Разлучник

***

У Чанбина отношения с Минхо. Сынмин узнает об этом случайно, не нарочно подслушивает, как они ругаются, и чувствует себя странно. То, что до этого казалось просто привязанностью к любимому хену, внезапно обретает вполне конкретные черты. Сынмин всегда вздрагивал, едва дышал и не мог перестать улыбаться рядом с Чанбином. Его всегда хотелось потрогать, обнять, быть им обнятым, сказать ему что-нибудь дерзкое, забавное, — чтобы обратить на себе внимание и получить либо улыбку в ответ, либо шлепок по заднице. Раньше Сынмин думал, что это просто банальная разросшаяся привязанность, но когда он узнает, что Чанбин спит с другим парнем, то внезапно понимает истинную природу своей привязанности. В конце концов, он терпеть не может, когда его трогают другие. Он позволял это только прилипчивому тактильному Феликсу и никогда не отталкивал Чонина. Но они друзья. А вот с Чанбином все совершенно иначе. Сынмин ревнует и завидует Минхо. Ему требуется несколько месяцев, чтобы разобраться в себе и понять, что он хочет быть на его месте, что он хочет быть рядом с Чанбином, что он хочет быть тем, кого Чанбин вечером уводит в свой номер, несмотря на шипение и тычки. Минхо часто делает вид, что ничего не происходит, предпочитает зависать с Джисоном или другими и всячески мотает Чанбину нервы. Когда Сынмин перестает пялиться исключительно на Чанбина и начинает следить за ними обоими, становится видно, что их отношения хоть и давние, хорошими и радостными назвать нельзя. Сынмин не знает, в чем дело и почему их отношения такие. Есть ли там какой-то конфликт или они просто не могут ужиться друг с другом. В моменты их откровенных ссор он робко подходит к Чанбину, тычется носом в шею и пытается урвать немного внимания, а еще подарить утешение, которого Чанбин от своего парня явно недополучает. Он не виноват, что Минхо идиот и упускает такого парня. Сынмин справедливо полагает, что если бы Минхо Чанбина действительно любил, то был бы с ним рядом и скандалы не устраивал. Сынмин на самом деле не знает, кто является инициатором всех конфликтов, но ему плевать. Для него Чанбин самый лучший, самый понимающий и самый заботливый. Он говорит это Чанбину, лежа у него на коленях, когда они ждут начала предзаписи, и Чанбин вздрагивает от его слов, а потом мягко гладит по голове, грустно улыбаясь. — Ты не заслуживаешь, чтобы тебе разбивали сердце, — говорит Сынмин, словно становится не способен затолкать собственные слова поглубже в глотку. — Ты достоин того, кто будет тебя любить, — говорит Сынмин, приподнимаясь и равняясь с Чанбином лицами. — Ты потрясающий, Бин, — его пальцы дрожат, и он видит изумление в чужих глазах, но шум и выкрики позади заставляют Сынмина всего лишь обнять Чанбина, утыкаясь носом в шею. Так привычно. Чанбин обнимает его в ответ и ничего не говорит, но потом смотрит остро, изучающе. А потом встает и быстро уходит, сославшись на какие-то дела. Сынмин думает, что он все понял, но разговор продолжать не стал, буквально сбежал, и от этого становится только горше. А потом Чанбин мирится с Минхо, и Сынмин застает их вместе обжимающимися в студии. Это больно, так больно, что Сынмин уходит в себя на долгие недели, а потом пьяный плачется Феликсу и Хенджину о своей нелегкой судьбе. Он признается им в своих чувствах, рыдает о том, что он никому не нужен, что, по сравнению с Минхо, он бледная тень, и он младше, не такой интересный и красивый. Наутро Сынмин чувствует опустошение и тошноту, вспоминает все, что наговорил своим одногодкам, и предчувствует скорый пиздец. Он выползает из комнаты, принимает душ и идет на кухню, когда в коридоре его ловит Чонин. — Они поссорились, — тихо говорит он, схватив Сынмина за предплечье, — Минхо отказался идти с Чанбином на какой-то концерт, на который тот едва достал билеты. Криков вчера тут было, я думал, к нам соседи прибегут. — Тебе Ликс разболтал? — хрипит Сынмин, а Чонин кивает и отворачивается. — Поступай, как знаешь, просто помни… Чонин замолкает, глубоко вздыхает, и Сынмин уже думает, что он скажет что-то презрительное и уничижительное, но тот вдруг поворачивает к нему голову и его взгляд смягчается. — Помни, что Чанбин-хен очень хотел на этот концерт. Судя по разговору, он хотел порвать билеты, но вряд ли он это сделал. Думаю, у тебя еще есть время все исправить. — Тебе Ликс вообще все рассказал, да? — Сынмин чувствует стыд перед Чонином, потому что, в отличие от Феликса, да и Хенджина, Чонин явно такое поведение и подобные предпочтения не одобряет. Но тот вздыхает, кивает и вдруг с кривой улыбкой похлопывает его по плечу. — Феликс сказал, что сломает мне что-то важное, если я посмею над тобой издеваться. Но я и не собирался. Я такое не одобряю, но… как будто всем будет лучше, если это будешь ты. Рядом с тобой он выглядит таким довольным. Эта фраза, сказанная Чонином, возможно, что-то меняет в Сынмине. Раньше он завидовал, злился молча и не смел лезть в открытую, лишь изредка приваливаясь к Чанбину и украдкой получая объятия и ласку. И то, что он буквально чуть не поцеловал Чанбина, было скорее исключением, сиюминутным порывом, который Сынмин совершенно не обдумал. Но теперь все будет по-другому. Сынмин возвращается в комнату, берет телефон и звонит Чанбину. Он говорит тихо и спокойно, спрашивает, как дела, а потом внезапно, прямо посреди рассказа Чанбина про то, что они на прошлой неделе с Ханом заказывали в кафе, говорит, что очень хочет пойти с ним на концерт. Чанбин замолкает и молчит довольно долго. Сынмин дает ему время понять и осознать, что о конфликте знают не только они с Минхо. А потом снова говорит, что был бы счастлив присоединиться к Чанбину, что для него это было бы лучшим способом провести вечер, потому что Чанбин имеет право отдохнуть и насладиться любимыми исполнителями, и что он заслуживает провести этот вечер не один в комнате, а повеселиться с тем, кто действительно готов быть рядом с ним. Чанбин молчит, и в трубке тишина, будто он вовсе не дышит, но мгновения проходят одно за другим, и он тихо выдыхает: — Я заеду за тобой. Сынмин не знает, как описать степень своего самодовольства. Он рыскает по квартире, собираясь и прихорашиваясь, отмахивается от Минхо, любопытствующего, куда это он собрался. Минхо скоро сам все узнает. И он узнает, потому что Чанбин поднимается в их квартиру, заходит в коридор, опирается на косяк двери и прокручивая ключи в руке, спрашивает в никуда: — Готов? Минхо орет, что они это сто раз обсуждали и что Чанбин глухой болван, не считающийся с его мнением, как вдруг замолкает на полуслове, когда Сынмин аккуратно обходит его и становится между ним и Чанбином, оставляя его за спиной, отрезанным, словно оставленным за бортом. — Готов, — как можно более томно выдыхает Сынмин, — поедем на твоей машине? Или лучше такси? Можем ведь потом в какой-нибудь ресторанчик зайти, выпить соджу. — Знаю я тебя, опять потащишь меня в бар за пивом, — смеется Чанбин. Сынмин разглядывает его, видит торчащий из-под куртки ворот рубашки, подходит ближе и вдыхает запах дорогого яркого парфюма. Волосы Чанбина выпрямлены и уложены, что означает, что он просил помощи Хенджина и действительно готовился к этому выходу. Сынмину очень хочется посмотреть на лицо Минхо прямо сейчас, но он этого не делает, держит спину прямо и не обращает на него внимание. А Чанбин вытаскивает из кармана телефон и внезапно подает ему локоть. — Пошли, по лестнице спустимся, как раз такси успею заказать. Так и быть, веду тебя сегодня развлекаться по полной. Сынмин восторженно восклицает и подбегает к нему вприпрыжку, обувается за три секунды и выпихивает Чанбина из квартиры. Он не должен передумать, а Минхо не должен успеть сказать ни слова, чтобы их остановить.

