Пережитое, переживаемое

— Тише, парень, тише, — Тони зажал рану сильнее и заставил подскочившего парня, который только пришëл в сознание, лечь. — Где Филипп? — парня пугало, что его не было рядом. Он пытался найти его глазами, но не получалось. Они ведь были вместе в доме… Где он? Он же не умер? Прямо там. В доме его матери. Он же жив? Но воспалëнное сознание было сильно затуманено. Не было сил всë это озвучивать, — Где Филипп? — повторял он. Выстрел. И ещё два. — Боже, — Тони не смог сдержать своего волнения. — Он там? — дрогнул голос Лукаса. — Да… У Лукаса почти остановилось сердце. А что если это он получил пулю? Что если он больше не сможет его увидеть. Стало тяжело дышать. Всего пару часов назад Филип был с ним, обнимал его, целовал… Он ведь не прощался по злой шутке судьбы? Лукас только сейчас в полной мере осознал, как сильно не хочет его потерять. Только не сейчас. Не тогда, когда преступник найден, не тогда, когда они смогли хоть что-то построить в их жизни. Не тогда, когда он блядь обездвижен и действительно ничего не может сделать. Сильное головокружение, боль и ломота во всëм теле и ударами болезненно пронзающая плечо рана. Сколько он истекал кровью без сознания? Не суть важно. В голове только прокручивается раз за разом звук выстрелов. В ответ мозг Лукаса не может даже поднять его бренное тело. А вдруг он действительно сейчас нужен, вдруг Филиппа уже не удастся спасти. Вдруг он уже умер. Не надо… Выстрел. Затишье. Выстрел. Выстрел. Выстрел. Затишье. Выстрел. Выстрел. — Эй? Блядь, пацан, дыши. Ты слышишь меня? — полицейский тряс его за здоровое плечо, но парень не отвечал, а лишь продолжал судорожно набирать воздух в лëгкие, беспокоя рану. Вдруг он замер и, стиснув до скрипа зубы, закричал. Так горько и пронзительно. Из закрытых глаз сочились слëзы. Рана начала кровоточить сильнее. В мыслях всë это время было лишь одно: ради всего святого, Филипп, будь живым, ради меня, милый, будь живым. Впервые наверное Лукасу было так наплевать на самого себя, он искал Филиппа в реальном мире и в сознании, он искал в памяти его голос, его смех, его черты лица, его прекрасную улыбку. Теряя сознание и приходя в себя, он снова повторял его имя, но никто не мог сказать где он. Все пожимали плечами, а кто-то и вовсе переспрашивал, а потом отвечал, что не знает его. Надежда теплилась где-то в груди, но раз за разом исчезала бесследно, когда он спрашивал себя: «А не молчат ли они специально?» Создавалось впечатление, что Филипп был стëрт из этой жизни и оставил после себя только звучание имени и фамилии. Никто не видел его, никто его не знает. Он как тëмный силуэт в тумане, больше напоминающий тень, чем очертания реально существующего человека, он уходит вдаль, приближается, снова ныряет в глубь тумана. Он мелькает перед глазами и исчезает, то близко, то так далеко. Подносит из тени руку, но за секунду до касания ладонь проходит сквозь предплечье Лукаса и растворяется в воздухе, не оставляя на коже даже прохлады. Тысячи раз Лукас гнался за призраком… Лукас вспоминает его глаза и взгляд, и ему кажется, что он дотронулся до силуэта кончиками пальцев, а потом… Он снова растворяется в белой пустоте. Эта пустота напоминает ему плотную вату, которая набила лëгкие до краëв, в которой утопают глазницы, которая затекает в ноздри и забивает рот. Он не может даже дышать в этом тумане, заливаясь кашлем, а Филип умело игрался с ним, как будто тумана нет вовсе. Как будто между ними нет стольких километров и вопросов. — ФИЛИПП! — кричит он. Только вот ощущает он себя, как в мешке синтепона. Куда бы он не кричал, как бы сильно, сколько бы усилий не прикладывал, дальше 10 сантиметров звук не шëл. Он медленно сходил с ума… Естественно Бо ехал рядом. Таким он не видел Лукаса никогда. Подросток рыдал и скулил, хрипло вскрикивая только одно: — ФИЛИПП! В таком беспомощном положении Лукасу уже нечего было скрывать, было бессмысленно строить из себя сильного и правильного мальчика. А Бо пересобирал картинку сына в голове. Он — не сильный и храбрый мачо, покрытый щитом из стальных игл, он — хрупкий и ранимый ребëнок, который нуждается в любви. А Филип — не злодей наркоман, он, как оказалось, выступил в истории помошником Лукасу, путеводной звездой. Уже сейчас было понятно, что Лукас не за неделю стал таким. Вся эта ложь тянулась ещё с домика, если не всю их жизнь без матери. Понятно, что Лукас выпускал иглы, потому что в домике был секс, если до него дошло, Бо уже не маленький мальчик. Очевидно, что