Императоры или поэты?

Дворянское бытие не может обойтись без празднеств и роскоши. Иногда такой образ жизни заходит слишком далеко, но молодым особам незачем задумываться о последствиях. Важен момент, а не его толкование. Несмотря на то, что в столице публичные балы не были дозволены, император периодически становится гостем на частных приемах. Николая ждали как мессию. Всё должно было выглядеть безупречно: дамы и их кавалеры, хозяева дома и сами дома. Особое внимание уделялось музыкальному сопровождению. Царь высоко ценил музыку и господ могла ждать личная похвала от него за качественно проделанную работу по организации бала. Глава III отделения же посещал сие мероприятие редко. Нескончаемая работа изнуряла, поэтому любые возможные приглашения он отклонял или попросту игнорировал. Ещё одной причиной, по которой Бенкендорф не ходил на балы, являлась Александра Фёдоровна. Их отношения с Николаем, к счастью, не были достоянием общественности, но от приближенных, а тем более от императрицы, не скрыть этих слишком  долгих и нежных взглядов, постоянной потребности прикоснуться, из-за чего при дворе граф даже получил неофициальный титул царского фаворита. Ещё сильнее нельзя было утаить причины, по которой государь чаще проводил время со своим подчинённым, чем с ней. Возможно, она догадывалась, но верно хранила молчание. И Бенкендорф был ей безгранично благодарен. Шеф жандармов не ревновал императора к жене, считая это глупостью. Просто где-то в глубине души его терзало осознание того, что он не может открыто показывать свою любовь к Николаю, что никогда полностью не станет его. В такие моменты Бенкендорф ходил серее Петербургских туч, был излишне строг к подчинённым, даже мог позволить себе огрызнуться на самодержца. Николай же одаривал его мягкой улыбкой и при возможности тут же привлекал к себе в объятия, осыпая лицо поцелуями. Он всё понимал и разделял эти гнусные мысли. Оказавшись запертыми в клетке из обстоятельств и собственных дум, они продолжали искать спасения в любви друг к другу. А Николай был ревнив. Мало того, что его возлюбленный был чрезвычайно красив и слажен, так ещё и в светском мире он славился своей неприступностью и холодностью, а благородные манеры заставляли сердца представительниц прекрасного пола трепетать от желания завоевать этого мужчину. Император во время бала на все разговоры старых дворянок о необходимости найти Александру Христофоровичу спутницу жизни лишь сдержанно кивал, а сам в это время прожигал взглядом ни о чём не подозревающего жандарма. Чуть позже дворецкий попросит Бенкендорфа в самую отдалённую комнату особняка какой-то важной титулованной персоны. Закрыв дверь, граф окажется прижат к ближайшей стене, где Николай долго и со всей страстью будет выцеловывать его губы, медленно переключаясь на шею и оставляя на ней характерные бледновато-красные отметины. — Mon amour,– чуть ли не мурлыкал император, рассматривая получившуюся картину: тяжело дышащий, раскрасневшийся, с потемневшими от желания глазами Бенкендорф и его разукрашенная шея. Никто не узнает, кто это сделал, но будет ясно одно: граф уже кому-то принадлежит. И это Николая вполне устраивало. Шефу жандармов же льстили подобные вспышки императорской ревности, но государь старался унять свой пыл и не доводить до крайностей.