***

Сынмин висит на Чанбине на репетициях, подходит вплотную на концертах и касается рук, живота, плеч, заглядывает в глаза и томно шепчет разное на ухо. Он знает, что переходит грань дружеских прикосновений, знает, что вторгается в личное пространство и смотрит дольше, чем положено и говорит на тон ниже, чем обычно. Он знает, что его флирт очевидный, неприкрытый и наверняка очень сильно заметный. Он это знает, но все равно продолжает лезть. И Чанбин реагирует на него, взрывается, хватает за руки, прижимает к себе и что-то выговаривает. В такие моменты Сынмин не слышит слов, только довольно сопит, ощущая чужую близость. Он не отстает от Чанбина ни на секунду, умоляет Джисона передать все его записи Чанбину, приходит к нему в студию, зовет с собой на обеды и ужины, вечером раз в пару дней обязательно зовет прогуляться перед сном, а на длинных выходных приглашает съездить к себе домой. Чанбин часто отказывается, сначала прямо говоря, что у него есть планы с Минхо, потом просто отнекивается, говоря, что занят, а потом соглашается. С каждым разом все чаще и чаще. Сынмин знает, что, когда Чанбин уходит гулять с ним, дома Минхо мечется как дикий зверь и ругается вслух, пытаясь дозвониться до Чанбина. В такие дни Чанбин всегда отключает телефон, чтобы бесконечные звонки не мешали им наслаждаться тишиной, умиротворением, тихими разговорами и друг другом. Минхо все еще не знает, с кем Чанбин проводит свободное время, задвигая его на второй план, и пока никак не может связать занятость Чанбина и отсутствие Сынмина дома воедино. Пока нет. Сынмин теперь в целом старается находиться вне дома как можно больше, чтобы не попадаться Минхо под руку. За несколько месяцев он успевает выучить привычное расписание Минхо и Чанбина и вырвать последнего из лап первого как раз в самые удобные дни для того, чтобы побыть вдвоем и оставить Минхо ни с чем. Минхо злится и, как правило, на следующий день изничтожает Чанбина на танцевальных практиках. А потом, спустя несколько долгих месяцев, до него доходит. Он хватает Сынмина за руку и уводит в какой-то закуток и шипит от ярости. Сынмин хмыкает и смотрит прямо ему в глаза. Было время, когда он боялся и считал, что недостоин внимания Чанбина, но сейчас он точно знает, что Чанбину не нужен такой человек, как Минхо. Вспыльчивый, язвительный и не способный вовремя заткнуться и пойти на уступки. Они оба с Чанбином слишком темпераментные и, возможно, проблема исключительно в этом и, если бы они учились слышать друг друга, то все у них было бы в порядке. Но Сынмин уже который месяц занимается только тем, что делает так, чтобы Чанбин больше не слышал Минхо. — Еще раз к нему подойдешь, очень сильно пожалеешь обо всей своей жизни. В гневе Минхо выглядит угрожающе красивым, но Сынмин только фыркает. — Конечно, я к нему пойду, еще как подойду. Пока ты занимаешься тем, что орешь и находишь повод быть недовольным буквально всем, он проводит со мной время, делится переживаниями, рассказывает обо всем. Ты-то давно спрашивал, как у него дела? — Это не твое, блять, дело! — Да нет, скоро это станет не твоим делом. Сынмин отпихивает обалдевшего Минхо от себя, качает головой и спокойно уходит. Он возвращается в зал танцевальных практик и по привычке валится к Чанбину под бок. — Я видел, как Минхо тебя утащил, в чем дело? — спрашивает Чанбин, хмурясь. — Как обычно, одни претензии, — легко отвечает Сынмин, изворачиваясь заглядывая ему в глаза, — ничего нового. — Ты в порядке? Сынмин пожимает плечами и поджимает губы, а Чанбин тихо ругается себе под нос. И нет ничего слаще, чем слышать потом, как Чанбин после репетиции хватает Минхо и выговаривает ему быть помягче с остальными. Быть помягче с Сынмином. Сынмин слышит это, закидывает рюкзак на плечо и медленно покидает зал. Уже в дверях он останавливается, чтобы посмотреть на опять ругающуюся парочку. Минхо переводит взгляд с Чанбина и встречается взглядом с Сынмином. Сынмин видит там панику и непонимание и ухмыляется. Для него игры закончились.

***

Перед красной дорожкой холодно, и они подпрыгивают на месте, ожидая отмашки, чтобы наконец пройтись, сделать фото и вернуться в тепло. Минхо толкает Сынмина раз за разом, пытаясь отогнать подальше, в самый конец очереди, но, когда ассистент машет им рукой, Сынмин выбегает вперед, хватает Чанбина за руку и тянет на выход первыми. Они идут по красной дорожке вместе, переплетая пальцы, и Чанбин фыркает и шепчет Сынмину на ухо, что он пабо. Сынмин довольно улыбается и трется носом о его плечо, а потом поднимает их сцепленные руки и показывает фанатам и репортерам. Он предвкушает десятки снимков этого момента, а видео собирается пересматривать ближайшую вечность. Они заходят в помещение первыми, и Сынмин дрожит, буквально дрожит от эмоций, от адреналина и чувства гордости за себя и свою выходку, а Чанбин думает, что он замерз, поэтому бережено берет уже обе его ладони в свои руки, подносит к лицу и выдыхает теплый воздух, желая его согреть. В такой позе их застают другие участники. В такой позе их застает Минхо. В его взгляде злоба и ненависть, до него только сейчас действительно начало доходить, что все серьезно, что, возможно, все не кончится для него хорошо. Он проходит мимо и задевает Сынмина плечом, а тот максимально расслабляется, позволяя удару снести его с места, отступает назад, громко охает и трет ушибленное плечо. — Ты умом тронулся? — тут же взрывается Чанбин, — возьми себя в руки и перестань быть такой скотиной, Минхо. Хочешь поговорить, говори со мной, зачем ты задеваешь других? Вся группа смотрит на них, и Минхо тяжело вздыхает, разворачивается и уходит, а Чанбин ругается себе под нос и подходит ближе, тихо шепча: — Прости, пожалуйста. Ты ведь знаешь, что мы… тебе столько незаслуженно достается. Сынмин только хмыкает, смотрит на Чанбина и ждет, пока тот тоже поднимет голову и заглянет ему в глаза. — Ты достоен большего, Бин, — говорит Сынмин, даже не думая скрываться и юлить, — ты достоен того, кто будет тебя любить. Я ведь уже говорил это. Чанбин вздрагивает, видимо вспоминая тот самый разговор и то, чем он чуть не закончился. — И я вовсе не шучу, — тихо роняет Сынмин, а потом отходит, отворачивается и тоже уходит, желая дать Чанбину пространство и время для размышлений.

