Sweet Theft

      Тусклый свет ламп в круглосуточном резал глаза. Феликс скользил между рядами, запах дешёвой колбасы, молочки и развесного стирального порошка — квинтэссенция бедности, пропитавшая каждый уголок. Он двигался неуверенно, дёргаясь, как загнанный зверёк: в каждом шорохе слыша угрозу, в каждом взгляде — пока не высказанное обвинение.              У полки с консервами он замер. Банка тунца, потёртая и помятая. Феликс взял её в руки, ощущая холод металла. Она была тяжёлой, но сможет ли она утолить голод? На сколько дней растянется эта маленькая надежда? На него одного, может, дня на два. А если разделить на троих? Тогда это лишь горькая насмешка, соломинка в океане голода. Глаза невольно метнулись к соседней полке. Пачка печенья. Дешёвое, рассыпчатое, с приторным запахом ванили, заключённое в кричащую, цветастую упаковку. Вкус давно забытый и потому особенно желанный. В памяти всплыло лицо младшей сестры, сияющее от восторга, когда она уплетала такое печенье за обе щеки. Воспоминание ударило в самое сердце, вызывая острую боль вины. Он давно не мог позволить себе такую «роскошь». Каждая вона шла на крупу, на то, чтобы хоть как-то заполнить пустые животы.              «Один раз… — прошептал почти про себя. — Всего один раз. Они заслужили немного сладкого. Чёрт, да и я сам заслужил».       Последнее было ложью, красивой и горькой. Он не заслужил. Он виноват. Виноват в том, что не смог защитить, не смог обеспечить. Но иногда, всего на мгновение, хотелось поверить в эту ложь, в то, что он имеет право на крохотную радость.              Оглянувшись по сторонам, он оценил ситуацию. Пожилая женщина медленно катила тележку вдоль молочного отдела, тонула в собственных мыслях, кассир, совсем угрюмая девица с поплывшим лицом, бессмысленно уставилась в грязное окно. Момент казался подходящим, но всё естество противоборствовало необходимости.              Сердце бешено колотилось в груди, отбивая отчаянный ритм. Феликс решительно засунул консерву под куртку, стараясь не делать резких движений, проверил, не выпирает ли слишком сильно. Он чувствовал себя вором, преступником, хотя в душе твердил, что это не так. Это был акт отчаяния, бунт против системы, которая жестоко выкинула на обочину жизни!              «Налог… — пронеслось в голове. — Это просто налог на бедность. Они и так дерут с нас три шкуры. Ничего страшного, если я возьму немного назад».              Он протянул руку к пачке печенья. Пальцы уже коснулись упаковки, почувствовали шероховатость картона, когда внезапно руку накрыла другая. Сильная, мужская рука, она крепкими пальцами сжала запястье. Феликс вздрогнул и замер, ссутулившись. Время остановилось, а в ушах зазвенело.              — Что это ты делаешь, парень? — голос был низким, хриплым. В нём не было злобы, но явственно чувствовалась стальная нотка.              Феликс не поднимал глаз, смотрел на руку, сжимающую запястье, на ногти, на длинные пальцы.              — Я… я ничего не делаю, — прошептал едва слышно. Настолько тихо, что показалось, не прошептал вовсе, в мыслях пропищал, сгорая от стыда.       — Врёшь, — рука сдавила сильнее, причиняя боль. — Я всё видел.              Феликс вздёрнул голову и заметил, что лицо мужчины было пугающе суровым, совсем непроницаемым, в глазах ни злости, ни сочувствия, осела неоспоримая констатация факта. Он знал. Он всё видел. И сейчас Феликс стоял перед выбором: признаться и смириться с наказанием или продолжать отрицать и надеяться на чудо. Но в этом месте, в этом мире чудес не бывало. Здесь правил лишь закон, жестокий и беспощадный.              Феликс проиграл. Это конец.       Вся эта ситуация вот-вот доведёт.              — Потянуло на сладенькое, да? — равнодушно спросил, наблюдая за беззвучными мучениями.              Феликс попытался отшатнуться.              — Я… я… Ничего не сделал! — забормотал, заикаясь от страха. Слова звучали жалко и неубедительно даже для него самого, такие озвучивать стыдно. — Вы ошибаетесь.              — Не надо врать. Я всё видел. Твои руки слишком хорошо знакомы с чужим добром, — но каждое лупило по достоинству и совести.              Феликс, ведомый отчаянием, попытался вырвать, выкрутить руку, но безуспешно.       — Отпустите! Я же говорю, я ничего не брал! — сорвался на крик, полный страха и бессилия. — Здесь камеры нет, вы ничего не докажете!              — Думаешь, камеры — единственное доказательство? У меня есть глаза. И я видел, как ты прятал продукты, — с презрением ответил охранник. Во взгляде промелькнуло что-то похожее на сочувствие, но тут же исчезло, не оставив надежды.              В бесплодной попытке освободиться Феликс совершил глупую ошибку — схватил мужчину за униформу. Тот лишь ухмыльнулся, словно ждал этого момента. Ждал, когда работа рядовым охранником предоставит возможность. Феликс вырвался из хватки, и из-под куртки, толстовки, точно предатели, посыпались украденные продукты: пара банок консервов, кусок сыра, упаковки лапши… Всё это полетело на грязный пол, символизируя окончательный провал.              В этот момент рухнул весь мир. Краска залила лицо, голова пошла кругом, а ноги подкосились. Феликс чувствовал себя раздавленным, униженным как никогда. Вокруг, словно стервятники, собрались любопытные покупатели, с жадностью наблюдающие за позором.       Захотелось сбежать. Просто убежать.              Феликс попытался что-то сказать, оправдаться, но слова застряли в горле. Язык заплетался, ноги приросли к полу.       — Я… Это не то, что Вы думаете… — лепетал, понимая всю абсурдность ситуации.              Охранник схватил за шкирку, как потерявшего ориентацию котёнка, и поволок в подсобное помещение.              — Го-господин, — попытался разглядеть имя бейдж, — господин Хван? Хван… Пожалуйста, я… Я прошу прощения… — принялся умолять Феликс, надеясь на что-то. — Правда, я не вынес же ничего!       А казалось бы, что тогда не так?       Но Хёнджин не ответил, волок по коридору, игнорируя извинения, мольбы и робкие возмущения. Дверь подсобки захлопнулась, отрезав от внешнего мира. Здесь, в плену стыда и запаха хлорки, Феликс чувствовал себя загнанным в угол, в объятия сжали жгучий стыд и страх перед будущим. За этот короткий миг воровства ему придётся заплатить гораздо больше, чем просто ценой украденной еды.       Яркий, выжигающий глаза свет торгового зала сменился гнетущим полумраком подсобки. Запах стал многограннее: сырость, моющие средства и прокисшие тряпки ударили в нос, вызывая тошноту. Здесь не было места надежде, лишь плесень и ничтожные зарплаты. Комнатушка оказалась тесной, заваленной смятыми коробками, пустыми бутылками и газетами… В углу покоился покосившийся стеллаж, обмотанный паутиной, рядом с ним у стены сиротел продавленный диван, напротив — стол с ноутбуком, на котором мелькают трансляции с камер.              Запертый в удушливой подсобке, Феликс утратил веру в чудо. Он должен что-то предпринять, должен действовать.              — Пожалуйста, не вызывайте полицию! Я Вас прошу! — голос срывался, мольбы сбивчиво, но вылетали. В отчаянии он готов на всё, лишь бы избежать ареста, лишь бы вернуться домой. — Давайте решим мирно, договоримся! Я извинюсь сколько угодно раз!              — И как ты себе это представляешь? — Хёнджин скрестил руки на груди. — Ты испортил товар. Кто его купит после того, как ты помял и облапал? — слова звучали как приговор: — Давай, плати.              — Разве начал бы я воровать весь этот мусор, каким животных кормить жестоко, если бы деньги были? — из защиты он переходит в нападение: — Я ничего не ел, не вскрывал упаковки! Ну подумаешь, пару чипсин сломал, да пару печенек помял… Бывает же всякое, на полках оно стоит не целее! Важно уметь понять и простить!              Он попытался изобразить улыбку, но получилось судорожное подёргивание губ. Вдобавок нижнее веко начало подрагивать, выдавая раздражение. Всё же обидно, когда дипломатия не работает.       — Ведь хорошие люди так делают, правда? А я по глазам вижу, что Вы — хороший человек, — Феликс отчаянно льстит, ведь не впервой приходится унижаться, лишь бы выжить.              Хёнджин, казалось, немного расслабился.              — Прямо по глазам видно? — он прищурился.              — Да-да! По глазам! У вас очень добрые глаза! — Феликс поддакивал, стараясь говорить как можно убедительнее. — Вы очень хороший человек! Прямо… э… отличный!              