***

В летний период работать становилось ещё невыносимее. Несмотря на то, что столичная погода не отличалась высокими температурами, Бенкендорф это время года всё равно не выносил. Отдушиной для него являлась только одна дата за все три месяца– день рождения Николая. Пышных торжеств по воле государя не устраивали, он этого не любил, поэтому праздник отмечался в кругу семьи. Но всё равно в этот день дворец был как на иголках. Граф хотел поздравить его во время утреннего отчёта, но в Канцелярии ему дали от ворот поворот: император отбыл в Царское село с женой и детьми. Значит, вернётся ещё не скоро. Что-то кольнуло в сердце. Это не ревность, а пресловутая зависть. Он не мог просто так взять Николая и уехать куда-то ради отдыха друг с другом. Ни в одном обществе мира это не приветствуется, а в России тем более. Да и они не обычная парочка столичных жителей, чтобы произвольно распоряжаться своим временем. Оставалось только покорно ждать. Весь остаток времени глава III отделения провёл в работе. После участившихся «ревизий» со стороны Николая в кабинет было принято решение о том, что шеф жандармов должен охранять государственный порядок без присутствия в комнате ещё нескольких человек. Дышать сразу стало свободнее, поэтому Бенкендорф посреди рабочего дня мог позволить себе такую вольность, как повешенный на спинку стула мундир и закатанные по локоть рукава рубашки. Граф выполнял данное императору слово и осуществлял над Пушкиным подобие покровительства. Женитьба поэта потрясла Петербург, но вместе с тем охладила его пыл. Николай периодически вызывал писателя к себе на разговор, свидетелем которого обязательно был Бенкендорф. Беседы шли обо всём и ни о чём одновременно. Пушкин имел наглость напоминать государю о своём друге Пущине. Граф же в такие моменты всё своё внимание обращал на точёный профиль императора, опасаясь, что отголоски восстания могут пошатнуть устоявшееся внутренне равновесие Николая. Но ничего не происходило, или просто шеф жандармов этого не замечал. В любом случае о возвращении Пущина из ссылки не могло быть и речи. Ещё свежи были раны, оставшиеся после того злополучного дня. Подобное выступление государство больше не перенесёт. Ближе к вечеру Бенкендорф освободился от оков документов и отправился во дворец, прихватив с собой несколько папок для отвода глаз. Возле парадного подъезда стояла толпа из придворных дам. Сердце забилось чуть быстрее. Он не успел даже двери открыть, как его окликнул чей-то знакомый раскатистый голос. — Александр Христофорович! Какая радость, что я вас встретил!– это был Жуковский. Граф удивительным образом умудрялся не пересекаться с ним, хотя поэт был воспитателем будущего императора. Василий Андреевич с силой потряс ему руку. — Какая радость! Никак не имел возможности поздравить вас с назначением, дорогой Александр Христофорович. Смогли таки переловить на новый кабинет? — Как видите.– манера поэта громко говорить действовала на нервы. Графу хотелось быстрее улизнуть куда подальше от разговора. Желательно, конечно, к Николаю. — Его Императорское Величество прибыл? — А вы к нему с поручением?– Жуковский как-то странно ухмыльнулся. Видимо, недовольство Бенкендорфа отразилось на его лице, из-за чего воспитатель весь стушевался. — Наш дорогой государь с его великолепнейшей супругой приедут чуть позже. Сейчас все ожидают детей. На этом разговор прервался. Царская карета подъехала к парадному входу и поэт был вынужден спешно откланяться, чему шеф жандармов был несказанно рад. Во дворце без Николая ему делать было нечего, поэтому Бенкендорф лишь тяжело вздохнул, направляясь в ближайший сад коротать время. Белые ночи в столице поражали всех приезжих, а для её жителей это было в порядке вещей. Во время этого необычайного природного явления так и хотелось прогуливаться по улочкам Петербурга, наслаждаясь его красотой и летней теплотой ночи. Близость сада ко дворцу позволяла ещё и нежиться в долгожданной тишине. Граф сновал между тропинкам, высаженными кустами благоухающих цветов. Кроны деревьев