Sur la jalousie et les jaloux

      Вечер. После вагона-ресторана в вагоне первого класса неожиданно тихо, несмотря на шорохи за дверьми и равномерный, не прекращающийся уже вторые сутки стук колёс состава. Вдоль по коридору Владимир Корсаков буквально волочёт за собой Павла Постольского, уже не стесняясь. До этого мило улыбавшийся остальным пассажирам за столиком, теперь Владимир выглядел взвинченным и будто бы разозлённым. Пару минут назад он извинился перед попутчиками, сославшись на то, что ещё не отошёл от болезни, пожелал всем доброй ночи, не забыв крайне многозначительно толкнуть под столом сидящего рядом поручика, и, постукивая для убедительности тростью, удалился. Выждав минуту, его примеру последовал и Павел, почувствовавший перемену в настроении напарника, и сразу за дверью оказался схвачен за лацкан кителя и без дальнейших объяснений увлечённый в нужном для молодого графа направлении.       Владимир втолкнул поручика в купе, хлопнул дверью у них за спинами, щёлкнул замком.       — Что на тебя нашло? — наконец задаёт резонный вопрос Павел, на что оказывается заткнут недолгим, но крайне настырным поцелуем.       Когда Владимир отстраняется от чужих губ, вместо этого спускаясь по подбородку к шее, Постольский понимает, что ответа он не получит.       — Володя, может, не сейчас? В соседних купе тоже пассажиры, а если услышат? — решает он тогда хотя бы воззвать к морали Корсакова, не пытаясь, впрочем, оторвать того от процесса расстёгивания пуговиц на жандармской форме.       — Значит, нам надо быть тише, — отрезает молодой человек, совсем по-лисьи щурясь, и довольно улыбается, но ловит недовольный взгляд партнёра и быстро исправляется: — Мне надо быть тише.       — Ты так не умеешь.       — Oh, mon Dieu. Значит, завяжешь мне рот, когда дойдём до основной части.       Владимир отстраняется, отходит к другому краю купе, присаживаясь там на край столика, и демонстративно медленно стягивает шейный платок, складывая его рядом с собой. И ни на секунду не сводит игривого взгляда с поручика, не перестаёт ухмыляться уголками тонких губ, будто уже знает наверняка — он победил. А Корсакову, этому лису с его чарами, невозможно противостоять, по крайней мере это было совершенно не в силах поручика Постольского. Павел представлял, как Владимир сводит с ума дам, потому что сейчас сам был не в силах сопротивляться его обаянию и представшей перед ним картине: Корсаков с растрёпанными тёмными локонами, голой шеей, в слегка сбившемся с плеч сюртуке в полумраке купе, разгоняемом лишь светом настольной лампы, зазывающе восседает на краешке стола и обворожительно улыбается ему. Сердце билось в груди от восторга, который Владимир и так вызывал у поручика с самой первой встречи своим умом, а ниже всё уже сводило от истомы.       Признавая своё поражение, Павел в несколько широких шагов пересёк купе и прильнул к оголённой шее, одновременно начиная борьбу с пуговицами на корсаковском жилете. Владимир поудобнее упёрся рукой о столешницу, чуть откидываясь назад и запрокидывая голову, предоставляя поручику больше пространства, еле слышно хихикая от того, как обязательные жандармские усы щекочут белую кожу, а пальцами второй руки зарылся в светлые жёсткие волосы на чужом затылке, перебирая и чуть оттягивая их.       