***

Это начинает казаться привычным и правильным. Они стоят на краю сцены и шепчутся, переглядываются, стреляя друг в друга глазами, ведут себя показательно игриво, прилипчиво друг с другом. Это им одобрили в сценарии. Никто не просил их лезть друг другу в лицо, обнимать друг друга за шею и шептать на ушко всякие шуточки, а потом хихикать, расцепляться и толкаться. Никто не говорил Сынмину Чанбина раздевать, а Чанбину заламывать его руку и страстно притягивать к себе. — Ты такая заноза в заднице, Ким Сынмин, — рычит несдержанно Чанбина, отводя в сторону его микрофон, а Сынмин хохочет, а потом намерено нежно проводит пальцами по тыльной стороне ладони Чанбина. И Чанбин улыбается ему. Качает головой, улыбается и закусывает губу, явно демонстрируя свое удовольствие от ситуации. Перед партией Чанбина Сынмин приобнимет его, тихо шепчет на ухо: — Go, Чанбин, go! Ты порвешь этот зал, потому что ты лучший. Чанбин кидает на него острый взгляд и благодарно шлепает по заднице, трясет головой и улыбается. И его партия выходит такой мощной и горячей, что Сынмин тоже орет в микрофон, не в силах себя сдержать. Сынмин чувствует возбуждение, чувствует, как в крови плещется адреналин, и ноты потом выходят такими яркими и чистыми, что он искренне впервые за долгое время остается довольным собой. Особенно он становится доволен, когда слышит «нам не о чем разговаривать», брошенное Чанбином в лицо робко трогающего его рукой Минхо. Чанбин уходит, так и не став слушать, а Сынмин оказывается прижат к стене в мужском туалете стадиона, на котором они выступают. — Я тебе предупреждал?! Я говорил, что убью тебя? — Он позволяет мне все это! — выплевывает ему в лицо Сынмин, — ты тоже прекрасно это видишь. Каждый раз он ведется на меня, и ты это знаешь. Ты можешь сколько угодно меня толкать, оскорблять и отмахиваться. Я буду улыбаться и смотреть на тебя круглыми глазами, и никто не будет понимать, почему ты так дерьмово себя ведешь. — Ты пожалеешь об этом, ты думаешь я правда ничего не сделаю? — Минхо смотрит с прищуром, но Сынмин видит, что он удивлен отпору, что он ожидал страха и криков, а не ответной атаки. — Ты ничего мне не сможешь сделать, не сможешь остановить. Все это прекратить может только Чанбин. Только захочет ли он? — Идиот, — вдруг фыркает Минхо, — я не замечал, но полагаю, что ты кружишь вокруг него довольно долго. Сколько? Пару месяцев или пару лет? У нас не все гладко, но он все еще со мной. И мы трахаемся, знаешь ли. Никогда не прекращали. — Верно, — Сынмин чувствует тошноту, но справляется со своим лицом, — верно. Он трахает тебя по привычке, не зная, что бывает по-другому. Но все это прекратится, как только он впервые попробует меня. Как только он узнает, что значит быть любимым. Вот тогда он забудет и тебя, и твой злоебучий характер, так что если ты хочешь получить немного его внимания — дерзай, тебе осталось недолго. Минхо сжимает руку на его горле, и Сынмин хрипит и смеется. — Или что? Больше он тебя видеть не хочет? Спорим, сегодня я останусь в его номере? Там как раз важный матч будет, ты все равно нихрена в этом не смыслишь, ему с тобой футбол смотреть просто неинтересно. Минхо плюет ему в лицо и уходит, а Сынмин смеется ему вслед. Это неприятно, но не смертельно. Он умывается, раздумывая над тем, что был недостаточно впечатляющ, раз Минхо его не ударил. Ударил бы — можно было бы смело идти к Чанбину с грустным лицом и испуганными вздохами. Но сейчас придется действовать хитрее. Сынмин с интересом разглядывает красные отметины на своей шее и, закусив губу, раздумывает, сколько ему надо времени, чтобы они не успели сойти, а он успел совершить все задуманное. Он выжидает еще несколько минут, дожидаясь пока следы пальцев нальются кровью, сильно трет глаза, а потом быстрым шагом идет в гримерку. Он залетает внутрь, не обращая ни на кого внимания, не отвлекаясь и не отвечая тем, кто к нему обращается, и хватает одну из своих толстовок, надевает ее и кутается в ворот, будто прячась. Он ни с кем не говорит, а когда приходит время делать фотки после концерта, намеренно прячется за всеми, натягивая ворот еще выше. Он улыбается и машет одной рукой, но держит толстовку у горла, а потом старается уйти подальше первым. Он разыгрывает эту маленькую партию, расставляет сети и ждет, когда его добыча непременно в них окажется. И, конечно же, Чанбин замечает его мельтешение, конечно же, обращает внимание и на слишком быстро натягиваемую одежду, и на странное поведение во время фото, и на попытку сбежать. Чанбин никогда не оставляет его одного, никогда не игнорирует его проблемы и такой перфоманс просто не мог быть им не замечен. Чанбин идет следом и рычит: — Покажи. Сынмин позволяет ему дернуть ткань, обнажая небольшие, не слишком яркие следы. Он отворачивается, специально изгибая шею, и напрягается, чтобы проступила вена. Чанбин тяжело дышит, еще пока не от возбуждения, лишь от злости, но Сынмин надеется, что однажды он сменит одну эмоцию на другую. А пока… — Кто это сделал? — Ты знаешь, кто, — тихо отвечает Сынмин, — и, если он заметит, что ты ушел со мной, будет только хуже. — Боже, это ненормально! — орет вдруг Чанбин, отходя в сторону и впиваясь пальцами себе в волосы, — что он тебе сделал? — Ничего, просто поговорил. Мне жаль, Бин, но его требования, адресованные мне, мною не могут быть исполнены. Это я ему и сказал. А он разозлился только сильнее. — О чем ты? — в голосе Чанбина усталость и тоска. Сынмин вдруг думает о том, что, возможно, Чанбин любит Минхо. Что поступать так, возможно, не слишком честно и хорошо. Сынмин думает об этом ровно три секунды, а потом понимает, что ему плевать на все. Единственное, что его интересует — это Чанбин. Улыбающийся, щурящийся от удовольствия, громко орущий в микрофон и потом благодарно похлопывающий его по плечу. Счастливый Чанбин. Такой, каким он рядом с ним большую часть времени и бывает. И этот Чанбин будет принадлежать ему рано или поздно. — О том, что, если ты захочешь отстраниться от меня, я ничего не смогу с этим поделать. Но сам я не собираюсь отходить от тебя ни на шаг. Чанбин кидает на него косой взгляд и вздыхает. — Надо лед приложить. Синяки ведь останутся, а у нас интервью послезавтра. Чанбин качает головой, слегка закатывает глаза и ведет Сынмина за собой к медперсоналу. Он врет, что сам слишком сильно сжал пальцы, когда они баловались, и ему верят, выдают Сынмину компресс со льдом и рассасывающую синяки мазь. — Если хочешь, можешь остаться у меня ночевать, — предлагает Чанбин, и Сынмин вздрагивает и таращится на него удивленно, — не хочу, чтобы ты гонял в голове случившееся, переживал и не спал до утра. А так со мной тебе будет всяко веселее и лучше. Может, Хенджин еще зайдет, поиграем во что-нибудь. Сынмин соглашается, и Чанбин трепет его по волосам, шепча тихое «прости, это все моя вина». А на следующее утро они вместе под ручку идут по аэропорту и машут репортерам. Они провели время вместе в отеле, заказали курочку и полночи смотрели футбол, а потом летели в самолете и слушали музыку в одних наушниках, которые выпросили у Хенджина. Сынмин ничего не знает о том правильно ли он поступает или нет, но он сам предложил Чанбину сделать выбор — избегать его или быть рядом, и ответ Чанбина очень красноречиво смотрится красными потухшими глазами на лице Минхо в этот день.

***

— Они опять поругались, — тихо роняет Чонин, и Сынмин кивает ему, похлопывая по плечу. Он провел несколько дней дома и не знал, какая обстановка в общаге, а по сообщениям Чанбина было понять сложно. Хотя они созванивались довольно часто. Может, это и есть причина очередного разлада? Сынмин довольно фыркает, потирая ладони. Если так, то это просто прекрасно. Все, что ему нужно — это встретить Чанбина искренней улыбкой и добрыми словами. Он приходит на репетицию, находит Чанбина, обвивает его руками, висит на нем и просто говорит, что скучал и что его родители спрашивали о нем, а еще ждали в гости, поэтому в следующий раз им непременно надо поехать вместе. И Чанбин смущенно фыркает и выглядит таким радостным, что у Сынмина что-то дергает внутри. Минхо проходит мимо, уже привычно задевая его, но Сынмин даже не обращает на это внимание. Какая ему разница, если в перерыве между танцами Чанбин сам зовет его сходить вниз за кофе?