скрывали его от таких же возможных посетителей этого сада. Остановившись возле одной из клумб, Бенкендорф вглядывался с разнообразие растущих на ней цветов. Розы, гортензии, петунии, астры– всё наполняло ночной воздух ароматом долгожданного лета. Николай любил цветы. Ещё больше ему нравилось за ними ухаживать. Нередко во время визитов во дворец граф находил государя в оранжерее, где тот со всей аккуратностью своими утончёнными пальцами колдовал над очередным растением. Такое занятие ещё больше возвеличивало его фигуру в глазах жандарма. Ему нравилось наблюдать за сосредоточенным лицом императора во время работы. Но при этом самодержец не отходил от государственных дел. Если Бенкендорф приходил с каким-то докладом, то Николай принимал живое участие в этом деле. — Оставьте на столе, я позже подпишу.– император поднял взгляд на затихшего графа. Только при государе Бенкендорф искренне улыбался. Незачем возле этого человека закрываться в броне из хладнокровия и отрешённости.   — Почему вы так смотрите на меня?– произнёс Николай, улыбаясь в ответ. — Parce que je suis amoureux, votre majesté. Самодержец жестом подозвал к себе, на что граф послушно сократил между ними дистанцию. Николай приподнял его голову за подбородок, увлекая в непродолжительный, но чувственный поцелуй. — Благодарю за работу, Александр. — Я счастлив служить тебе, Николай.– император наклонился, вновь припадая к чужим губам. Из столь дорогих сердцу воспоминаний Бенкендорфа вывел звук приближающихся шагов. Он обернулся. Навстречу ему шёл чуть ли не светящийся от радости царь. — Alexandre! Еле отыскал вас. Почему вы не во дворце?– император привлёк его к себе в объятия. Рука государя провела по волосам, даря успокоение. Граф в блаженстве прикрыл глаза. — Вас во дворце нет, к чему там моё присутствие? — Чтобы я спустя сутки мог воочию увидеть своего верного шефа жандармов и не беспокоиться об его безызвестном отсутствии. — Извините за причинённые неудобства, mon souverain.– Бенкендорф отстранился, заглядывая ему в глаза. Эти шоколадного цвета зрачки всегда были разные. То строгие и властные, то мягкие и нежные. Столько различных эмоций скрывали они в себе, что можно было утонуть. Граф давно уже бросился в этот омут, не имея никакого желания и сил выбраться на сушу. Где-то со стороны дворца, вопреки столь позднему часу, раздалась музыка. Видимо, все ещё чествовали рождение царя. Жандарм отстранился и протянул руку, приглашая на танец. Император улыбнулся, принимая приглашение. Несмотря на разницу в росте, вёл Бенкендорф. Шаг вперёд, влево и назад на исходную позицию. Они будто оказались вне времени и пространства в каком-то своём отдельном мире. Земля под ногами стала паркетом, небо обратилось тысячами свечей зала и ни одной живой души вокруг. Отпустить руку, отступить на шаг, чтобы затем вновь соединиться друг с другом. Вальсировать на балу у дворянки или дворянина на глазах многочисленной публики самодержец и его слуга не могли. Зато в саду под сенью раскинувшихся деревьев и в окружении цветов можно дать волю давнему желанию. Оркестр умолк, пара остановилась. Они смотрели в глаза друг другу, читая пробегавшие в них эмоции. — С днём рождения, Nicolas.– самодержец тихо рассмеялся, притягивая Бенкендорфа ближе и целуя улыбающиеся губы. Подарков они условились не дарить, но Николаю это и не нужно было. Любовь графа− самый драгоценный подарок, который у него только может быть. Спустя несколько дней государь получил на стол приглашение от одной небезызвестной графини. По случаю своего дня рождения она устраивала бал маскарад и очень надеялась, что Его Величество почтит её своим присутствием. Николай же под уговорами супруги был вынужден согласиться. Императрица была вне себя от радости, она так давно не видела светскую элиту. Грядущее мероприятие было тем занимательнее, что среди гостей значились имена Пушкина и его благоверной. Вместе в свете после свадьбы их ещё никто не видел, что вызывало значительный ажиотаж вокруг бала. Основная площадка для танцев располагалась прямо