attrition

Ген знал Сенку уже очень долгое время и посчитал бы себя полнейшим дураком, если бы однажды сказал, что он внезапно закрылся в себе. Потому что, казалось бы, дальше уже некуда. Но, поверьте, бывают дни, когда Сенку действительно закрывается в себе больше обычного. И Ген за столько лет научился это улавливать. Он замечает это интуитивно, чувствует, когда что-то меняется в состоянии его мужа. В такие моменты он никогда не старался разговорить его, не шумел больше обычного, бездумно надеюясь, что этим завоюет его внимание, нет. Сенку не любил шум. Он уходил в себя в поисках тишины, которую не мог обрести в нужной мере во внешнем мире, и Ген уважал его стремление к покою. И он никогда не оставлял Ишигами надолго одного. Оставлял больше, чем обычно, и столько, сколько нужно самому Сенку, личного пространства, но никогда не отдалялся так, чтобы тот чувствовал себя одиноко. Ген идеально, искусно балансировал на гранях этих тонких невидимых черт. И когда Сенку, в очередной раз засиживаясь на несколько часов подряд за бумагами, устало отодвигает их от себя, откидывается на спинку стула и хмурится от головной боли, прикрывая глаза, Ген не остаётся как прежде сидеть на месте. Поднимается с маленького диванчика, который он выпросил поставить у Сенку в комнате-кабинете, чтобы не мешать ему и не мельтешить за спиной, ибо Ген — владелец шила в одном месте и просто любитель ходить туда-сюда по комнатам и долго нигде не задерживаться, но посидеть в одной комнате с Сенку ему иногда до жути хочется. Он подходит тихо, но слышимо, так, чтобы Сенку уловил шорох его шагов и не испугался. Дал, в случае чего, понять, что не хочет чужой компании. Ему сложнее, чем кому-то другому, приводить в порядок свои мысли, Ген это видел и понимал. Чувствовал. И принимал с нерушимым спокойствием и беспрекословной готовностью. Подходя медленно и аккуратно, он с особой осторожностью касается волос учёного, едва ощутимо поглаживая, давая вновь привыкнуть к своему присутствию. Ген умел ждать. Может, он и был далеко не самым терпеливым человеком, но ради Сенку он взращивал в себе это качество, потому что не мог и не хотел позволить ему усомниться в себе. Замечая, как хмурое выражение лица его мужа постепенно сменяется на более расслабленное, он бережно ведёт тёплыми ладонями от затылка до плеч. Никакого интима. Лишь прозрачная, но до невозможного тёплая забота. Мягко касается их, расслабляя напряжённые и затёкшие мышцы, отдающие болью в позвоночник. И, наконец, чувствует, как Ишигами полностью расслабляется, доверяясь и полностью отдаваясь в родные руки. А Ген и не думает им воспользоваться. Хочется его обнять, успокоить, скрыть от всего мира, что доставляет ему столько проблем, и уложить спать. Ген понятия не имеет, когда Сенку в последний раз хорошо спал. Или хотя бы высыпался. Сенку не помнит того и подавно. Каждый раз Ген с печально и ироничной усмешкой на губах мысленно сравнивал себя с верным псом, который каждый раз грустно скулит и виляет хвостом возле своего хозяина, чувствуя, как тому плохо, а облегчить его ношу он мало чем может. Но Асагири не жалел. Иногда было безумно больно находиться рядом, но так далеко от Сенку, не иметь возможности просто подойти и обнять, заставляя отказаться от всех дел и забыть обо всех его заботах. Но он слишком ценил приоритеты в жизни Сенку, поэтому лишь послушно оставался рядом, приглядывал. Следил, но никогда не ограничивал его. Сенку уже давно не маленький ребёнок. И пусть любви ему в детском возрасте, может быть, недоставало, Ген готов был восполнить всё, чего ему не хватило в детстве, и дать даже больше. Вложить в его надёжные руки всего себя без остатка. Это было единственное, чем он мог успокоить бушующую бурю внутри Сенку. — Что тебя тревожит, милый Сенку? — Ген наклоняется, укладывает подбородок на плечо и оставляет невесомый поцелуй на щеке. Обнимает руками за плечи и шею, чувствуя, как учёный лбом утыкается в его висок и