Aching wounds

Мидей тихо подходит и невесомо укладывает ладони на напряжённые плечи. На мгновение ощущает, как кожа под его руками напрягается ещё сильнее, но под тёплым прикосновением расслабляется. Блэйд доверяет. И, на самом деле, это была огромная работа. *** Первое время Блэйд нервно отдёргивал ладонь даже от обычных попыток взять его за руку. Не специально, конечно. Привычка всегда быть настороже и не подпускать кого-то к себе (и тем более не позволять себя касаться) глубоко въелась в мозг и проникла под кожу. Мидей быстро понял, в чём дело, и перестал касаться мечника без его воли и без спроса. О, это была не обида, а чистейшее понимание и принятие. Мидей терпеливо взращивал в нём самые нежные и тёплые чувства и по осколкам, словно мозаичный пазл, и по частичка склеивал доверие, которое, казалось, было не воссоздать, как затерянную и давным давно уничтоженную картину. Но со временем что-то внутри Блэйда стало меняться. Он перестал чувствовать себя мучеником в бессмертном теле, обречённым раз за разом умирать и воскрешаться. Видят Эоны, как же он хотел покончить с этим, чтобы прекратить своё существование на этом свете раз и навсегда. Каждый раз смерть была в милиметре от его стылой опустевшей души, и с каким же жаром и горящей в артериях надеждой он встречал её, молясь всем известным ему Богам и Эонам, чтобы этот раз стал последним. Но Небеса жестоки. Небеса не слышали его мольб. Небеса не слышали, как он скулил от заживо пожирающей и раздирающей внутренности боли. Боли, несовместимой с жизнью, терпеть которую было выше его сил. Небеса не видели, как он в невыносимых муках скручивался и полз по студёной земле, не в силах более подняться на ноги. И каждый раз поднимался снова и снова, чтобы упасть вновь. Потому что Небеса бессильны, и единственное, что ему оставалось — продолжать существовать в бесконечных муках, прокручивая в голове, словно заученную молитву, просьбы избавить его от страданий и позволить уйти из жизни. Потому что Небеса не слышали и не видели его. Как и не слышали его глухие, вымученные стоны боли и отчаяния, полные разочарования и сожаления о том, что он не может покончить с собой. Он пробовал. Сотни раз. И ровно столько же раз он терпел поражение перед самим собой, вымученно глядя (а иногда и не имея сил глядеть вовсе) на то, как ярко-алая кровь, стекая по ранам на руках, заливает взор перед ним, а с вен медленно, но обильно течёт вишнёвое мёртвое нечто. Оно столько раз покидало его измотавшееся тело и четырёхкамерную мышцу, что Блэйд перестал считать эту кровь частью себя. Всё, что держало его в сознании и в то же время подталкивало к самому краю пропасти — нестерпимая боль. И это пугало до дрожи в костях. Он не хотел так мучиться. Однако что-то неизвестное теперь силой тянуло его к жизни. Не к той, которую человек проживает счастливо, переполненный радостными моментами и светлыми воспоминаниями, вовсе нет. Его жизнь всё ещё была бессмысленным бременем, как он считал уже много лет, переполненная тьмой и разводами липкой алой крови. Её металлический запах напрочь въелся в сознание Блэйда ещё тогда, давно, когда его тело только стало бессмертным. И этот же запах стал до одури тошнотворным, когда его из раза в раз пронзали острым лезвием меча в самые различные места, не оставляя ни одного живого сантиметра на изуродованном глубокими шрамами теле. Блэйд перестал скрываться под одеялом, тепло которого ему было порой тошнотворно ощущать каждой клеточкой своего тела, но он продолжал это делать, лишь бы скрыть себя от чужого взгляда. Он не был похож на "зашуганное животное", как казалось ему самому, Мидей и в мыслях никогда бы не подумал. Он терпеливо ждал, когда Блэйд сможет открыться ему и позволить быть по-настоящему рядом. Мидею постоянно казалось, что он делает недостаточно. И пусть он каждым миллиметром своей испещрённой порезами прошлого души ощущал и осознавал своё доверие к Блэйду и чужое доверие — к нему, страх того, что всё это — лишь иллюзия, галлюцинация, вызванная опухолью в мозге, иногда брал верх, но Мидей не отчаивался. Если бы это была опухоль, он назвал бы её Блэйд. И когда одной ночью Блэйд впервые, пересилив себя и поддавшись до