не перекрывает даже вторая рапсодия Листа — Ханма, заводя в машину, врубил какой-то кальянный рэп с первой попавшейся радиоволны, но Кисаки быстро рявкнул, чтобы он переключил эту поебень. Шуджи только ухмыльнулся, вставляя нужный диск — в общем-то, ему и самому такую хуйню слушать не то чтобы прям нравилось — нравилось Кисаки бесить. И Кисаки бесится — сейчас, правда, по другому поводу. Они "опаздывают" на встречу. Не опаздывают — по нихуя не скромному мнению Ханмы они, как положено руководителям, только задерживаются. Да и вообще — встреча еще не началась, до нее полчаса, добраться успеют, если пробка рассосется. Правда, в ебучей пробке они уже минут сорок и почти не двигаются с места. У Кисаки как назло сел ноутбук, а тратить время впустую он просто сука ненавидел. Поэтому Ханма насвистывает легкомысленно под нос, пока Кисаки бесится, нервно дергает ногой от бешенства и сверлит взглядом машины впереди — если бы у него в глаза были встроены лазеры или пулеметы, давно бы расчистил им путь. Но увы, эти глазки могут стрелять только воображаемыми молниями (и далеко не так грозно, как самому Кисаки кажется, но Ханма не спешит его разубеждать в собственной неебической грозности). — Сука, и сколько ещё нам ехать? — Кисаки запускает ладонь в карман костюма, доставая телефон, несколькими быстрыми касаниями к экрану проверяет их местоположение. — Пиздец, мы и километра не проехали? Ебучие пробки, хоть пешком, нахуй, ходи… Когда Кисаки вот так плюётся ядом — он по-особенному очарователен. А, может, Ханма просто ебанутый. Или всё сразу. Сигарета отправляется за ухо легким движением пальцев. Ханма тянет улыбку, вполоборота разворачиваясь к Кисаки, прикрывает окно. — Киса, не заводись, — лениво бросает он, подпирая щеку рукой. Провоцирует Шуджи абсолютно осознанно. Переключает фокус внимания на себя, чтобы Кисаки перестал бурлить, как чайник, и наконец закипел — Ханма с чужими вспышками ярости привык справляться давно, для него они все равно что чашечка кофе с утра — охуенно бодрят. — Ебало завали, — Кисаки поддается на провокации так легко, что это даже умиляет. Швыряет своим коронным взглядом, губы поджимает. Шуджи хочется наклониться с силой укусить его за губу — чтобы увидеть, как сведутся брови Кисаки на переносице, чтобы кровь потекла по подбородку, чтобы слизать её, протолкнув языком в чужой капризный рот. — Ещё раз так назовёшь — зубы выбью. Попытки Кисаки в контроль заставляют ухмыльнутся. Оба знают — не выбьет. В конце-концов, платить же потом за врача все равно самому Кисаки. — И кто тебя тогда повезёт на встречу, ммм? — издевательски тянет Ханма, склоняя голову на бок. Кисаки снова раздражённо дергает ногой — и Ханма, заземляя его, опускает свободную ладонь на чужое бедро. Сжимает с силой пальцы, гладит с нажимом. — Грабли свои ебаные держи при себе, — шипит Кисаки, вновь сверкая глазами. — За руль лучше держись, придурок. Ханма в говорящем жесте постукивает пальцами левой руки по рулю. Не то чтобы он был неебическим Шумахером, но, стоя в пробке, он бы и одной ногой с рулем справился. Поэтому руку с чужого бедра он убирать не торопится. Сжимает пальцы — ещё бы немного, и они бы сомкнулись вокруг изящной ноги (такая разница в их размерах Ханму всегда размазывает) — ведёт рукой ниже. Кисаки он ведь как кот, капризный и породистый — стоит его пригладить немного, игнорируя острые зубки и вздыбленную шерсть, как он сразу подставляет мягкое пузо. А Ханма давно привык действовать, а не спрашивать разрешения — только так котики и приручаются, хех. Так и получается — Кисаки ещё дергается пару раз, закатывает глаза, но руку с бедра сбросить не пытается — мог бы, если бы хотел, с лёгкостью. И пальцы бы заломал, и вдарил бы по почкам — любого другого бы пристрелил на месте за один лишь взгляд, но Ханме можно, Ханма, блять, особенный. Шуджи смотрит только вперёд, в лобовое стекло, но боковое зрение у него развито отлично — а потому он видит, как Кисаки, отворачиваясь к окну, всё же расставляет ноги шире. Поглаживая кончиками пальцев внутреннюю сторону бедра, Ханма ухмыляется тонко. Кисаки бы гладить не через брюки, а по голой коже — чуть взмокшей, может, даже покрасневшей от укусов. Он кружит кончиками