***

Сынмин приходит в общагу Чанбина, открывает дверь своим ключом и разувается, радостно напевая себе под нос. Сегодня во время урока японского с репетитором он рисовал в дневнике щеночков, а потом составлял план, куда можно сходить с Чанбином и чем его можно порадовать или удивить. Сынмин довольно улыбается, вспоминая три исписанных страницы в дневнике, отмечая про себя, что это лучшее, что он туда записывал за последние пару лет. Время, которое он проведет с Чанбином. С первого по двадцать пятый пункт и далее до самой старости. Сынмин сопит от удовольствия, поднимает с пола рюкзак и натыкается на Джисона. — Сегодня не лучшее время, — покачивая головой, сообщает тот, — хен сегодня… лучше не ходи к нему. — Что-то случилось? Сынмин чувствует, что его начинает подташнивать. Он сразу догадывается, о чем может идти речь, и старается держать лицо непроницаемым, потому что его одновременно разрывают два чувства — злость из-за того, что Чанбин страдает и неописуемый восторг, что этот кошмар, вероятно, наконец-то закончился. Хан отводит взгляд и облизывает губы, явно подбирая слова. Отношения Чанбина и Минхо все же были по большему счету тайной. Феликс, Хенджин и Чонин узнали об этом от Сынмина, а он сам узнал случайно, подслушав скандал. Но до этого никто ни о чем не знал, и сейчас Джисон, видимо полагая, что Сынмин находится в неведении относительно романа внутри группы, раздумывает, как бы прикрыть друга, чтобы такая подробность его личной жизни не стала достоянием общественности. — Ну… Чанбин-хен просто поругался с Минхо. Понимаешь, они… — Я знаю, — резко отвечает Сынмин, делая шаг вперед, — насколько все плохо? Джисон изображает руками взвыв и беззвучно говорит: «бам!». Сынмин обходит его и, не слушая возражений, бросается к комнате Чанбина. Он обнаруживает его лежащим на кровати лицом в подушку. В комнате стоит такая тишина, что кажется, будто Чанбин и вовсе не дышит. Сынмин думает, что он плачет, делает пару шагов вперед, задевает какой-то провод, и Чанбин дергается и поднимает голову на шум. Смотрит с прищуром и гневом. И глаза его злые и сухие. — Я пришел тебя развлечь, — тут же теряется Сынмин, запинаясь и начиная тараторить, — я не знал, что ты… вы… — Мы расстались, — Чанбин будто выплевывает слова, смотрит все еще остро, зло, а потом кривится, трясет головой так, что кудрявая челка падает на глаза, и снова утыкается лицом в подушку. Для Сынмина очевидно, что это конец их разговора. И он знает, что сейчас лучше всего остаться, побыть рядом, попытаться отвлечь или разговорить, чтобы помочь Чанбину выплеснуть свои эмоции, пережить боль, опустошить голову. Но Сынмин переминается с ноги на ногу, ищет подходящие слова и совершенно не может их найти. Когда он представлял, что Чанбин бросит Минхо, он думал, что это будет триумфальный день. Что он сам будет рядом с Чанбином, и они будут улыбаться друг другу и вместе сделают первый шаг в их совместное будущее. Уже долгое время Сынмин представлял, что именно он сам станет причиной их разрыва. В общем-то, скорее всего, в какой-то мере он и стал этой причиной. Но внезапно он понимает, что Минхо постарался для этого намного больше. И теперь Чанбин думает о Минхо, а не о нем. Сынмин понимает, что сегодня здесь для него ничего нет. Он порывисто подходит к письменному столу Чанбина, хватает какой-то листок и пишет на нем свой номер. — Вдруг ты разобьешь телефон, удалишь или заблочишь буквально всех, — хрипит Сынмин не своим голосом, — но, если станет совсем плохо — мой номер на листочке на столе. В этом нет подвоха, Чанбин, просто… Сынмин разворачивается и уже хочет уйти, но Чанбин тихо просит: — Останься, пожалуйста. Сынмин вздрагивает и поворачивается к Чанбину. Тот тоже переворачивается на бок, сжимается в позу эмбриона и смотрит на Сынмина с тоской. Сынмину кажется, что он ожидает отказа. Будто бы до этого всегда получал отказ, когда в момент слабости просил помощи и участия. — Давай будем делать все, что ты захочешь? Как ты хочешь провести вечер? — Сынмин сбрасывает рюкзак на пол и забирается к Чанбину в кровать, ложась лицом к нему и обнимает его, как может, стараясь поделиться своим теплом. И Чанбин льнет к нему, безостановочно шепчет «спасибо», обвивается вокруг, прижимается так крепко, будто ему необходимо чувствовать чужое живое тепло, чтобы заземлиться, чтобы точно знать, что он кому-то нужен. Сынмин гладит его по волосам, путаясь пальцами в кудряшках, и тихо мычит, напевая недавно услышанный где-то мотив. Он не знает, помогает ли Чанбину или раздражает его, но, судя по тому, что тот не дергается и ничего не говорит против, Сынмин продолжает свою тихую ласку, надеясь убаюкать Чанбина и позволить ему хоть немного расслабиться. А потом Сынмин понимает, что Чанбин плачет. Сначала явно пытаясь сдерживаться, глушить звуки, но Сынмин гладит его по голове, прижимает к себе, и Чанбин утыкается ему в шею и действительно плачет, вздрагивая и комкая в руках ткань толстовки Сынмина. А потом из него вырываются слова. — Столько боли, столько обещаний, столько злых слов. Столько времени в попытках что-то выяснить и разобраться. Ради чего все это? Я так устал, я чувствую себя вымотанным, пустым. — Может это и не так плохо, — осторожно говорит в ответ Сынмин, — что ты чувствуешь себя пустым, а не разбитым. Пустоту всегда можно заполнить чем-то еще. Новыми эмоциями, новыми людьми, новыми местами. Едой, в конце концов. Чанбин хихикает, всхлипывая. — А ты обычно в таких ситуациях заполняешь себя кимчи? — Соджу и Феликсом, вообще-то. Когда мне плохо, я пью с ним или просто в его присутствии. Он обнимается лучше всех. Становится легче, правда. — Не знаю, правильно ли это… чувствую себя так, будто я должен лежать и страдать, а не быть счастливым в чьих-то объятия, даже если они всего лишь утешающие. Как будто я не заслуживаю. Как будто неправильно в такой момент быть хоть немножко… — Быть счастливым? Правильно, Чанбин. Идти к людям, с которыми хорошо, испытывать радостные эмоции и чувствовать светлые хорошие чувства — это правильно. Ты не обязан страдать в одиночку в темноте, даже если тебе действительно больно. Пустота исчезнет, если ты заполнишь ее драгоценными воспоминаниями и любимыми людьми. Я тысячу раз говорил, что ты достоин этого. — Я не могу. Может быть, все дело в том, что я все-таки разбит, а не пуст? Сынмин смотрит на его темную макушку, поджимает губы и старается сжать Чанбина в своих объятиях сильнее. — Разбитые вещи тоже можно собрать по частям. Как в том музее в Японии, помнишь? Разбитая посуда выглядела еще красивее, золотые жилки на керамике смотрелись так, будто в них вдохнули огонь и по ним потекла новая жизнь, склеивая разбитое заново, воссоединяя части и давая им новый шанс. Всегда нужно помнить, что наши потери хоть и оставляют на нас отпечаток, но это не значит, что они нас уродуют. Что бы ни случилось — ты сможешь это пережить. И в конце этой истории ты будешь еще красивее. Для того, кто захочет тебя любить, для того, кто будет принимать твою любовь как дар. — Сынмин… — Чанбин гладит его по руке и переплетает их пальцы, — спасибо тебе. — Не за что. Я вообще ничего толком не сделал, чтобы помочь тебе, — неловко смеется Сынмин, внутренне вопя от того, как тепло становится от этого простого жеста Чанбина, — только болтаю. — За это и спасибо. Твой щенячий голос меня успокаивает. — Тогда я сегодня вообще не заткнусь. Но поскольку темы для разговоров быстро иссякнут, скоро я просто начну тебе правила бейсбола объяснять. А потом перейду к двадцати тысячам способов распевки и звукоизвлечения. — Мне нравится, когда ты со мной… — Чанбин запинается, шумно сглатывает, прокашливается и неловко продолжает, — говоришь. — А мне нравишь… Нравится с тобой говорить. Сынмин понимает, что сейчас не время. Что он просто должен быть поддержкой Чанбину, должен сделать все, чтобы тому было комфортно, и грузить его сейчас своими чувствами совершенно неправильно. — Может, прокатимся? — Чанбин поднимается на руках и смотрит на Сынмина печально, но улыбчиво, — сходим в какой-нибудь супердорогой ресторан. Превысим скорость. — Попадем в неприятности, — сварливо продолжает Сынмин, но живо слезает с постели, — пойдем, конечно, сегодня все для тебя. Я плачу. — Нет. — Да и не спорь, хен. Побудь капризным, требовательным, а я побуду покладистым и готовым на все ради тебя. Разве именно этого тебе не хватало? Чтобы тебя слышали? Чанбин молча кивает, вздыхает, а потом усмехается. — Ты такой послушный и милый, когда утешаешь. Так и хочется рядом с тобой быть дамой в беде. А то, когда у меня все в порядке… — Я абсолютно такой же, просто еще и щипаю тебя. Сынмин показывает ему язык и потом, хихикая, уворачивается от летящей в него подушки.