одури сильному и искреннему желанию, медленно придвинулся ближе и уткнулся лбом в крепкую спину Мидея, что-то внутри мечника сломалось. Слёзы, до того иссякшие и забытые, мокрыми дорожками очерчивали его щёки и скулы. Грудную клетку нещадно сдавливала дикая боль. Солёная влага жгла глаза, и он жмурился до пятен перед собой. Мидей не смел шелохнуться, вслушиваясь в каждый вдох и ощущая тёплое неровное дыхание на своей коже. Мидей стал стеной, которая отделяла и защищала настоящего, живого Блэйда от всего мира. — Могу я? — спросил осторожно Мидей. Он повернулся к Блэйду и застыл, не смея касаться его без разрешения. И Блэйд позволил. У Мидея мелко подрагивали пальцы, когда он бережно-бережно притянул к своей груди мечника, ощущая, как горячие слёзы прожигают его кожу. Осторожные, словно Блэйд расколется и рассыпется сотнями трещин, прикосновения к волосам и спине порождали в мечнике желание никогда не отпускать человека рядом с ним. Он не видел, но чувствовал по дрожащей груди, что Мидей тоже не может сдержать слёз, и иссиня-чёрные волосы в редких местах становятся влажными от солёных капель. Блэйду было больно, его словно пронзили сотнями игл, протыкая органы и царапая рёбра. Но фантомная боль прошлого никак не шла в сравнение с тем, что он чувствовал сейчас. Он никогда не доверял себя людям с тех пор, и вряд-ли уже когда-нибудь доверит. Блэйд сделал глубокий рваный вдох, понимая, что Мидей всегда был исключением из правил, и прижался лбом сильнее, пряча лицо от чужих, но таких родных глаз. Губы Мидея едва касались тёмной макушки. Он не мог перестать корить себя за то, что не сдержался и не мог усмирить бурлящие в крови эмоции именно сейчас, когда его самое дорогое сокровище было так близко и нуждалось в защите. Блэйд сильный, ускусный мечник, который точно может постоять за себя и, если понадобится, покусится на весь мир. Но Мидею всё равно хотелось спрятать его от людских глаз и от собственных кошмаров прошлого и самых сильных страхов. В ту ночь в тёмных, как чистое ночное небо, волосах Блэйда запутался холодный свет полной луны. И с той ночи Блэйд старался не прятаться от того, кто увидел его слабость, но не вонзил нож в спину, а разрешил спрятаться в своих объятиях. И действительно спрятал от всего мира. *** Мидей медленно проводит ладонями от шеи до плеч, касается предплечий и возвращает руки на прежнее место. Прикосновения тёплые и почти невесомые, Блэйд под ними тает и жалеет, что так быстро теряет способность здраво и рационально мыслить, когда светловолосый его касается. Чужие пальцы заправляют мешающую прядь за ухо, мягко скользят по нежной коже и вплетаются в длинные шёлковые волосы, расчёсывая их. Мидей делает шаг, чтобы встать ещё ближе, и обнимает, позволяя рукам опуститься по обе стороны груди мечника. Блэйд наклоняет голову назад, чтобы встретиться искрящимся золотом взглядом, и улыбается уголком губ, прикрывая глаза. На душе спокойно и мирно, словно водная гладь, которую не может потревожить ни буйный ветер, ни дождь, накрапывающий где-то на берегу среди зелёных крон деревьев. Блэйд чувствует чужую улыбку всем нутром, когда Мидей касается губами лба и макушки, и привычное напряжение окончательно испаряется. За их плечами столько пройденных трудностей, что иной нахмурится и поведёт плечами, как от холода, если узнает. Но Мидей никогда не боялся этого и кропотливо изучал чужие шрамы, жадно поглощая каждое слово мечника, связанное с историей их появления. Не пропустил ни одного, от самых глубоких до мелких, едва заметных. И Блэйд впервые не почувствовал себя истерзанной куклой, на которую смотрели с долей ужаса, а на шрамах старались долго не задерживаться. И пока другие сторонились взгляда бездонных алых глаз, Мидей из раза в раз заглядывал в них, любуясь насыщенным цветом, и старался незаметно кусать губы, чтобы скрыть самую солнечную улыбку, на которую он способен. Но Блэйд всё равно её замечал и улыбался уголками губ в ответ. Под сердцем царило тепло и спокойствие, а на теле медленно заживали многолетние раны. Они болели и не захотели затягиваться, но Мидей говорил, что со временем это пройдёт. И Блэйд доверял. И, на самом деле, это была огромная работа.