Du bist nicht hier

Веки непозволительно быстро смыкаются. Темнота заполняет всё собой, а дыхание замедляется. Грудная клетка вздымается еле-еле, пока сознание безвозвратно покидает его. Каменеет тело. Гул жужжащей техники впервые убаюкивает. Лололошка чувствует, как ветер тормошит волосы, порывы воздуха заполняют лёгкие и в блаженстве расплывается улыбка. Ускользающее тепло под головой заставляет прижаться сильнее, обвивая чужие колени. Чувствует, как нерасторопные пальцы перебирают прядки — скользят средь длинных фаланг. Скулит сердце. В груди настойчиво тянет. Хмурятся брови. Губы тянутся тонкой полоской. Гудит внутри существо. Эграсса бормочет едва уловимо, мурлыкая себе под нос. Вслушаешься — различишь любовные строчки. Ласкающие и трепетные. Эльфы хорошо поют. Ему кажется, что слёзы повсюду: вот, стекают неспеша по щекам, разбиваясь о молочную кожу коленных чашечек, вот, ползут по горлу, комом ухая вниз. Капельки выталкивают из желудочков, затекая в предсердия. Перекачивается боль почти физическая, бьющая ключом. Скамья скрипит под чужим копошением. Лололошка ворочается, пытаясь прижаться к теплу. Ближе. Залезть под перину, кутаясь с головой. — Ло, ты что, плачешь? — щебечет Эграссель, отрывая от себя бренное тело. Проворны тонкие руки, что поднимают и разворачивают его голову к себе. Глаза в глаза. Тогда Ло кажется, что в мягкой зелени напротив он тонет безвозвратно и бесповоротно. Друг обнимает его лицо ладонями. Убирает солёные дорожки подушечками больших пальцев. Лололошка думает, что всегда был тут. Точно купался в море цветов, самых редких, заботливо выращенных Эграссой. Нашёл место под солнцем, греясь и плавясь. Точно сжимал тонкое запястье, ведя за собой по коридору юности. Губы тушатся в безысходности, когда находят родные: идеально гладкие, тонкие. Невинные. Лололошка целует напористо и жадно, оставляя их отпечаток на себе. Глазами и губами запечатлеть, хотя бы частичку. Хотя бы его. Эграссель улыбается, отвечая неспешно и играючи — обыденно. На душе скребётся чувство. Светлое и хрупкое, что разобьёшь — расколешь себя пополам. От тебя осталось стекло, стёртое в порошок. Так и собирай, клей, слагай — всё равно не воротишь назад. А ты такой же, как был. Во сне, как в прошлом: изящный, милый. Милый, когда же всё пошло не так? Жар вторит безумию, когда они бодаются лбами. Ладони беспорядочно гуляют по спине, то поглаживая, то сжимая. Эграсса глядит внимательно, читая его как открытую книгу. В нос ударяют нотки фиалки. Лололошка замечает, как хитро вплетают цветок в тонкую косичку. Она легонько колыхается у виска. Море цветов разливается пёстрыми красками. Стихают волны тоски. Морская пена давно растворилась в его теплоте. — Когда ты уже скажешь Вальдхару, что меня нет? — его голос — точные ножи — режет глубоко. Кромсает. Эграсса смотрит сквозь. Тепла как и не бывало. Реальность заполнит собой всё, пробиваясь даже сюда. Как только Лололошка открывает рот, образ напротив исчезает, оставив пустоту. Бесследно ускользает их место. Сочная трава останется там, как и солнце. Навечно. Сон тянет последние секунды, прежде чем Лололошка проснётся с комом поперёк горла. Когда Вальдхар узнает суровую реальность, оба осядут в смятении. Эграсселя нет. Он — оставшаяся в нирване капля света. Живущий в счастливых воспоминаниях призрак. Там – навсегда.