во дворе особняка, придавая празднику большую свободу. Статуи античности, множество разнообразных растений, древние языческие Боги и их Богини, и все это под открытым звёздным небом. Николай был настоящий Caesar. Золотые латы с кровавого цвета плащом, приковывая людские взгляды, значительно выделяли его на фоне остальных. Для полноты образа не хватало только лаврового венка и, пожалуй, собственного Луция Корнеллия Бальба в лице Бенкендорфа. Без графа было скучновато. Когда стало очевидным, что в их отношениях что-то кардинально меняется, император даже представить себе не мог, как будет нуждаться в этом человеке. Даже обычного присутствия жандарма где-то рядом хватало для поднятия настроения. Восхищало в нем все: от манеры говорить всегда спокойным тоном до привычки хмурить брови во время недовольства. Но больше всего поражала преданность и непоколебимость. Государь не знает, чем заслужил таких восхищено направленных взглядов, готовность в любой момент прийти на помощь и стать опорой. Бенкендорф отдавал всего себя без остатка не только на благо Отечества. Строгий вид скрывал за собой невероятно чувственного, заботливого и просто любящего человека. Николай ни секунды не жалел о том, что беспрекословно отдал своё сердце графу, потому что знал− он будет хранить его и оберегать не хуже государственного строя. Мелодия разливалась в воздухе, играя на фибрах души. В голове мелькали образы недавнего танца с графом. Вечер проходил замечательно, пока не случилось одно происшествие. Своеобразная дружба с императором развязала руки поэту, раз он решил, что чин камер-юнкера в его положении будет оскорбительным. Высказывание о том, что барышни предпочитают поэтов правителям уже накалило атмосферу, а очередное упоминание бунтовщика стало последней каплей. — Ах да. Кажется, я принял тогда решение о его помиловании.− ужас, отразившийся на лице поэта, был неописуем. Пушкин откланялся и в спешке покинул царский шатёр. Может, резкое замечание низвергло авторитет государя в глазах литератора, но Николай был не в силах вернуть декабристов обратно. Он однажды уже принял тяжёлое для себя решение и отступаться от него не намерен. Шампанское ударило в разгорячённую голову. Нестерпимо хотелось увидеть Бенкендорфа. Рассыпаясь в извинениях, император распрощался с супругой и отправился во дворец. Муки совести частенько терзали его. Александра была прекрасной женщиной и не заслуживала такого мужа, как он. Но развестись они не могли. Женитьба была обязательным ритуалом в царской семье, поэтому их отношениях можно было охарактеризовать как взаимовыгодное сотрудничество. Наследник престола есть, а остального обществу и не нужно. Узнай обер-прокурор Синода, о чем думает император и о его слишком близкой дружбе с главой III отделения, не миновать ему церковного суда и анафемы. Николай периодически предавался низменным мыслям о том, что терпеть не может своё положение. Если бы он на самом деле обладал той властью, которую ему приписывают, он бы поставил во главе государства Константина. Но судьба решила распорядиться с его жалкой жизнью именно таким образом. Являясь царём огромной империи, он попросту не может управлять собственными действиями в угоду сердца. Шефу жандармов передали приглашение самодержца во дворец, когда он уже садился в карету с намерениями ехать домой. Ночные визиты не были чем-то необычным, но по лицу посыльного было понятно, что дело чрезвычайно срочное. Бенкендорф старался отметать непрошенные мысли о каком-нибудь неприятном происшествии на балу с императором, но выходило из рук вон плохо. Появившиеся в последние годы тайные кружки только подливали масло в огонь его волнений. III отделение и корпус жандармов сутками работали над пресечением их деятельности, но вдруг эти извращённые идеи настолько затуманили взор человеку, что он осмелился покуситься на Николая? В таком случае граф самолично возведёт провинившегося на эшафот. Бенкендорф шёл прямиком в царские покои, не задумываясь. Странная тишина во дворце сдавливала грудь. На пути оставался последний поворот, на котором он чуть ли не нос к носу столкнулся с Жуковским. Этого ещё не хватало. — Александр Христофорович! Опять мы с вами встретились.