***

— Ты ведь не боишься высоты? — спрашивает вдруг Чанбин, он выжимает газ, и у Сынмина от скорости слегка закладывает уши, а пульс бьется где-то в горле. Сейчас он рад, что они едут в машине, а не на мотоцикле. Он качает головой, и Чанбин кивает, и на ближайшем перекрестке разворачивается, и везет их к одной из виднеющихся впереди высоток. Сынмин не знает, о чем он договаривается с администратором, но понимает, что Чанбина здесь знают. Они поднимаются на последний этаж, на самую крышу, ночью, одни, и у Сынмина захватывает дух и от высоты, и ветра, по ощущениям просто сдувающего с ног. Он видит ограждение и заинтересованно идет вперед, опирается руками на перила и смотрит вниз. — Бин, ты в порядке? Ты нормально себя здесь чувствуешь? — Сынмин обеспокоенно оборачивается назад и, хмурясь, видит, как Чанбин прикрывает лицо руками и отходит в сторону. Сынмин понимает, что ему нужно побыть если не одному, то хотя бы наедине со своими мыслями. Сынмин вновь поворачивается вперед, но смотрит теперь не вниз, а запрокидывает голову и пытается разглядеть звездное небо. Световой шум достаточно сильный, чтобы можно было увидеть лишь редкие яркие звезды, но здесь все равно все кажется иначе. Будто бы ближе к звездам. Сынмин глубоко вдыхает кажущийся чистым ночной воздух и поворачивает голову, подставляя лицо под порывы ветра. Ему кажется, что прохладный воздух ласкает его кожу, будто холодные пальцы живого человека, и он забывается, наслаждаясь этими странными ласками. А потом вздрагивает, когда Чанбин подходит к нему сзади и обнимает, утыкаясь лицом между лопаток. — Тебе, должно быть, страшно, — говорит Сынмин, и его слова тонут в ночи и потоке ветра. Чанбин оставляет одну руку у него на животе, а вторую поднимает и трепет волосы, то зарываясь в них пальцами, то нежно поглаживая. Чанбин жмется к нему, будто выпрашивает внимание, дрожит, будто его сейчас прогонят. На самом деле, скорее всего он просто ищет тепла, а еще боится высоты, но Сынмину становится вдруг так обидно за него. Чем он в конце концов заслужил это? Ему настолько плохо, что его тянет на сорок восьмой этаж, во тьму и холод, бродить по крыше и позволять своим мыслям и эмоциям сжирать себя заживо. Что он такого сделал, что он сейчас здесь, а не в теплой постели с его любимым человеком? Любил ли вообще Чанбина этот самый человек? И Сынмин вдруг очень четко понимает свою дальнейшую линию поведения. Он разворачивается и толкает Чанбина назад, теснит через всю крышу, пока не прижимает собой к стене рядом с выходом и не обнимает крепко-крепко, делясь теплом и поддержкой. Он принял решение. Минхо поступает плохо, и Чанбину от этого больно. Сынмин поступит еще хуже, но Чанбина это исцелит.

***

Сынмин неловко идет к кабинке звукозаписи, угловато дергается и держится за ребра. Он хрипит и не может взять нужную ноту, не может успокоиться, расслабиться и даже вокальные упражнения ему не помогают. Он знает, что срывает запись и ему действительно очень жаль. Ровно до того момента, пока Чанбин не вытаскивает его из кабинки за руку, не уводит подальше и не заталкивает в какой-то закоулок. — Что у тебя случилось? — серьезно спрашивает Чанбин, а Сынмин молча приподнимает свитер, демонстрируя синяки на ребрах и животе. — Твою мать, ну какая же скотина! — орет Чанбин, отшатываясь и прикрывая глаза. Сынмин беззвучно усмехается, пока Чанбин не видит его лицо. * — Бей. — Ты уверен? — Феликс смотрит на него с таким выражением лица, что Сынмин почти готов поверить, что план идиотский. С другой стороны, Чонин валяется на его кровати с телефоном и не говорит, что они сошли с ума, так что можно пока что быть спокойным. Если уж Чонин их ссаными тряпками не погнал и Чану не сдал, то они еще пока что находятся в рамках адекватности. — Абсолютно. Бей, Ликс. — Будет больно. — Знаю, в этом и смысл. От удара из груди выходит весь воздух и Сынмин задыхается, отшатывается назад и хватается за ушибленное место. Феликс бьет точно и больно, и он спокоен, но жилка на лбу пульсирует, явно выдавая его неодобрение. — Жесть, — комментирует Чонин, — так Чанбин-хен и в полицию может побежать. Ты об этом не думал? — Единственное, куда он должен после этого побежать, это в мою постель, таков план, — хрипит Сынмин, и Чонин корчится и закрывается телефоном, — бей еще. * — Я убью его, просто пойду и задушу сейчас своими руками. Это просто нельзя уже объяснить ничем, он перешел все границы, он… — Плевать на него, — тихо говорит Сынмин, ловит Чанбина и берет его лицо в своих руки. — Что значит, плевать?! Он избил тебя, — голос Чанбина теряется и последние слова он буквально шепчет. — Это неважно, ничто не важно так, как причина, по которой он это сделал. Я не хочу, чтобы ты шел к нему, ругался или выговаривал. Не хочу, Бин, потому что он кругом прав, он прав, понимаешь? Теплые большие ладони касаются его боков, аккуратно поглаживая. — Но тебе ведь больно, — голос Чанбина — вот где настоящая боль. — Да, но не из-за синяков. Мне больно оттого, что ты все еще с ним. Твои мысли, твоя душа — ты весь еще в нем. Сынмин наклоняется и целует Чанбина, легонько, трепетно касаясь его губ и не может перестать шептать. Все, что он не сказал Чанбину, когда они жались друг к другу на крыше той высотки, все, что Сынмин замолчал в себе, когда узнал, что они расстались, все слова, которые Сынмин проглотил, когда Чанбин, несмело подрагивая, коснулся его губ на прощание, когда в тот вечер привез домой. — Он не заслуживал тебя, он тебя разрушал, все ваши отношения были одной сплошной низкосортной драмой, Бин, и ты это знаешь. Когда вы в последний раз просто сидели рядом, грели ладони друг друга и просто говорили? — Пожалуйста, не надо, — пальцы впиваются в талию так сильно, что Сынмин охает от боли, но терпит, потому Чанбин сам тянется за поцелуем, прикусывает его губы, едва сдерживает стоны. — Давно он тебя вот так целовал? Давно касался просто так, не только для того, чтобы снять напряжение? Скажи мне правду — давно? И Чанбин теснит его к стене и прижимает к ней, как до этого прижимал Минхо, но сейчас Сынмин стонет от восторга и поддается чужим жадным рукам. — Я люблю тебя, Бин. — Что же ты со мной творишь, Сынмин? — стонет Чанбин, видимо, наконец давая себе волю. — Только не ходи к нему выяснять отношения, Бин, умоляю тебя, не надо. Пообещай мне, что ничего ему не скажешь, что не будешь ругаться и меня защищать. Пообещай, Бин. Сынмину нужно это обещание, потому что он знает, что если Чанбин даст слово, то он его сдержит. При любом раскладе. Но если нет, если сейчас Чанбин упрется рогом и пойдет скандалить с Минхо, то обман Сынмина раскроется так быстро, что он даже «прости» сказать не успеет. Но Чанбин стонет, сжимает кулаки, витиевато матерится и внезапно шепчет: — Я обещаю. Но и ты пообещай, что больше не подойдешь к нему, когда вы будете одни. Знай, что мое обещание разовое, — увижу на тебе хоть одну новую царапину, он пожалеет вообще обо всем на свете. Сынмин задыхается и кивает быстро-быстро, будто боясь спугнуть Чанбина. А тот целует его и спустя столько времени это ощущается чем-то необыкновенным. Сынмину кажется, что все эти долгие месяцы именно у него были отношения с Чанбином, но вот ласки и секс тот почему-то дарил другому. Это нечестно, что они столько говорили о детстве, о взрослении, о чувствах, о творчестве, о мечтах и будущих планах на жизнь, а потом под Чанбином оказывался Минхо, а не он. Сынмину мало, слишком мало, ему нужен весь Чанбин, полностью, до конца, и даже такими сомнительными методами он готов окончательно вырвать его из этих отношений и увести за собой.

