eyes on me

      готье, кажется, сходит с ума: руки непозволительно сильно дрожат, плечи напряжены до неприятного зуда в костях, а в горле першит и тянет.       пальцы люмьера, сидящего за его спиной, ощущаются как бабочки – они порхают над ним, еле-еле касаясь кожи – растегивая рубашку и стягивая ту с плеч, а после переходя на пояс брюк, расстегивая ремень, – но каждым прикосновением добавляя все больше и больше дров в костер.       а гедеон так и притягивает взгляд.       готье честно, искренне, не понимает, что чувствовать и думать: гедеон так близко-близко – стоит напротив кровати – протяни он ладонь и уже коснется его живота, – возвышается над ним, сложив руки за спиной.       а готье знает: на запястьях у гедеона его же, готье, галстук, заботливо повязанный люмьером.       готье кажется, что это издевательство – заставлять гедеона смотреть, как люмьер его раздевает, целует, касается, но запрещать ему говорить, отводить взгляд и касаться.       но готье, честно сказать, нравится.       гедеон дышит так тяжело-тяжело – кажется, что еще немного – и его нужно будет увозить в больницу, – но смотрит, будто боится оторвать взгляд. и слушает внимательно. каждое слово впитывает, будто оно – великое знание, недоступное для других. как и зрелище перед ним.       а готье под касаниями люмьера выгибается, всем его "приказам" следует и так приятно дрожит-тает-упивается гедеоновским взглядом, так и горящим ревностью, что в животе связывается один большой узел, заставляющий напрягаться сильнее, жмуриться чаще и губы кусать усерднее.       а потом люмьер его целует: берет за подбородок, просит повернуть голову, смотрит в глаза – готье видит в них лукавые смешинки, приправленные искрами восхищения и восторга, – и касается губ. совсем аккуратно, почти невесомо, будто это и не поцелуй вовсе, а простое, случайное, даже, прикосновение рук.       а гедеон шипит, почти переходя на рык – голос звучит откуда-то из глубины, словно внутри него сидит огромное животное, которое хочет защитить свое. и у готье внутри что-то обрывается, когда он понимает, что заставило его так отреагировать.       люмьер улыбается так широко-широко, смотрит издевательски на гедеона, косится на готье – ловит взглядом его влажные губы, понимает, что гедеон смотрит туда же, внутренне облизываясь. и тихо говорит:       «можно»       и гедеон, кажется, даже рвет чужой галстук на собственных запястьях, в два шага подходит к кровати вплотную и замирает. боится. тянет руку, а та дрожит, не касается готье: будто одно движение – и он рассыпется, растает, исчезнет как мираж, оставив пустое место на постели и ехидную улыбку люмьера в тишине.       их взгляды встречаются и глаза и обоих блестят так бешено-бешено, и голос люмьера звучит в густой тишине так глухо-глухо, окутывая одеялом и пробирая до самых костей.       он одобряет.       просит гедеона коснуться, просит подойти ближе; просит сделать то, что тот давно хотел, просит защитить свое. просит сделать их принцу приятно.       и у гедеона срывает тормоза.       нет уже никаких "плохо" и "хорошо", нет "можно" и "нельзя" – только, конечно, если это не говорит готье, – есть только "хочу" и "буду".       готье успевает только вдохнуть полной грудью – кислорода, на самом деле, не хватает уже давно, – прежде чем гедеон прижмет его к кровати, подомнет себя, сожмет руками и бедрами и будет целовать-целовать-целовать, гуляя руками по коже, стараясь запомнить каждый миллиметр и впитать его – готье – в себя.       а люмьер тихо-тихо помогает гедеону.       говорит: поцелуй принца здесь, тут намного приятнее, говорит: в этом месте засос не увидят, не беспокойся, целуй, говорит: проведи по груди и ниже, сожми, укуси, приласкай; говорит: сделай нашему принцу приятно.       у готье весь воздух из легких вышибает, слетая с губ громким стоном и оставляя рот открытым, а у гедеона руки непозволительно жесткие – такие мягкие, как и подобает чистокровному, но такие резкие и твердые, что внутри от каждого, непозволительно мягкого, прикосновения что-то дрожит. и люмьер зарывается пальцами в волосы готье, аккуратно перебирает пряди, чуть потягивает и шепчет глупые приторные комплименты от которых сердце дрожит так же быстро, как бабочка крыльями хлопает и звезды новые рождаются.       и на этом контрасте готье умирает, становясь одной большой эрогенной зоной, балансируя на грани между сознательным и бессознательным и стараясь быть тише.       а голос так и срывается каждый раз, с губ слетают громкие стоны, но готье продолжает слушаться люмьера – что-то щекочет в груди от желания быть послушным, – и говорить о том, что делает гедеон – проговоривает каждое его движение вслух, срываясь на визг и заливаясь румянцем, покрывающим его тело яркими пятнами.       и готье по кровати мечется-мечется, теряясь в этих ощущениях и не понимая – где заканчивается он и начинаются они, потому что, кажется, что в этот момент – только они его мир и никого и ничего другого вокруг нет. он дышит, старается, глаза прикрывает и жмурится, воздух сквозь зубы втягивает и стонет так протяжно, что гедеон только ощутимее над ним дрожит, впитывая каждый звук, а люмьер одобрительно сжимает пряди, слегка их натягивая.       и готье теряется: доходит до точки невозврата, спотыкается на канате, кидается вниз с обрыва, встречая пропасть с улыбкой на лице и падает-падает-падает вниз с корабля с названием «здравый смысл». а ловят его заботливые руки двух сирен с светлыми волосами, пронзительными глазами и таким бешенным контрастом прикосновений, что кожа зудит под их руками.       и имена этих двух сирен так подозрительно похожи на имена люмьера и гедеона.       в ушах стоит звон, что готье кажется, будто он просто оглох и ослеп в одно мгновение, а может и умер вовсе – такое вообще может случиться? если да, то очень обидно, ведь он не увидел так много прекрасного. хотя, конечно, последние секунды его жизни были прекрасными.       — подними голову, прелесть.       у люмьера голос наполнен сладостью, а сахар от него скрепит на зубах – каждая буква в этом нелепом прозвище ощущается карамельной коркой на коже готье, которую, если честно, не хочется убирать.       а гедеон молчит и не касается его, и в голове роем пчел мысли кричат, что стоит послушаться.       и готье голову поднимает, сначала взглядом с уолдином пересекаясь – у того все еще смешинки в глазах и дымка восхищения и восторга приятно расслабляет, – а потом смотрит на гедеона.       и внутри что-то натягивается, громко бухаясь в живот и ярким фейерверком взрываясь перед глазами, когда гедеон вальяжно облизывает собственную ладонь, мягко касаясь губами середины и проводя языком по костяшкам пальцев – точно так же, как делал с готье пару минут назад.       и, если честно, кроме мягких поцелуев, приторных комплиментов и теплого смеха, уже совсем ничего не важно.