− рука воспитателя в приветственном жесте уже тянулась к нему. — И вам доброй ночи, Василий Андреевич. Извините, я спешу. — К Его Величеству? Не поверите, я сам его ищу.− от этой новости гнев сошёл на милость. Значит, с Николаем ничего не произошло. Но теперь стало неловко за свою резкость по отношению к поэту. — Наш общий знакомец и мой блестящий ученик наговорил лишнего. Глупец до сих пор не научился себя сдерживать. Как бы ему это дорого не обошлось...− Жуковский как-то быстро смолк, смотря за спину графа. Бенкендорф обернулся и замер. Строгий взгляд Николая, обращённый на него, приковывал к полу, а золотая кираса с багровым плащом придавали ему настолько властный вид, что в горле тут же пересохло. Василий Андреевич с излишним подобострастием обратился к императору, на что тот ледяным тоном бросил только «я занят». Воспитатель был в явном замешательстве, но перечить не смел и удалился, оставляя их одних. Бенкендорф оказался в полутемной, внушительных размеров комнате. Лунный свет из занавешенных окон тонкой полоской лежал на постели, рядом с которой на обеих резных тумбах лежали махровые белые полотенца и стояла посуда с водой. Взгляд привлекла чёрная склянка с какой-то жидкостью, распространяющая на все пространство аромат роз и шиповника. Это одновременно и возбуждало, и напрягало. Так далеко в ласках они ещё не заходили. Государь грубо повернул жандарма к себе. — Императоры или поэты?− неожиданный вопрос застал врасплох. Граф растерянным взглядом блуждал по его серьёзному лицу. — Извините? Я не совсем пон...,− договорить ему не дали. Николай прижался к его губам, сразу раздвигая их и проникая языком в рот. Руки блуждали по одежде, прижимая как можно ближе к себе. Император дрожащими от напряжения пальцами расстегнул чужой мундир. Плотная ткань скользнула по плечам и рухнула на пол. Под напором государя Бенкендорф отступал к кровати, на которую его бесцеремонно повалили, прижимая своим телом и не переставая терзать губы. Рубашка оказалась свалена на пол, причём сам Николай оставался полностью одетым. Шеф жандармов разорвал поцелуй, заглядывая в затемнённые глаза императора. Рука его провела по своеобразным латам, останавливаясь в районе груди. Даже через слои одежды было ощутимо, как быстро бьётся сердце. Что-то определённо произошло на этом балу, раз вызвало такую реакцию. — Что с вами? Vous n'êtes pas le vôtre, Nicolas.− это было сродни окату ледяной водой. Пелена, застилавшая взор, вмиг исчезла. Глаза императора как в лихорадке осматривали графа на предмет возможных повреждений. Самодержец с тяжёлым вздохом лёг прямо на него, утыкаясь носом куда-то в сгиб шеи. — Извини меня, mon amour. Аж самому от такого поведения тошно. Вы в порядке? — Не корите себя, со мной всё нормально. Что произошло?– Николай оторвался от него и принял сидячее положение, устремляя свой взгляд в сторону окна. — Александр Сергеевич, видите ли, считает, что для его лет ранг камер-юнкера зазорен. Прикажете его сразу в канцлеры возводить? Увольте. Довольствоваться нужно и тем, что имеешь, несмотря на свои литературные таланты.– граф сел рядом с ним и взял за руку, слегка поглаживая аристократично белую кожу. От прикосновения сковавшее императора напряжение утихло. — Он всё грезит мечтами о возвращении своего друга. Похвальное упорство, но я не могу в угоду одному человеку жертвовать целой страной. Наверное, во мне просто играет жалкая трусость.– грустная улыбка легла на лицо государя. Рука шефа жандармов коснулась щеки, призывая посмотреть в глаза. — Я не считаю вас трусом, mon souverain. Если Пушкин так жаждет увидеть друга, то срок в двадцать лет он сможет выждать. Вы властитель России, а России сейчас не нужны потрясения. Николай накрыл его ладонь своей. Царившая недавно меланхолия отступила. — Спасибо вам, Александр. В комнате повисло текучее молчание. Обнаженный торс Бенкендорфа приковывал взгляд карих глаз к себе. Государь склонился к его лицу. — Императоры.