***

С этого момента, с этого дня получать внимание Чанбина становится в разы проще. Теперь он звонит сам, спрашивает, как дела и зовет куда-нибудь вместе провести время. Он скидывает куски песен, предлагая Сынмину подумать над текстом, если он хотел бы что-то совместное, а еще наконец доверяет Сынмину свои гайды. Он не отходит от Сынмина на совместных репетициях, зорко следя, чтобы Минхо больше не мог подойти, что-то сказать или прикоснуться. Чанбин защищает его. Эта мысль сбивает с толку, хоть и вызывает некоторую степень восторга. Но Сынмин все равно не совсем понимает, как изменились отношения между ними, пока Чанбин не ловит его на выходе из студии и не целует. Сам. — Что ты делаешь? — спрашивает Сынмин, а Чанбин качает головой, хмурится и лезет вперед, целуя снова и снова. И Сынмин сдается его рукам, не желая выяснять причину такой тактильности, целует в ответ, зарываясь руками в волосы, позволяет дотащить себя до дивана и на него же уронить. — Бин, — все же приходится выдохнуть Сынмину, — мне все очень нравится, я очень этого хочу, но меня водитель ждет. Некрасиво будет, если я опоздаю к репетитору по вокалу. Чанбин отрывается от него и смотрит в глаза голодно. — Прости, пожалуйста, — Сынмин касается пальцами его лица, а потом проводит большим по губам, — я очень сильно этого хочу, но в студии вот так на бегу… нет, я понимаю, что у тебя, возможно, просто на меня нет времени, но… — Придешь ко мне? — тут же спрашивает Чанбин, и Сынмин удивленно на него таращится. — В смысле…? — Да, приходи. Если хочешь, можем сначала сходить куда-нибудь. Или потом сходить. Если тебе так будет комфортнее. Сынмин кивает и улыбается, чувствуя, как теплеет в животе и как хочется схватить телефон и сказать репетитору, что он сегодня не приедет. Он целует Чанбина напоследок, потираясь об него всем телом, заставляя того глухо застонать и сжать пальцы на своей талии почти до боли. — Потерпи, — со смехом шепчет Сынмин, прикусывая его ухо и проводя языком по круглой сережке, — потерпишь ведь, да? Сынмин знает, что надо уйти, чтобы это продолжилось дальше. Понимает, что Чанбин должен остаться наедине со своими желаниями и проявить инициативу еще раз. Одного раза мало, недостаточно. Один быстрый перепих в студии ничего не значит. А вот свидание, четкий план и расписанный по минутам день — совсем другое, и Сынмин должен вытерпеть и взять себя в руки, чтобы такой день в его жизни наступил. — Твой телефон звонит, Сынмин-а, — Чанбин все же отрывается от него и на всякий случай отходит в другой конец студии, — иди уже, а то я… вообще не хочу тебя отпускать, если честно. Сынмин улыбается, собирает выпавшие из рюкзака вещи, неловко поправляет твердый член в трениках, смущается и под веселое фырканье Чанбина выметается из студии. Он успевает спуститься на два этажа и сталкивается нос к носу с Минхо. И судя по чужому цепкому взгляду, Сынмин понимает — Минхо все замечает. Взъерошенные растрепанные волосы, опухшие губы, неловкую походку и очередную попытку поправить штаны, плохо скрывающие так не желающий опадать стояк. — Что? Выгнали тебя, даже не захотев слушать про твои сопли? — ехидно тянет Минхо, а Сынмин, не успев придумать ничего лучше, ляпает: — Ты еще успеешь. — Куда? — Минхо хмурится и смотрит явно удивленно, а Сынмин сглатывает и пытается выглядеть уверенно. — Разглядеть, как Чанбин стирает сперму с дивана в студии, — Сынмин пожимает плечами и скалится, — можешь еще в ведре покопаться и презервативы найти. Знаешь, нам было так мало друг друга, что я не успел кончить под ним, как снова стал твердым. И он точно такой же. Едва выпустил меня из своих рук. И мы бы продолжили, но меня водитель ждет, я на вокал опаздываю. Телефон и правда звонит прямо в этот момент, и Минхо срывается с места и несется наверх, перепрыгивая через ступеньки. Сынмин стоит на месте и раздумывает, что ему делать. Он никогда в жизни не пропускал вокал. Но сейчас ему кажется, что он просто обязан пойти следом и узнать, что будет дальше. Минхо может поступить умно. Может проявить ласку, надавить на жалость или, наоборот, попросить жалости и ласки для себя. Сынмин знает, как Чанбин отреагирует на обвинения, но что, если Минхо наконец перестанет ошибаться за раз за разом, как делал все это время, и сможет заинтересовать Чанбина своей покладистостью? Сынмин понимает, что должен быть рядом, чтобы это предотвратить. Он бежит следом, поднимается на два этажа вверх, подходит к дверям студии и слышит вопли. Сердце заходится в груди радостной дрожью, потому что ничему жизнь Минхо не учит. Ровно за три минуты он сумел разозлить Чанбина до бешенства. — Как ты можешь верить этой мелкой пакости?! — орет Минхо не своим голосом, — все, что выходит из его рта — ложь с первого до последнего слова. — А все, что выходит из твоего — обвинения и претензии. Я не хочу ничего знать, Минхо, и слушать тебя не планирую. Он меня любит, и в его любовь я верю. В твою, прости конечно, уже давно нет. — Да как ты не понимаешь… — Проваливай! — гаркает вдруг Чанбин с такой злобой, что Сынмин вздрагивает и делает шаг назад, — скажи ему спасибо, что он взял с меня обещание не лезть. Потому что за то, что ты с ним сделал, одних разговоров мало, я был готов в клочья тебя разорвать. — Ничего я ему не делал! — верещит Минхо, — да я пальцем его не тронул! — Как ты можешь быть таким лжецом, а? Ты постоянно обвиняешь его во вранье, а сам… глядя мне прямо в глаза… уходи, Минхо, — разочарование в голосе Чанбина можно нарезать порционно. — Чанбин, просто послушай… — Тогда уйду я. Сынмин едва успевает отпрыгнуть и спрятаться за кадкой с огромным цветком, когда Чанбин стремительно выходит из студии и бегом спускается по лестнице. Сынмин выглядывает из своего укрытия и видит застывшего посреди студии Минхо с совершенно безумными глазами. Телефон Сынмина пиликает, оповещая о сообщении. Надеюсь, ты не опоздал, и менеджер-хен тебя не отругал. Порази учителя своим голосом, Сынмин-а. Чанбин ставит в конце сообщения смайлики с щенком, и Сынмин чуть в голос не скулит от того, как это мило и трогательно. Чанбин пишет ему, чтобы заземлиться, чтобы найти точку опоры и успокоиться, потому что с ним Чанбин чувствует себя хорошо. Сынмин едва давит в себе восторженный писк. — Сидел под дверью и подслушивал, да? — в тоне Минхо, который, в отличие от Чанбина, его конечно же заметил, нет ни одной доброй нотки. Совершенно ничего хорошего этот тон Сынмину не предвещает. Сынмин выползает из-за цветка, а Минхо внезапно срывается с места и надвигается на него. Он еще успевает схватить Сынмина за ворот футболки и притянуть к себе, когда Сынмин нажимает кнопку вызова и прикладывает телефон к уху. Сейчас Минхо так близко, что они оба слышат, как Чанбин отвечает буквально с первого гудка. — Сынмин-а? Что случилось? — Я не поехал на урок, — хрипло выдает Сынмин, чувствуя, как пульс отчаянно бьется в горле от близости Минхо и гнева, плещущегося в его глазах, — в последний момент его отменили, так что я свободен. — Может, выпьем кофе? — тут же предлагает Чанбин, а Минхо поджимает губы и разжимает пальцы, глядя на Сынмина зло и болезненно. — Давай, только не из автомата, а дойдем до соседнего кафе, ладно? Я угощаю. Сынмин шустро отступает от Минхо, пользуясь тем, что его выпустили из захвата и улыбается, когда слышит в телефоне: — Конечно, щеночек. Я подожду тебя внизу. — Что ты сказал ему? — спрашивает Минхо тихо, — ты ведь что-то сказал, да? Он так зол, впервые так яростен. Что ты ему сказал, Сынмин? В голосе Минхо отчаяние напополам с истерикой, и Сынмин готов поклясться, что вообще не видел его таким никогда. Очередная внезапная мысль о том, что, возможно, Минхо и правда любит Чанбина, приходит ему в голову. Но он как обычно гонит ее прочь. — Если бы для вас двоих еще что-то было бы возможно, ты смог бы спросить сам. И он бы ответил. А так… неважно, что я ему сказал, ты сам виноват во всем. Сам до этого довел. И вы расстались до этого. Я не знаю, какая твоя причина, чтобы вести себя так, как ты вел себя в этих отношениях. Может быть, она значимая и адекватная, а может, тебе просто нравится нездоровая атмосфера и вечные крики, я не знаю. Но это твоя вина, Минхо, и не надо на меня кидаться, пытаясь что-то выяснить. Ты сделаешь только хуже. Если он сейчас заметит на мне хоть один след, он убьет тебя. Если я не спущусь через пять минут — прибежит разбираться, в чем дело. Куда ни глянь, ты везде в проигрыше, так что просто дай мне пройти. — Ничего еще не кончено, — Минхо сжимает зубы, но действительно отходит назад, освобождая Сынмину дорогу. Он явно боится того, что Чанбин увидит их вместе и того, что он может об этом подумать. — Думаешь? — равнодушно бросает Сынмин, проходя мимо, — желаю удачи. Полагаю, что в данной ситуации тебе поможет только чудо.