Несколько минут неспешных, чувственных поцелуев постепенно перетекали в иную плоскость. Корсаков уже лишился сюртука и жилета, Постольский — форменного мундира и львиной доли нервов, потому как ему постоянно казалось, что они ведут себя слишком громко. Владимира это не заботило: тактильный, обожающий телесные ласки, он плавился от горячих касаний, когда ладони Павла скользнули под рубашку и чувственно оглаживали всё ещё слегка впалые от времени восстановления в больнице бока и живот. Сам он тоже в ласках не отставал — увлекал поручика в поцелуи, нагло исследовал языком чужой рот и бесцеремонно лез пальчиками под кромку брюк, уже одной левой рукой разобравшись с форменным ремнём. Владимир игриво провёл коленом вверх по бедру Постольского, вызывая у того дрожь предвкушения, и… оттолкнул того от себя на расстояние вытянутой руки, всё ещё придерживая за ворот рубашки. Корсаков облизывает зацелованные губы и ухмыляется, кровожадно, будто хищник, оглядывающий свою загнанную добычу. Ему вид раскрасневшегося, взъерошенного и тяжело дышащего от возбуждения поручика ой как нравится, так что по спине сбегают мурашки, а внизу всё стягивает от желания.       Владимир поднимается на ноги и вторым толчком заставляет Павла отступить к сидению, стукнуться о него задней поверхностью коленей и сесть, потеряв равновесие. Корсаков между тем роется в оставленном на кресле любимом саквояже и наконец выуживает оттуда бутылёк с эфирным маслом. Поручик в это время не медлит, спускает форменные штаны и бельё, потому что уже выучил: как бы ни нравились Корсакову томные, страстные и долгие прелюдии, а вот проволочек перед «десертом», как он когда-то это назвал, он терпеть не мог.       Владимир же возвращается и, расправившись с собственными брюками и бельём, оставшись в одной белоснежной рубашке на молочной коже, в несколько чётко выверенных движений седлает колени поручика, упираясь острыми коленками в обивку сидения. Готовит себя молодой человек тоже сам, не торопясь выливая масло на пальцы и растирая, грея.       Павлу остаётся только вновь скользить ладонями по вздымающейся груди, пересчитывать рёбра, опускаться на бока и выпирающие косточки бёдер (на секунду снова ловить себя на мысли, что Володя так медленно восстанавливается после дела об убитом юнкере), ласкать языком и губами шею и вовремя затыкать чужие губы поцелуем, когда с них вот-вот должен был сорваться то ли особо громкий вздох, то ли и вовсе первый стон.       Спустя ещё несколько минут Владимир снова приподнимается, упирается обеими руками в жандармские плечи, смотрит своими невероятными глазами лукаво, почти что с вызовом, и наконец медленно, смакуя каждую секунду, опускается, выбивая из Павла весь воздух, заставляя сильнее сжать ладонями худые бёдра. Спустя пару секунд промедления Корсаков начинает двигаться, размеренно, неспеша приподнимаясь и опускаясь. Он то запрокидывает голову, то упирается лбом поручику в плечо, и всё что-то шепчет неразборчиво, с придыханием, мешая французский и русский. А Постольский пытается кое-как подаваться навстречу, дышит томно, стараясь контролировать и себя, и Володю, не срываться на стоны, и целует, целует, целует, не разбирая куда точно, просто в каждый попавшийся сантиметр мягкой, аристократичной кожи, сбивчиво шепчет «Володя» вперемешку с «люблю».       А Корсакова от этого его шёпота только больше дрожь берёт, потому что чувствует, каждой клеточкой чувствует, что правда любят, безоговорочно, всецело. И он любит также — до дурацкого щемящего чувства обиды, когда взгляд восхищения поручика вдруг направлен не на него; до чёрной ревности, безосновательной, но острой, стоит только какой-то молоденькой девице вдруг состроить поручику глазки. Корсакову хочется, чтобы все сразу знали — это его человек и ничей больше, и чтоб даже думать ни о чём не смели.       Потому он, не прекращая двигаться, сначала наклоняется и прикусывает кожу на шее Павла, рядом с тем местом, где явственно бьётся сонная артерия, а затем сминает его губы в требовательном поцелуе — глубоком, жадном, страстном. Постольский отвечает, куда более робко, трепетно, но это и кружит Корсакову голову до невозможного, щемит сердце от нахлынувшей после жгучей ревности нежности.       