– прошептал граф — Что?– соблазнительная улыбка жандарма вмиг распалила утихшее желание. — Я выберу императора вместо поэта.– самодержец впился в его губы, аккуратно придерживая за голову. Бенкендорф быстро расправился с атрибутами маскарада, скидывая их вместе с царским мундиром на пол. Под голодным взглядом графа Николай снял с себя рубашку, не тратя время на множество пуговиц. До скрежета в зубах хотелось быть ближе, проникнуть под кожу и осесть в самом сердце. Дыхание смешивалось, руки не переставали касаться тела. Император уложил его обратно на подушки и дорожкой из поцелуев стал спускаться к поясу брюк. Не сдерживая голоса, граф блаженно простонал, когда воспрявшая плоть погрузилась во влажный рот государя. Осознание того, что такое удовольствие ему доставляет сам самодержец, вдохновляло ещё сильнее. Язык прошёлся по всей длине и Бенкендорф запрокинул голову, еле сдерживаясь, чтобы не излиться как неопытный юнец при первой близости. Однако сладостная мука прекратилась, Николай отстранился. Насыщенный запах розового масла обвалок комнату, наполняя лёгкие своей приторностью. — Не боишься?− тихо спросил император, слегка надавливая снизу обильно смазанными фалангами. — Рядом с тобой мне ничего не страшно.− государь поцеловал его в уголок губ и вторгся в нутро сразу двумя пальцами. Новые ощущения приносили явный дискомфорт. Граф вобрал полной грудью витающий в воздухе дух цветов, задыхаясь от этой слащавости и от движений Николая. От осыпаемых лицо поцелуев становилось легче. Правитель как мог старался снизить боль, абсолютно не желая доставлять своей любви какие-либо страдания. По приглушённым стонам и попыткам двигаться в ответ император понял, что жандарм привык и можно приступать к главному. Он осторожно вынул пальцы, вслушиваясь в судорожный выдох. Кончики ушей Бенкендорфа горели, тело требовало разрядки. Мир рассыпался на мириады звёзд, когда Николай аккуратно вошёл в него. Кардинально новое чувство захватило душу, унося с собой все мысли, страхи, сожаления. Император ничего не предпринимал, давая свыкнуться, а потом размеренные толчки погрузили обоих в пучину удовольствия. Пусть это будет порицать общество, пусть гневается Церковь. Все это меркнет, пока есть возможность целовать, касаться, любить. Темп стал более рваный и резкий. Николай спел их пальцы вместе, припадая к шее графа и оставляя на ней мелкие укусы. Бенкендорф никак не сдерживал свой голос, чем приносил государю ещё большее наслаждение. Николай мельком подумал, что после музыки, его самым любимым звуком будут стоны дорогого шефа жандармов. Он провёл ладонью по обделённой вниманием плоти и граф с громким полу-всхлипом излился ему в руку, стыдливо пряча лицо у него в плече. Император поцеловал его в висок, успокаивая. Хватило пары глубоких толчков, чтобы сам государь со сладостным стоном наполнил Бенкендорфа без остатка. Какое-то время они пролежали так, соединясь в одно целое. Экстаз прошёл и давление вернуло прежний дискомфорт. Государь отстранился, оставляя потревоженное нутро в покое. Граф лежал с открытыми глазами и разглядывал орнамент на потолке. Пустота в голове придавала происходящему ещё большую безмятежность. На живот бережно легло мокрое полотенце, своим холодом прогоняя мурашки по телу. Николай заботливо очищал остатки недавней страсти. — Как ты себя чувствуешь?− спросил он, отбросив полотенце обратно на тумбу и ложась рядом. Бенкендорф развернулся к императору, обвивая руками его узкую талию, придвигаясь ближе. Губы коснулись оголённой ключицы в лёгком поцелуе. —  Je t'aime, mon empereur.− только и произнёс граф, прежде чем окончательно не погрузиться в сон. Николай улыбнулся. Будь он поэтом, скорее всего ответил бы самому себе, как Пушкин. И императоры, и поэты готовы на все ради любимых сердцу людей. Им обоим присуща дерзость, надежды на лучшее и вера в других. Только закованы они в разные кандалы этой жизни. И даже в этих оковах есть место любви, большой и безграничной.