***

— Что ж ты со мной делаешь, Сынмин? Они даже поговорить не успели. Сынмин только пришел, разулся, и тут же был схвачен Чанбином и утащен в его комнату. И сейчас Чанбин сжимает Сынмина, навалившись сверху, просовывает руку под спиной и давит, и Сынмин хрипит, едва дышит, но позволяет. Чанбин целует его шею, присасывается к уху, гладит по бедрам. Он хаотичный, впивается руками до боли, но его поцелуи такие нежные, такие влажные и весь он аж рычит от своего желания. Сынмин выгибается, чтобы потереться об него и почувствовать его возбуждение. Чанбин твердый, Сынмин чувствует это бедром и улыбается в поцелуй. Он приготовил для Чанбина несколько сюрпризов, в глубине души все-таки рассчитывая на такой исход событий. Они успели сходить на свидание, посмотрели фильм в кинотеатре, поели корейской еды, даже прогулялись впервые за долгое время, а потом взбудораженные вернулись в общагу и наткнулись на Чана с Феликсом, яростно спорящих в гостиной про какую-то игру. Сынмин мечтал, чтобы их свидание закончилось как-нибудь иначе, желательно голышом и с членом Чанбина в его заднице, но оззи бро вцепились в них мертвой хваткой, так что пришлось сначала играть с ними, потом кушать, а потом под прицельным взглядом Чана вместе с Феликсом уехать в свою общагу. В этот раз все должно быть по-другому. Чанбин в это время расстегивает на нем олимпийку и обнаруживает, что под ней нет футболки. Он сжимает грудь пальцами, задевает соски, а потом наклоняется и целует их, облизывая и слегка посасывая. А Сынмин стонет, прикрывает лицо руками от смущения и такого внимания к себе, но все равно не может не думать о том, когда же придет Минхо. Он высмотрел у Чанбина пароль от телефона и тайком отправил Минхо сообщение, чтобы тот сегодня пришел, потому что у Чанбина якобы к нему серьезный разговор. Никакого разговора естественно нет, и Чанбин вообще ни о каком Минхо в данный конкретный момент не думает. Именно это, по расчетам Сынмина, Минхо и должен узреть. Сынмин стонет от поцелуев и касаний, зарывается пальцами в чужие непослушные кудри и прижимает ближе, поощряя медленные слегка болезненные укусы, а сам с удовольствием размышляет в какой именно момент Минхо застигает их вместе и что конкретно он может увидеть. Чанбин отрывается от него, лизнув в последний раз твердый, припухший сосок, встает и стягивает с себя штаны. Сынмин видит, как топорщатся его боксеры, обозначая крепкий стояк, вытягивает ногу и гладит его стопой по промежности. Чанбин рычит и замирает, позволяя Сынмину ногой массировать его член через белье, а потом наклоняется и стягивает треники с Сынмина. — Ух ты, — фыркает Чанбин и облизывается, — это все для меня, верно? Сынмин смущенно сводит ноги. Он переживал на этот счет и не был уверен, не перебор ли это. В конце концов, перегнуть палку и заставить Чанбина ржать и икать от смеха, это не то, чего бы он хотел. Но при этом… Сынмин сам с трудом глотает слюну, касаясь шелковой ткани. Ему это нравится. Он никогда даже думать ни о чем подобном не думал, а когда планировал этот вечер, сразу решил, что надо приготовить Чанбину сюрприз, который его поразит. — Тебе нравится? — тягуче выдыхает он, а потом разводит ноги в стороны. На нем розовые кружевные стринги, и он ожидает какой угодно реакции, но точно не того, что Чанбин со стоном склонится над ним и уткнется носом в лобок. — Черт возьми, Сынмин. Мне жаль, если тебе самому это не нравится, и ты надел это исключительно для меня. Потому что я в восторге. Это очень красиво, ты выглядишь потрясающе. Сынмин смущенно пищит и хочет прикрыться. Он снова ощущает глупость своего выбора, и искренняя реакция Чанбина наоборот выгоняет его в краску и панику. Он очень сильно рисковал, нацепив на себя женское белье. Очень сильно. А Чанбин будто безмолвно понимает его чувства. — Не прячься, покажи мне. Чанбин раздвигает его ноги в стороны, рассматривает то, как твердый член оттягивает кружевную ткань, приподнимает ноги, хватая под бедрами и глазеет на то, как яички вываливаются из ткани. Чанбин матерится вслух, что вообще для него не характерно, отпускает ноги Сынмина и наваливается на него снова. Он накрывает Сынмина собой, целует и кусает, сжимает пальцы на широко разведенных бедрах и потирается крепким твердым членом. Касание свозь пару слоев ткани чувствуется одновременно и смазанным, и каким-то совершенно восхитительно-извращенным. Полоска стрингов впивается Сынмину между ягодиц и потирается о дырочку, а от активных движений Чанбина это ощущение только усиливается. Сынмин мычит, отчаянно краснеет, пытаясь изогнуться и подставиться под чужую страсть как можно сильнее. Сынмин обвивает шею Чанбина руками и тихо стонет, прижимаясь, шепчет мольбу о том, чтобы Чанбин его коснулся, а потом вдруг видит. Чужое отчаяние в дверном проеме — Ты невероятный, — низко мурчит Чанбин, — совершенный. Сынмин всхлипывает и прикрывает глаза. Он знал, что так будет, знал, что бесконечные конфликты и выяснения отношений не приведут ни к чему хорошему, знал, что однажды они с Чанбином окажутся в одной постели, а Минхо за ее пределами. Знал. Но сейчас осознание происходящего сводит его с ума. Минхо стоит в дверях с перекошенным от боли и ужаса лицом, молчит, хватает ртом воздух и наверняка просто задыхается от захлестывающих его эмоций. От осознания, что это и правда происходит. — Пожалуйста, Бин, — стонет Сынмин, кидая последний взгляд в коридор. Больше он туда смотреть не будет, ему неинтересно, как долго их тайный наблюдатель продержится и не сбежит. Чанбин снова встает, стягивает с себя боксеры, подцепляет стринги Сынмина, и слегка порастягивав их, томно тянет их вниз. — В следующий раз я уделю этому больше внимания, ладно? — тихо спрашивает Чанбин, а Сынмин едва не скулит от этого вопроса-обещания. Он задыхается, когда Чанбин сначала седлает его бедра, а потом ползет вниз. Сынмин думает, что он хочет ему отсосать, но Чанбин просит закинуть ноги ему на плечи, приподнимает таз Сынмина и касается промежности языком. Он игнорирует член, мягко посасывает яички и ведет влажную дорожку ниже. Он вылизывает сжимающуюся дырочку, мурчит и постанывает, а Сынмин хрипит и не может нормально дышать. Все приятные ощущения отходят на второй план, уступая место шоку от того, что Чанбин буквально трахает его языком. Это точно не то, на что он рассчитывал. Это больше, чем самые смелые мечты. Чанбин зарывается носом между его ягодиц, растягивает края и пытается их прикусить, пытается протолкнуться языком дальше, и Сынмин просто не может этого выносить. — Прошу тебя, Бин. Я хочу почувствовать тебя внутри. И Чанбин отпускает его, берет бутылку со смазкой, выливает на пальцы и касается отверстия, размазывая влагу, а потом проникает внутрь. Он перемещается выше, чтобы снова поцеловать, и Сынмин обхватывает его руками и ногами, буквально цепляется и прячет стоны в поцелуях, когда сильные пальцы растягивают его, готовя к большему. Сынмин постарался и сам, но это ощущение совершенно иное, стыдное и возбуждающее. Это Чанбин. Чанбин растягивает его для себя. Сынмин не может в это поверить, но отчаянно вцепляется в чужие плечи и бормочет слова о любви, не в силах удержать их в себе. Чанбин и так прекрасно знает о его чувствах. А Сынмину не стыдно обнажаться перед ним во всех смыслах. Член внутри ощущается странно волнующе, Сынмин распахивает глаза, когда чувствует, как головка растягивает вход, как в него проникает все больше плоти, заполняя собой, и Сынмин сжимается с непривычки, а Чанбин глухо стонет и мягко поглаживает его по щеке. — Расслабься, Сынмин-а, будет легче. Тебе надо привыкнуть. Сынмин краснеет от его любовного заботливого тона и быстро кивает, отводя глаза и пытаясь дышать открытым ртом. Чанбин скользит в него, тесно прижимается и замирает, и Сынмин обхватывает его и руками, и ногами, утыкается в стык шеи и плеча и тихо протяжно мычит, пытаясь прийти в себя. Чанбин просовывает между ними руку и мягко поглаживает член Сынмина, и внимательно следит за реакцией. Сынмин удивлен. Он думал, что Чанбин набросится на него, не сможет сдержаться, будет порывистым и страстным, но он спокойно ждет, пока Сынмину станет достаточно комфортно, чтобы они смогли продолжить. Он мягко дрочит его член, и Сынмин выдыхает, действительно расслабляется и начинает самостоятельно ерзать, пытаясь получить стимуляцию и понять, как ему больше нравится. — Я могу начать двигаться? Сынмин закусывает губу и кивает, а потом умирает от медленных глубоких толчков. Чанбин дает ему почувствовать себя, выходит полностью, дразнит головкой вход, толкается и заполняет собой до конца, а потом снова покидает его, заставляя Сынмина скулить и дергаться. Это похоже на пытки, а не на секс, и Сынмин не понимает, как оно должно быть, пока Чанбин, усмехаясь, не шепчет ему тихо: — Ты должен привыкнуть. Потом будет иначе, но сейчас… просто попробуй насладиться этим первым разом. И Сынмин прикрывает глаза, кладет свою руку на руку Чанбина у себя на члене, задает темп и пытается запомнить каждую искорку удовольствия, простреливающую тело от плавных неспешных движений Чанбина. Тот добавляет смазки несколько раз, так что она начинает хлюпать, течь по бедрам, и Сынмин чувствует себя влажным, и каким-то потрясающе распутным, когда Чанбин начинает двигаться быстрее, а звуки шлепков влажной кожи раздаются так звонко и пошло, что Сынмин жмурится, стонет и весь выгибается под Чанбином. Это непривычно, странно, но так хорошо, что Сынмин растворяется в ощущениях, кайфует от заполненности и начинает подрагивать от таких правильных ласк на члене. — Я совсем скоро, — предупреждает он Чанбина, смущаясь, а тот наклоняется и целует его, и вот тогда Сынмин совершенно теряет связь с реальностью, изливаясь в чужой кулак и сжимая Чанбина в себе так сильно, что тот хрипло стонет и хихикает, прося пощадить его. Чанбин толкается еще пару раз, заставляя Сынмина ойкнуть, а потом выходит, и быстро дрочит себе, забрызгивая живот и грудь Сынмина спермой. Он валится рядом, довольно облизывается и прикрывает глаза, поглаживая Сынмина по бедру.