пальцев под коленом, вычерчивая одному ему понятные фигуры. Шуджи точно знает, что где-то здесь… — и он мягко надавливает пальцами под коленом — вот здесь точно остался его след. Потому что сегодня ночью, вбиваясь в Кисаки, он закинул его ноги себе на плечи и зажал нежную кожу между зубами, оставляя бордовую метку. Кисаки вздрагивает, с губ его слетает свистящий вздох. И Ханма ухмыляется — надо же, не прогадал. Кисаки вообще чувствительный до невозможного. Подойди к нему со спины, подуй легонько на затылок, коснись носом мочки уха, прошепчи какой-нибудь бред — и он уже течет. Но забавнее всего то, как он бесится от этого, пытаясь скрыть собственное возбуждение. О, Ханме никогда не надоест играть в эту игру. Вот и сейчас он ведет широкой ладонью по чужому бедру. Вверх и вниз, как гладят котов. Ногтями проводит по внутренней стороне, сжимает ладонь на колене, заставляя Кисаки дышать всё чаще. — Кажется, я знаю, как тебя расслабить, — развязно тянет Ханма, склоняя голову к плечу. На глаза падают полосатые прядки — но даже они не прячут жадного выражения в его взгляде. — Сука, даже не смей, — ощетинившись, начинает Кисаки, но Ханма слушает не его слова, а то, что за ними скрывается — то, как чужой голос чуть подрагивает, как дергается кадык под тканью плотной рубашки, когда ладонь Ханмы скользит вверх — выше и выше, пока ширинку не накрывает зловещим «Наказанием», выбитым на тыльной стороне ладони. Под тканью брюк ощутимо чувствуется чужое возбуждение. Ханма медленно мнёт член в ладони, потирает его пальцами, добиваясь того, чтобы он встал полностью. — Кто-то уже готов, а? — ухмыляется он, когда Кисаки, прерывисто выдохнув, срывается и толкается бедрами вверх. — Завались, — рычит Кисаки, отводя лицо в сторону. Стреляет только глазами сердито — и Ханма, давя улыбку, смотрит ему прямо в глаза, пока широко облизывает ладонь. Половина ухмыляющегося лица скрывается за говорящим «Наказание». Судя по лицу Кисаки, кажется, что наказание это персональное — только для него, Ханма Шуджи собственной персоной. С глазами янтарными, липкими, как смола, такими глубокими, что зазеваешься немного — и ввяжешься вот так, как ебучие доисторические комары, чтобы застрять внутри на миллиарды лет. Язык скользит между пальцами — длинными, ровными пальцами, которые сейчас бы вставить в Кисаки по самые костяшки, заставив его заскулить. Или в рот его пиздливый — чтобы давился, кусался, но сосал послушно, как вчера, жмурясь и полыхая скулами. Видимо, сам Кисаки думает о том же самом, потому что на щеках его ярким взрывом вспыхивает румянец. На смуглой коже он почти незаметен, но Ханма внимательный — он знает, куда смотреть. Ханма не заморачивается с тем, чтобы стянуть с Кисаки штаны — тихо вжикает ширинка, и мокрая от слюны ладонь тут же ныряет под белье, накрывая член. С губ Кисаки слетает крошечный стон — еще тихий, самый первый. Ханма ловит его так жадно, словно от этого зависит его собственная жизнь. Тетта сползает по креслу, шире раздвигая ноги, и, отворачиваясь, требует грубо: — Ну, давай, блять, делай уже что-нибудь!.. Ханма ухмыляется широко, потирая большим пальцем головку. Надавливает, снимая первую жемчужную капельку, ловит чужую дрожь. И вдруг замирает. Машина плавно трогается, двигаясь с места — пробка, кажется, понемногу начинала сдвигаться. — Я и делаю, Киса. Веду машину, — паясничая, отвечает Ханма. Они, впрочем, недалеко проехали — метр или около того, вновь встав наглухо. Но Кисаки сейчас, очевидно, похуй на дорогу абсолютно. — Я тебя сейчас убью, — Кисаки шипит почти по-змеиному, когда тянется вперед и дёргает Ханму к себе за галстук, выпуская его из-под жилетки. Гладкая лента в несколько оборотов наматывается на кулак, давит на шею, вынуждая Ханму наклониться — и он с улыбкой наклоняется, позволяя Кисаки впиться в его губы. Кисаки не нежничает — кусает с силой, грубо толкается языком в рот, и Шуджи с удовольствием принимает правила этой небольшой игры — подается ближе, нависая над Кисаки, перехватывает инициативу, почти вылизывая его рот (а ведь мог бы самого Кисаки, но, ах, чёртово совещание). Кисаки намекающе толкается бедрами вверх, и Ханма понимает намек, сжимая член в ладони. У Кисаки маленький член — он помещается в ладонь Шуджи целиком. Ханма кончиками пальцев ласкает чувствительное местечко под яйцами, срывая с губ Кисаки тихий стон, и обхватывает член кольцом. Сдвигает крайнюю плоть, слегка царапает уздечку — Кисаки натягивает галстук так, что перед глазами на секунду темнеет. Ханме охуеть как нравится. Он дрочит Кисаки быстро, побагровевшая головка то и дело мелькает в кулаке. Тихое хлюпанье и глухие стоны отлично, на вкус Шуджи, разбавляют звуки классической музыки. Кажется, сейчас это Моцарт?.. Вольфганг, мать его, Амадеевич, наверняка удавился от зависти и сжег к хуям все свои партитуры, если бы услышал стоны Кисаки, блять, Тетты — тщательно подавляемые, хриплые, и такие жадные, что сдохнуть можно. А вот хуй ему, Моцарту, Ханма успел первым, а он свое не отдает. Кисаки стонет так крышесносно, что это в сотни раз лучше любой симфонии. — Такой красивый… такой нуждающийся… — бормочет Ханма хрипло между поцелуями, кусая с силой губы Кисаки — пусть он будет брюзжать после, что у него губы распухли, насрать — это будет потом, а не сейчас. — Я бы тебя взял пальцами прямо здесь, на сиденье машины, на глазах у всех, но ты же уже хочешь кончить, правда, Киса? Кисаки стонет, бессильно царапая пальцами шелковую ткань галстука. — Не смей… Мне костюм испортить… — все же выскуливает он, жмуря повлажневшие глаза. Ханма восхищенно ухмыляется — то, как Кисаки всё еще пытается командовать и что-то контролировать, пока раздвигает перед ним ноги, заводит его каждый ебаный раз. Кисаки, блять, Тетта. Ебаное (им) произведение искусства. Ханма обожает его за то, что с ним никогда не будет скучно. — Как прикажешь, Киса, — Ханма развязно мажет языком по губам Кисаки, приоткрывшимся в тихом стоне, и наклоняется, вынуждая Тетту выпустить из цепких пальцев свой галстук. На то, чтобы спустить с узких бедер брюки и белье уходит несколько секунд, и Ханма, оскалившись, тут же берет член в рот. Сверху раздается громкий стон — Кисаки дрожит под его языком, запускает пальцы в волосы Ханмы, приводя его творческий беспорядок на голове в абсолютнейший бардак. Позабытая сигарета выпадает из-за уха, скатываясь на пол — Кисаки, мстительный мелочный ублюдок, топчет ее каблуком. Стоны срываются с губ Кисаки один за другим — он захлебывается ими, кусает губы, изо всех сил пытаясь сдерживаться, пока Ханма втягивает щеки, вылизывая языком член Кисаки — от ствола до головки. Ему в кайф абсолютно, как дрожит Кисаки, как сжимает его волосы до боли, как скулит. Откуда-то сзади слышится раздраженный звук гудка — кажется, им нужно двигаться, но дела до этого нет ни одному из них. Как и до того, что их наверняка слышно, и до того, что окно Ханмы всё ещё приоткрыто — в их же интересах не смотреть, Ханма без раздумий убьёт любого, кто увидит вот такого Кисаки. Он принадлежит только ему, и похуй, что сам Тетта думает по этому поводу. Кисаки не хватает надолго — он кончает в рот Ханмы, сжав до боли его волосы в кулаке — и тот, как послушный, очень послушный подчиненный, проглатывает всё, что может дать ему Кисаки. Когда он, сыто облизываясь, отстраняется, на губах его довольная ухмылка — и капелька спермы в уголке губ. Вот такой Кисаки — разрумянившийся, с криво сидящими на переносице очками, с обмякшим членом, торчащим из ширинки дорогущих штанов — его любимая картина. Любовался бы и любовался. Жалко, за фотку Кисаки его ебнет чем потяжелее. Мысли Ханмы прерывает очередной истеричный гудок — он бросает равнодушный взгляд в лобовое стекло и понимает, что машины сдвинулись, лишь их ряд застрял из-за них. И тихо фыркает. Как же похуй. В окно высовывается средний палец, когда Ханма всё же трогается, проезжая каких-то жалких полтора метра. Кисаки на соседнем сидении наконец начинает шевелиться. Открывает бардачок в поисках салфеток, дышит расслабленно и спокойно. Что ж, в какой-то степени Ханма добился, чего хотел — снял с раздраженного босса напряжение. Шуджи шарит по карманам в поисках пачки сигарет, и, вытащив одну, всё же зажигает её от прикуривателя, затягиваясь. А потом, ухмыльнувшись погано, переключает магнитолу на плебейское радио. Ведь целью его, в сущности, было не расслабить Кисаки, а побесить его самому. Чтобы Кисаки не заскучал.