Важный разговор

      Пугод дышит рвано в моменты перерыва между кусачими поцелуями. Чужой напор и необычная резвость тревожила его ум надоедливой мыслью, которая исчезала, стоило прижаться телом к телу ещё ближе, даже если лишь на мгновенье.       Санчез прятал бесстыжие глаза, залезая холодными ладонями под форму ГНДР. Рваными движениями он расстегнул первые две пуговицы воротника, носом тыча в район шеи. Словно дикий пёс вдыхает едва уловимый запах кожи и неизвестного ему парфюма. Руки плясали адским танцем, ощупывая каждый сантиметр тела.       Внезапно чужие ладони захватывают его собственные. В одно движенье Пугод нависает над ним, выглядя крайне возмущенным. Его щеки пылают, в то время как сам Санчез собран и точно готов убежать в любой момент.       — Что с тобой случилось? Мне казалось, ты хотел поговорить о чем-то важном.       Шляпник не ослабляет хватку, почти всем телом наваливаясь на своего партнера. Скользит мутным взглядом звездной бездны по чужому лицу, заглядывая прямо в глаза.       Глаза у Санчеза красивые до безобразия, хотя они все давно потонули в грехах и хаосе. Так что безобразие - это слишком слабое слово для описания чего-то… такого. Золото этих глаз медленно сводит его с ума, проникая в саму его суть. Мерещится сладкими и томительными образами.       Взгляд Санчеза тяжелеет, словно вот-вот пропадет его любимое золото, погрязнет навсегда в муках и секретах прошлого. Ему на мгновенье кажется, что блеск солнца пропадет, уступая тьме бездны.       — …Я хотел поговорить про мое членство в ГНДР.       Слова застревают у него в горле болезненным комом. Он хочет продолжить, высказать всё, что накипело и то, что он обдумывал бессонными одинокими ночами. Но каждый звук дается ему с неимоверным трудом. Молчание давит на него, точно как и чужой встревоженный взгляд. Пугод молчит, в призыве мягко кивая головой.       — Знаешь, вся эта ситуация с Клешем, ну, Хаосом, много для меня прояснила. И тот конфликт с Секби… И уход Диамкея. Я подумал, что хочу пока побыть немного в       стороне. Знаешь, развить МИР.       Шляпник затыкает сам себя, противясь гадкому беспокойству. В слепой надежде продолжает уговаривать сам себя. Просто Санчез хочет немного отдохнуть, может, попросить помочь с проектом. И он готов, боже, готов бросить все государственные дела прямо сейчас и уйти сравнивать горы с землей.       Упомянутый уход Диамкея до сих пор отзывался в нём тупой болью, граничащей с настоящей раной. Прямо в грудь, разве что чуть-чуть ближе к сердцу. Но он встал и продолжил идти. Не пошёл уговаривать и расспрашивать, а лишь натренированно улыбнулся другим участникам ГНДР, обещая придумать, как восполнить такой ценный ресурс.       Ха, ресурс. Чувство отвращения к себе заполняет его с ног до головы. Он помнит восторженный голос Диамкея, когда тот впервые услышал идею. Плевал он на ресурсы и плюшки от членства его друга. Именно этот друг помог ему, а теперь скоропостижно покинул их, почти общий, проект.       Санчез смотрит в ноги, не находя сил видеть это разочарование, эту меркнущую радость. Но открывает рот, через силу говоря тяжелые слова.       — Можешь не продлевать мне паспорт. Я ухожу из ГНДР.       Пугод клянется, что слышит далекий раскат молний. Этот отрывистый звук точно передает, как удары его сердца замедляются, как руки расслабляются и он выпускает чужие ладони. В то же мгновенье отступает на шаг назад, поджимая губы.       Санчез широко распахивает глаза от резкой потери контактна, почти тянется к партнеру, но тут же прислоняться к стене вплотную. Видит как Шляпник стоит почти без движений. Ждет какой-то громкой реакции, крика, может, битвы или слёз. Но он застывает всем существом, когда Пугод улыбается, так, что это невозможно отличить от искренней улыбки.       И ему страшно, что он не может отличить. Не может понять, где находится грань между счастьем и выученной необходимостью. Если раньше, Санчезу казалось, что он выучил своего партнера вдоль и поперек, умея приласкать и помочь, полностью понимая, когда внешний фасад не отражает происходящего внутри, то теперь, увидь бы он Пугод без тяжести всего этого разговора…       — Ах, ну, я этого не ожидал, конечно. Я понимаю, Санчез. Какого числа твой паспорт просрочится?       Дружелюбно-обманчивая нотка украшает его тон, стирая ту дрожь и боязнь, что была до этого. Он расслабляется телом, отходя ещё на шаг. Не может выдержать чужого взгляда, ощущения, просто факта существования. Не тогда, когда он бросался в самый огонь ради Санчеза, подставляя себя перед другими участникам ГНДР, когда помогал во всём и даже больше, когда полностью и окончательно влюбился.       Санчез мечется внутри, судорожно обдумывая заданный вопрос, словно не репетировал этот разговор у себя в голове огромное количество раз.       — Двадцать седьмого марта.       Говорит с еле заметной дрожью, наконец находя силы встать более-менее ровно. Хочется подойти к Пугоду. Обнять, почувствовать тепло родной кожи и вцепится в него, эгоистично не отпуская. Стоит ему только сделать шаг, как Пугод вздрагивает, отступая назад. Его лицо не меняется ни на секунду.       — У нас ведь… всё хорошо? Я говорю не о МИРе или ГНДР, если что.       Шляпник в это время отточенными движениями застегивает воротник. Тихо выдыхает сквозь зубы, слыша вопрос.       — Да, конечно. Но ты извини, мне нужно бежать. Дела-дела.       Он не смотрит на него.       Не оборачивается, уходя.       Не оставляет легкий прощальный поцелуй в уголке губ.       Именно тогда Санчезу кажется, что что-то изменилось.