Наступила тягостная пауза. Феликс затаил дыхание, а Хёнджин выдержал паузу.       — Знаешь, — растягивая, начал издалека, — я, конечно, вижу, что ты хороший парень… Но подкупать меня не стоит. Я вызываю ментов. Жди.              Феликс раскрыл рот, но аргументы на ум не шли, зато инстинктивно схватил мужчину за руку и рухнул на колени, чем удивил и озадачил.              — Нет, не надо, пожалуйста! У меня бедная семья, у меня… сколько там… — слезы душили, слова вырывались с трудом. Он давил на жалость, как мог, изображая самую несчастную жертву. — У меня куча братьев и сестёр! Мы просто умрём с голоду, если меня посадят!              И это сработало. Хёнджин убрал телефон в карман, колеблясь. Он смотрел на Феликса, стоящего на коленях, со смешанным чувством жалости и отвращения.              — Ладно. Может, я и перегнул, — дав шанс, он тут же отнял: — Но просто так я тебя не отпущу.              — Что… что вы хотите?       Хёнджин медленно наклонился к Феликсу.       — Есть кое-что, что ты можешь для меня сделать…       Феликс уловил. Речь впрямь шла не об оплате испорченного товара. «Красивый», — протянув руку к щеке парня, оценил Хёнджин, и голос упал на октаву. Сердце Феликса невовремя учащённо забилось, а взгляд прочно приковался к руке мужчины, ласкающей лицо: он никогда не чувствовал себя таким уязвимым и открытым.              Это была плохая идея, определённо.       Но отступать поздно. Рука скользнула к шее, хватка была крепкой и собственнической. Хёнджин не спешил, наслаждался каждой секундой, предвкушая момент полного подчинения. Дыхание охранника было горячим, насыщенным мятой и чем-то тяжёлым, грязным, что заставляло Феликса нервно сглатывать. «Поговорим о твоей компенсации, — прошептал, смакуя момент непривычной власти. — Если сумеешь ублажить меня, я отпущу тебя на свободу, и всё, что было, останется только между нами».              Кровь прилила к лицу Феликса, щеки запылали от стыда. Дрожащей рукой он потянулся к молнии на брюках Хёнджина. Металл был холодным, резко контрастируя с теплом, исходившим от тела охранника. Когда он потянул вниз, почувствовал, как желудок выворачивается. Член вырвался на свободу, толстый и твёрдый; Феликс увидел слишком близко, и это зрелище наполнило смесью странного, необъяснимого волнения, запретного трепета, который заставил собственный член дёрнуться в штанах.              — Отсоси так, чтобы я забыл о твоём преступлении, — потребовал Хёнджин, запуская руку в волосы парня.              Тот робко взял член в руку, ощущая, как пульсируют вены под кончиками пальцев. Он поднёс его к губам и осторожно лизнул, пробуя на вкус солоноватый предэякулят, блестевший на кончике, и Хёнджин сжал волосы.              — Возьми его.              Феликс резко выдохнул и раскрыл рот, чтобы принять массивную, заждавшуюся эрекцию. Та заполнила, продвигаясь дальше, к горлу, давя на язык, растягивая губы. Феликс закашлялся, слюна потекла по подбородку, но Хёнджин не дал отступить — его рука в волосах была неумолима. «Дыши носом», — приказал, и Феликс попытался подчиниться, но воздуха не хватало. Слёзы потекли по щекам, горло сжималось, но он не мог остановиться. Хёнджин стонал всё громче, двигался навстречу, толкая член глубже в горло. Каждый рывок заставлял Феликса давиться, но парень сжимал кулаки и терпел, пока собственный член твердел в штанах, неправильно реагируя на унижение. Страх и отвращение смешивались с возбуждением, которое росло с каждым толчком. «Ты такой послушный, — довольно пророкотал Хёнджин, — я вижу, как тебе нравится».       Вкус был ошеломляющим — солёный, горьковатый, с металлическим оттенком. Феликс чувствовал, как член пульсировал на языке, как кончик упирался в горло, будоража рвотный рефлекс. Рука охранника в волосах не отпускала, притягивая ближе, заставляя заглатывать ещё глубже, хотя, казалось бы, некуда уже. Дыхание Хёнджина стало прерывистым, бёдра двигались быстрее, жёстче. «Ты проглотишь всё», — сипло поставил перед фактом. Феликс почувствовал, как член во рту напрягся, дёрнулся — и затем горячая, густая сперма хлынула в горло. Он закашлялся, опасаясь захлебнуться, но Хёнджин не отпускал, заставляя проглотить каждую каплю. Глаза наполнились новой порцией слёз, горло протестовало, когда он глотал, чувствуя, как стекает сперма…       Когда Хёнджин наконец отпустил, Феликс рухнул на пол, задыхаясь и пытаясь откашляться. Губы распухли, горло саднило. Он никогда не чувствовал себя таким грязным и использованным. Никогда.       — Малыш, это было слабо. Ты совсем не старался, — с укором оценил Хёнджин. — Вставай, и посмотрим, сможешь ли ты сделать лучше.              Феликс поднялся на дрожавшие ноги, и мужчина тут же схватил за плечи, развернул, обжигая шею похабным шёпотом: «А теперь наклонись и покажи мне свою тугую маленькую попку».       Волна тошноты подкатила к горлу, но Феликс повиновался, наклонился на металлический ящик. Холод просочился сквозь одежду, заставляя кожу покрыться мурашками. Хёнджин грубо сдёрнул штаны, а следом и бельё, обнажая до совсем беззащитного состояния. Воздух в комнате был прохладным, но Феликс этого не ощущал — он горел от стыда.       Хёнджин нежно погладил по ягодице, контраст между лаской и жестокостью обстоятельств заставил Феликса простонать. «Тебе это понравится, — пробормотал мужчина, дыханием щекоча ухо. — Я обещаю».       Феликс не успел осознать, что происходит, как почувствовал давление — Хёнджин прижался к нему, растягивая смазанным только слюной членом. Боль была жгучей, Феликс закусил распухшую нижнюю губу до крови, чтобы не закричать. Хёнджин вошёл одним мощным движением, отчего Феликс жалобно заскулил, зажмурился и попытался приспособиться к вторжению, скребя металл ногтями. «Ты такой узкий», — прорычал Хёнджин, начиная медленный, мучительный ритм. Каждый толчок посылал по телу Феликса волны нестерпимой боли, но к ним примешивалось странное, нежеланное удовольствие. Собственный член оказался плотно зажат между животом и ящиком, подёргивался при каждом ударе бёдер. Комната наполнилась звуками — шлепками кожи о кожу, рваными вдохами, низкими стонами.       — Что бы сказала твоя семья, увидев тебя в таком положении? — ехидно поинтересовался Хёнджин.       Феликс зажмурился, стиснул зубы. С каждым мгновением становилось хуже, унизительнее. Когда кажется, что некуда, всегда есть куда хуже.       Хёнджин наклонился, впился зубами в тонкую, девственно-чистую шею. «Если ты кончишь раньше меня, я сочту, что тебе это понравилось. И мы повторим. Будем продолжать снова и снова, до самого закрытия».       Феликс в ужасе распахнул глаза. Он не хотел кончать, не хотел доставлять этому человеку это чрезмерное удовольствие, но тело реагировало вразрез с желаниями. Бедра Хёнджина шлёпали по ягодицам, давление на простату становилось сильнее с каждым толчком, посылая дрожь по позвоночнику.       — Пожалуйста… — простонал Феликс, не зная, о чём просит.       Хёнджин, наваливаясь сверху, укусил за ушную раковину, довольно пророкотал: «Тебе это настолько нравится? Грязный мальчишка».       Феликс ощутил, как вырвался первый поток спермы, оргазм охватил, снося границы. Это было извращённое, грязное наслаждение, насмешка над тем, какой должна быть близость. Он кончил на пыльный ящик, не видя, но хуже того — чувствуя, как Хёнджин наблюдает с самодовольной рожей, старательно наполняет спермой.       Закончив, Хёнджин вышел и оставил Феликса опустошённым. Не стал оглядываться, принялся расстёгивать рабочую куртку, чтобы остаться в одной футболке.       — Хороший мальчик, — похвалил, похлопав парня по спине, и коснулся вытекающей из сжимающей пустоту дырочки спермы. — А теперь нам следует опробовать во-он тот диван.              Ноги Феликса подкосились, он рухнул на пол, прижавшись щекой к холодному бетону. Во рту остался привкус спермы, она же сейчас медленно стекала по внутренней стороне бедра.              Остаток дня прошёл в зыбком мареве наслаждения и унижения. Сначала Феликс противился, цеплялся за остатки гордости, но чем больше времени проходило, тем слабее становилось недовольство. Каждый раз, когда губы Хёнджина касались кожи, когда пальцы оставляли болезненные метки на теле, удовольствие росло, вытесняя дискомфорт. Он ненавидел себя за это, ненавидел Хёнджина, но одновременно с этим чувствовал извращённую зависимость, жажду этих унижений и острых ощущений.              