всë это притворство с грохотом прижало мальчишку к земле и выбраться он сам уже не мог, так что упорно цеплялся за Филипа, который в месте с ним и погряз в этом дерьме. Бо наверное только сейчас понял, что сына он не знал совсем, и не будь всего этого, вряд ли бы когда-то узнал. Только теперь перед его лицом сын с искренней мольбой в глазах, со слезами, влюблëнный и напуганный, просит спасти его любовь, отключается, с резким вздохом снова приходит в себя и продолжает повторять вопросы про Филиппа. Его отца накрывает осознанием, что его сыну сейчас важнее найти малознакомого мальчишку, даже с простреленым плечом и сильно кровоточащей раной в плече у себя самого. Его волнует только Филипп. А Бо не может не то что спасти, хотя бы ответить жив он там или нет. Дальше машины у кустов он не заходил, остановился около сына. Бо приходил к нему много раз. Он был рядом с ним около каталки, был в больнице, в палате. Он держал его голову тогда и сказал, что любит его, хотя он знал, что его сын — гей. Он любит его, эта любовь грела Лукаса, но ему не хватало его мальчика. Он даже не говорил с отцом с того дня, просто молчал, всë не решаясь задать вопрос и ему. Он принял его, безусловно, но… Это не для его ушей, хотя в скорой Бо точно это слышал. Этим волнением он хотел поделиться с Филипом. С ним и только с ним. Он хотел показать ему своë волнение, хотел показать свой страх за его жизнь, но его не было рядом… Он всë чаще вспоминал, как Филлип был с ним в больнице. Он тогда приходил к нему каждый день, всë спрашивал о его самочувствии, и как же это было приятно. Но как больно было смотреть в его разбитые глаза, на его грустное и уставшее лицо. Хуже этого только бояться, что этот человек не приходит к тебе, потому что может быть мëртв. Он так боялся, что больше не увидит его… Всë хотелось узнать подробности следствия. Точнее не всего следствия, а именно перестрелки, но Хелен тоже его не навещала, хотя времени на следствие и бумажную волокиту было достаточно. Что-то точно не так. Но что? Спрашивать у других было бесполезно. Сколько ему ещё лежать тут? Сколько ему оставаться в неведении? Это больше похоже на пытку. Как будто его не лечат, а травят… Где же ты? Почему же ты не приходишь? — Как ваше самочувствие? — спрашивает мужчина в халате, лица которого Лукас не видит и не запоминает — Я хочу домой, — мямлит парень и отворачивается к окну. Он смотрит в это окно уже почти неделю, может даже больше, ничего не меняется… Над городом пугающим куполом висят тучи, его любовь где-то в городе этим куполом грозовых крыльев, шквалом дождей и порывами ветра, прижата к земле… Его сердце бьëтся, а его? — Ну что ж, — протянул доктор листая его карту, — Ранение было достаточно поверностным и операция прошла очень удачно, так что вам повезло. До этого вы лежали в нашей больнице… Пару дней в коме и несколько уже в сознании. Кровотечение было из-за того, что вы не были готовы к нагрузкам. Швы подразошлись, но это не страшно. Сейчас рана в полном порядке и лежать вам тут ещё около полутора недель в худшем случае, однако вы быстро идëте на поправку, и я не заметил ухудшений. — Много, — сказал Лукас, для которого каждая секунда без Филиппа — это много. — Ничего не могу поделать. В наилучшем случае выйдете через 6-7 дней, но не раньше точно. — Ко мне приходили? — поинтересовался он, с надеждой услышать только одно имя. — Приходил ваш отец, он передал ваш телефон, зарядку, плеер, наушники, небольшой пакет с закусками, 3 ваших любимых футболки и что-то ещё. Медсестра принесëт всë после обеда. Ах да, о вас спрашивала некая Хэлен Торранс. Она интересовалась вашим самочувствием. — И всë? — Да. — Если она придëт, то попросите навестить меня при первой возможности. — Она уточняла, что навестит вас в день выписки. — Жаль, — всë ещё достаточно холодно отвечал парень. В конце концов у него был телефон. К завтрашнему дню он точно будет заряжен, и он сможет сам связаться с Филипом, сам сможет узнать всë, что не давало ему покоя. Только вот он мог умереть и уже точно не ответит… Остаëтся лишь надеяться. Через час ему принесли всë, что передавал папа. Интересовал Лукаса только телефон. Небольшой экранчик загорелся и порадовал владельца уже имеющимся зарядом в 95%, видимо, папа зарядил. Особо много новых сообщений не было. Как будто всем было наплевать где он и что с ним. В чате с Филиппом новых сообщей не было. Был в сети он в день перестрелки, когда Лукаса привезли сюда второй раз… Вдруг действительно умер?