Павел чувствует, как Володя ускоряется на его коленях, совсем ненадолго, всего на пару движений, и тянется рукой к столику, наощупь находя чудом не слетевший оттуда шейный платок и, когда Корсакова прошибает крупная дрожь — действительно грубовато затыкает ему рот смятым платком. И от этой странной картины достигает пика и сам.       Несколько мгновений, а может быть, и вечность, спустя Владимир заваливается вперёд, в уже раскрытые объятия поручика, выплёвывает изо рта свой же платок и утыкается в чужое взмокшее плечо, по привычке вдыхая естественный запах любимого тела. Павел тянет неубранный с утра плед и накидывает Корсакову на плечи, обнимает крепко-крепко, целует в висок. Молодой человек в ответ тихо смеётся, прикрывая глаза от приятной неги во всём теле, и оба несколько минут просто молчат, впервые после шумного дня среди остальных пассажиров поезда дальнего следования.       — Так всё же: какая муха тебя укусила? — интересуется наконец поручик.       Корсаков в ответ выдыхает и поднимает на Павла взгляд.       — Луиза.       — Дочь банкира Ельцина?       — Да. Она со вчерашнего знакомства глаз с тебя не сводит, улыбается, постоянно заговорить с тобой пытается.       — И что? — Паша непонимающе склоняет голову, на что Владимир фыркает, закатывает глаза и бубнит что-то про то, что поручик иногда непроходимый болван, хотя ведь сам уже уяснил, что тот не понимает никаких намёков. Сколько сам Владимир с ним флиртовал, пока до того дошло?       — Ты ей приглянулся. А мне это не нравится.       Посольский ещё несколько секунд смотрит на Корсакова с недопониманием, потом всё же, видимо, пазл складывается в единое целое, и молодой человек прикусывает губу, дабы сдержать рвущийся наружу смех.       — Володя, ты что, ревнуешь?— Уточняет поручик и не сдерживается — начинает смеяться весело, заливисто, от чего Корсаков тут же вспыхивает, взвинчивается недовольно.       — Смешно тебе?! Смешно, поглядите-ка! Я, может, страдаю из-за этого, а ему весело! — он бьёт Павла по плечам и пытается вырваться из объятий, но поручик только крепче обвивает руками его талию, удерживая на своих коленях.       — Нет-нет, прости, я же не с тебя смеюсь. Просто, я даже подумать не мог, что ты меня ревновать можешь. Ты — меня!       Владимир фыркает:       — А с чего это не могу?       — Ну, понимаешь, — Постольский смущённо отводит взгляд, — это я тебе совсем по статусу не подхожу. Ты — граф, красивый, галантный, мечта любой дамы, да и не только. А я простой поручик, недавно только в столицу переведённый с «чугунки», что с меня взять? Это скорее ты найдёшь себе кого получше, а мне кроме тебя никого и не надо.       Владимир в чужих руках замирает, слушает внимательно, пока в груди сжимается всё от любви. Дурацкой такой, почти детской, но абсолютной. И чтобы ему после этих Пашиных слов ещё «кто получше» нужен был? Да где он лучше-то найдёт!       — Дурак ты, Паша, — фыркает Корсаков, а губы сами растягиваются в нежной улыбке. Он скользит руками по пашиным плечам, шее, берёт его лицо в свои ладони и гладит большими пальцами щёки. — Я потому и ревную, что ты для меня — сокровище, которое я боюсь, что у меня украдут. И как я потом, к твоим ласкам привыкший, жить дальше буду? Нет уж, я не согласен делиться, а отдавать тем более.       Павел чувствует, как горят уши и щёки под прохладными прикосновениями, и тоже улыбается в ответ, ласково, тепло, и всё вокруг в этом чёртовом поезде перестаёт иметь хоть какое-то значение, кроме этих губ, этих рук, этого стучащего сердца.