тяжело вздыхает. Сенку больше не закрывается от него, не загораживается за высоким забором с колючей проволокой и металлическим воротами. Проходит несколько минут, пока он собирается с мыслями, сильнее вжимаясь в спинку стула, словно желая слиться с ним воедино. — Ты можешь не говорить, если тебе тяжело, я буду рядом, — тихо добавляет на всякий случай Асагири, ощущая на языке мягкость, с которой были произнесены эти слова. Одну ладонь невесомо укладывает на макушку, медленно поглаживая светлые пряди. Сенку прижимается чуть ближе, устало и почти незаметно льнёт к заботливым прикосновениям. Нежность, сквозящую в голосе Менталиста, он поглощает всем нутром и запечатывает под сердцем. — я устал, — начинает Сенку, но запинается и замолкает, не знает как продолжить или объяснить. Не знает, от чего он устал, почему, как давно. Знает только, что видеть не может бумаги и бесконечные расчёты перед собой, но погружается-углубляется-тонет в них, потому что мир перед глазами на него слишком давит. Он не хочет замечать его, хочет игнорировать всё живое и бежать как можно дальше в себя, пока не нащупает твёрдое дно, но оно почему постоянно рассыпается и песчинками утекает сквозь пальцы. И Сенку злится-злится-злится. На самого себя и только на себя. Ему больше не на кого. А люди ещё и думает, что это он на них так, глупые. На самом деле Сенку не считает их глупыми, нет, ни разу. Просто злость и бессилие перед собой берут верх, и он не думает о том, что должен фильтровать свои мысли. А они похожи на кучу сваленного с полки пергамента. Каждая мысль запутана, порвана и сцеплена с другой неведомо где. И учёному не нравится, что он не может совладать с этим ужасом в своей голове, что не может разобрать этот беспорядок на полках собственной черепной коробки. Не может, в конце концов, вывалить всю эту запутанную кучу куда-то подальше и избавиться от неё. Не может и снова злится. Но злость почти не показывает, давит. А она делает больно, давит в груди и скребёт солнечное сплетение. Жжёт под глазами и режет в ушах, когда что-то громкое отвлекает его от бессмысленной попытки навести порядок в хаосе спутанных в его сознании между друг другом ноэм. И Сенку снова больно-больно-больно. Он устаёт, его эта боль выматывает, но он упрямо молчит, потому что не хочет делиться, боится, что эта боль сделает больно другому. Боится ранить, боиться, что поделится этой болью физически и снова молчит, замыкаясь в себе и хороня эту боль где-то меж рёбер, заталкивая поглубже, чтобы не мешало, но получается только хуже. — я не знаю... — и Ген обнимает его крепче. Молчит, глядя перед собой и специально не смотрит на учёного, потому что знает, что даже обычный взгляд полоснёт ему ножом по горлу, ведь он слишком долго молчал, а в этом самом горле скопилось слишком много слов, которые он так и не решился сказать. Ген позволяет долго молчать, а после медленно отстраняется только чтобы взять бережно за руки и осторожно потянуть за собой в сторону спальни. Учёный не сопротивляется, и через полминуты менталист аккуратно кутает его в одеяло и снова обнимает, устраивая на своих коленях. Позволяет мягко уткнуться в своё плечо, закрыть глаза и тихо говорить о том, что в голове творится полный бардак, а чувства оставляют ножевые по всему телу и вспарывают лёгкие, не давая временами даже свободно дышать. Позволяет говорить обо всём, что приходит в голову, легонько кивает и слушает, не отводя мягкий и чуткий взгляд. И когда Сенку, наконец, засыпает в его руках, Ген нежно улыбается, прекрасно зная, что его улыбку никто не видит, но не может сдержать эмоций от того, что видит перед собой. Бесконечно усталое лицо учёного наконец приобретает спокойное выражение, хмурость медленно рассеивается, а тихое сопение убаюкивает. И Ген не отказывает себе в том, чтобы аккуратно уложить укутанного в одеяло Сенку на белоснежные подушки, притянуть тёплый плед и лечь рядом, обнимая того, кого любит больше всего на свете.