***

— Ты уйдешь? — спрашивает Сынмин, все еще тяжело дыша и поглядывая на Чанбина искоса. — Куда? Или от кого? — невесело фыркает Чанбин и тянется к телефону, оставленному им на краю кровати, но Сынмин вырывает его из рук и отшвыривает в сторону. Чанбин смотрит на него удивленно, будто впервые увидел. А Сынмин знает, что нельзя позволять Чанбину прочитать тираду Минхо с отзывом на только что увиденное представление. Только не сейчас. — Ты можешь уйти, я не стану биться в истерике, обхватывать тебя за ногу и ползти следом. Ты волен делать все, что хочешь, но я просто прошу, честно глядя мне в глаза, не отвлекаясь на все остальное, сказать мне — ты уйдешь? В глазах Чанбина все еще боль и тоска, они все еще там, эти разъедающие душу эмоции, но вот он моргает и внезапно в глубине его глаз остается только усталость. — Куда я пойду? Комната-то моя, — он неловко фыркает и улыбается, будто ждет одобрения шутки. Сынмин не готов уступить ни пяди. — Просто скажи, что хотел бы изредка меня трахать. Я ведь не откажусь, если ты об этом переживаешь, но я хочу, чтобы ты честно мне это сказал — «Сынмин, ты для меня способ снять напряжение, пока мой парень пилит мой и без того заебанный мозг». — Нет, — слишком резко выдает Чанбин, а потом тушуется, — нет, не будет этого. Не хочу участвовать в цирке имени себя. И использовать тебя не хочу уж тем более. Нет. — Тогда мне уйти? Чанбин молчит и глядит перед собой некоторое время. Сынмин не торопит его и терпеливо ждет. А когда видит, как лицо Чанбина мрачнеет, набрасывается на него, валит на кровать и целует. Чанбин хочет что-то сказать, хочет что-то объяснить, но Сынмин не дает ему, все целует и целует, пока губы не немеют и не приходится отстраниться. — Просто хочу запомнить, каково это, — задыхаясь, шепчет он, — целовать человека, которого действительно любишь. Просто дай мне пару минут, подари эти прекрасные воспоминания. Теплая рука ложится ему на затылок и прижимает к себе, заставляя пискнуть и уткнуться в крепкую упругую грудь. — Я не хочу тебя отпускать, — тянет Чанбин медленно, будто бы с трудом продираясь через собственные эмоции, — и ты прав, это надо было заканчивать. Для нас обоих там не осталось ничего хорошего, ничего светлого и радостного. Мы хоть и расстались, но все равно цеплялись за тени давно погасших чувств, не могли уступить друг другу и не готовы друг друга отпустить. Но и счастливыми мы друг друга не делали уже давно. И ты знаешь… Чанбин вздрагивает всем телом, а потом Сынмин чувствует легкое касания своей макушки. Чанбин целует его невесомо, а потом трется носом вдыхая запах шампуня. — Я ведь был счастлив последнее время. И мне было легче, проще уступать, не срываться в конфликты, слушать. И я понял, что все дело в тебе. Я был счастлив с тобой, и я исцелялся, смеялся, много разговаривал и получал поддержку, все это — с тобой, а потом бросал тебя и шел к нему. Но счастлив ведь я был с тобой. Это было чертовски несправедливо. — Если ты так сильно его любишь… — Нет. И я больше не хочу его любить, Сынмин. Нет во мне больше ни огня, ни страсти, ни желания. И для любви там больше места нет. И то, что, между нами сейчас случилось… я не хочу, чтобы это было просто так. Твои чувства, они такие сильные, такие… Чанбин качает головой, будто не находя слов, будто он впервые в жизни не знает, что сказать, как именно выразить свою мысль. — То, что живет в твоем сердце словно прорастает во мне. Ты касаешься меня, даришь тепло, даришь внимание, присутствие, близость и будто бы заражаешь этим. Не в дурном смысле, а как будто… это похоже на исцеление. Сынмин дергается, пытается вырваться, извернуться, чтобы подняться на руках и заглянуть Чанбину в глаза. — Я не требую от тебя ничего. В конце концов, тебе нужно будет время прийти в себя. Я не хочу, чтобы ты считал себя должным прыгать из одной постели сразу в другую. Я говорю лишь о своих чувствах, и не смею требовать от тебя взаимности. Чанбин фыркает и снова прижимает его к себе. — Не ври, щенок, ты мечтаешь об этом. — Мечтаю да. Но я не могу поступать хреново. С кем угодно, но не с тобой. Я хочу с тобой отношений, равных и честных, и я готов ждать столько, сколько потребуется. — Тогда подождешь, пока я поговорю с ним, ладно? Последний раз. Я должен рассказать о тебе, чтобы наш разрыв не казался ему паузой, временной мерой. Нам все-таки надо будет поговорить. Еще раз. А в конце недели — пойдем на реку Хан? Будем смотреть на воду, молчать, а потом будем целоваться в каких-нибудь кустах. — Опасный план, Со Чанбин, — фыркает Сынмин, полностью игнорируя первую часть предложения, — наш роман закончится весьма быстро, как только в сеть сольют наши фотки из кустов. — Но ты ведь дашь мне время? — осторожно спрашивает Чанбин, и Сынмин кивает, мягко ему улыбаясь, а потом устраивается на его груди и сладко вздыхает. Он готов дать Чанбину все время мира. Он готов ждать его сколько угодно. Он не собирается упрекать, торопить или чего-то требовать. Он хочет подарить свою любовь и с благодарностью и чистым сердцем будет ждать, когда Чанбин будет готов подарить взамен свою. А Чанбин еще не знает, что Минхо откажется с ним разговаривать, заблокирует номер и попросит Чана перенести все записи от Чанбина к нему лично или к Джисону. Чанбин еще не знает, что Минхо перестанет разговаривать с ними обоими и наотрез откажется хоть кому-либо объяснять причину своего поведения. Чанбин еще не знает, что такое поведение Минхо разозлит его до крайности и он будет кричать и называть его обиженным ребенком, не способным на нормальные разговоры. Чанбин еще не знает, что через пару минут Сынмин возьмет его телефон и сотрет сообщение, которое писал Минхо с просьбой прийти. Чанбин не знает и никогда не узнает, как именно Сынмин добился того, что он оказался здесь в его постели у него под боком. Чанбин никогда этого не узнает, а Минхо, ослепленный яростью, слишком гордый, никогда не расскажет. Сынмин тоже еще этого не знает, но он улыбается своим мыслям, целует гладкую горячую кожу и тихо шепчет: — Я люблю тебя, Чанбин. Что бы не произошло, как бы тебе не было трудно, просто знай, что я люблю тебя. И я всегда буду рядом и всегда помогу. Ты всегда можешь на меня рассчитывать, хорошо?

***