Феликс обнаружил, что ищет хоть каплю ласки, хоть какое-то нежное прикосновение среди жёсткого секса. Он жаждал моментов, когда рука Хёнджина задерживалась на коже чуть дольше, чем нужно, когда голос смягчался… Он тонул в ледяном океане безразличия, и эти моменты были лишь короткими глотками воздуха. Такие моменты были редки, и всё же он терпел. Он терпел, потому что не видел другого выхода. Терпел, потому что, как ни странно, любил Хёнджина.              После бурного вечера они остались лежать на старом продавленном диване в подсобке. Запах отбеливателя и дешёвого кофе, пропитывающий комнату, смешивался с еле уловимым ароматом дорогого парфюма, оставшегося на коже. Сумрак окутывал тесную комнатушку, смягчая углы и скрывая детали.              — Ненавижу, — цедит Феликс. — Не могу больше и не буду, — он поднялся с дивана и сел на самый край, избегая взгляда Хёнджина. В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь гулом старого холодильника.              Хёнджин промолчал, а затем подсел ближе, обнял одной рукой, прижимая к себе.              — Почему? Что не так? — искреннее удивление, граничащее с непониманием. — Мне казалось, тебе понравилось.              — Понравилось?! Ты издеваешься? — возмутился Феликс, старательно отцепляя от себя руку мужчины. — Мне никогда в жизни не было так стыдно. Ты меня опозорил!              «Потянуло на сладенькое…» — прошептал эти слова, съёжившись, а после чертыхнулся и выплюнул: «Передёргивает аж!».              Хёнджин отпустил его и просто сел рядом, пытаясь поймать взгляд, разгадать, что и в какой момент пошло не так.              — Прости. Я не хотел тебя обидеть. Ты так хорошо играл, что я совсем забыл… — пробормотал в своё оправдание. — Слушай, ты почему так хорош? — с ходу решил перевести тему. — Недоговариваешь где-то? Детство тяжёлым было?              Феликс закатил глаза, чувствуя, как к горлу подступает раздражение.              — Отвратительное, — буркнул в ответ, — ел сыр с плесенью, пользовался телефоном без кнопок, машиной без крыши, а в доме и вовсе не было бассейна, — Хёнджину смешно, а Феликс всё так же недоволен: — Это ты мои актёрские навыки похвалил? Потому что, если всерьёз, мой хён забетонирует тебя прямо в этой коморке.              — Ну да, он же будет так рад выслушать, как и в каких позах мы развлекались.              Феликс хмуро кивнул.              — Очень, — проворчал, отворачиваясь. — Ты хоть подходи ответственнее к собственным идеям, меня ужасно отвлекал твой Ив Сен Лоран.              Хёнджин взял лицо Феликса в свои руки, заставляя посмотреть себе в глаза.       — В следующий раз обязательно использую ядерный дезодорант за тысячу вон, чтобы от бедности щипало в глазах, — пообещал и наклонился, слегка укусил за кончик носа. — Прости, мне просто нравится тебя дразнить. Ты такой милый, когда злишься, — прозвучало искренне, но неубедительно.              Феликс отвернулся, но в уголке его губ появилась слабая улыбка.              — Извращенец, — звонко цокнул, наотмашь толкая рукой и попадая в плечо. — Если такое всплывёт, мне не передадут компанию. Я и так у отца на счётчике.              — Твой извращенец, — поправил Хёнджин, удержав руку и потянув парня на себя. — Я возьму на себя ответственность, пристрою к себе.              Он снова обнял Феликса, сжимая и норовя от любви раздавить, заваливаясь на диван, который пришлось купить, ведь на то, что в этом клоповнике стояло раньше, Феликс не залез бы даже в одежде.              — Слова — это слова, пустой звук, — Феликс прижался к нему в ответ, пряча лицо в его плече. — Расписку мне напиши и сопроводи видеодоказательством.              — Не веришь в мою щедрость?              — Нет, конечно. Ты мне упаковку печенья зажал.              Хёнджин рассмеялся, и Феликс на этот раз не удержался, тоже пропустил смешок, наслаждаясь абсурдом ситуации.              — Я магазин для тебя купил.              — Лучше купи массажный или спа-салон, там хоть находиться приятно, — кривится Феликс. — Ненавижу бедность и заучивать текст, ещё раз такое предложишь, я уйду, — тихо, но в голосе звучала держащая в тонусе решимость. Ведь не так его воспитывали, не тот у него статус.              — Не уйдёшь, — заверил Хёнджин, целуя в макушку. — Я тебя не отпущу.