Отрывок несуществующей истории.

1.

      Меня клонило в сон, несмотря на то, что я уже спал. Мне понадобилось бы время, чтобы объяснить, поэтому я не стану этого делать. Может, это вовсе объяснению не подлежит, и я избавлю себя от шанса придумать велосипед. Я уже знал, сразу понял, что я был внутри своего сна, и нет этому предубеждения.       Реальность никогда не смогла бы стать настолько сюрреалистичной.       Первое время я лежал на своей кровати. Тут у каждого было своё место, подписанное тем же номером, что в виде нашивки виднелся на одежде. Меня отчего-то сразу сковал страх, как будто я узнаю окружающее меня место, но в то же время допускаю возможность того, что может произойти нечто страшное. Да, я сейчас о монстрах и бабайках говорю. Но из-за того, что я не шевелился, я не видел ничего, кроме потолка, в котором, в общем-то, не было ничего особенного… или было…       Совершенно чёрный, он был отделан трубами, как строили в складских помещениях, или подвалах.       Одним словом, я вообще не представлял, что мне здесь ожидать. – Доброе утречко! – ко мне обратился милейший высоты девичий голос, и я закричал. Мой собственный крик громко раздался в моей же голове, в ушах, так что я испугался ещё больше. – Ой, извини!       Я показал ей палец вверх, говоря, мол, всё в порядке, а сам возжелал, чтобы меня не сочли за наркомана. Но прикол с головой был действительно странным.

Мой собственный крик эхом ещё раздавался вокруг.

      Тем не менее, способность контролировать тело вернулась и я принял сидячее положение. Теперь я наблюдал за всем происходящим снизу, возвышаясь на кровати. Помимо меня в комнате было ещё человек десять, однако кроватей было в разы больше. Они были железными и помещались, одна на другой, рядами вверх.       Затем, я сполз с матраса и через некоторое время стоял внизу, переминаясь с ноги на ногу. Каждый из нас был одет в темно-зеленый костюм, белую футболку под ним и того же цвета кеды. Я рассматривал их, стоя поодаль, с выпученными глазами и чуть приоткрытым ртом. Впервые я чувствовал себя частью чего-то, и хотя через осознание, что я – буквально выгляжу как все они. Имею в виду, что в этих костюмах мы действительно были похожи друг на друга. Как будто в мире наступило равноправие, причем во всем мире. Так как я всё ещё не понимал, где нахожусь, в какой части планеты, и откуда все эти люди, последнее знание помогло бы понять масштабность происходящего.

      Спустя мгновение всё изменилось, хотя ощущалось это мгновение как несколько часов, или даже день. Дело было в самочувствии. Я вновь возвышался над всеми со своей кровати. Те люди, и, казалось, даже пространство вокруг было пропитано небывалой усталостью. Не помню, что именно так помотало меня и остальных, но я пребывал в самом блаженном своем состоянии, в котором только умел.       И я почти бы заснул, только вот мысли не давали мне съехать с последних чертог этой реальности, где я ещё находился. Я размышлял о том, кто я, кто все эти люди – даже дети, ведь выглядели они как студенты – и что это за место.       «Возможно, до этого ещё дойдём» – подумал я, и вновь мой разум, уже привыкший к полудрёме, стал ворошить мысли, слова, крики, что были в своём роде несущественными, но еще пока меня волнующими.       Мне казалось, что что-то не так. То ли я не тот, кто я есть, то ли все, кто был со мной – не те. Но во мне кипела смутная уверенность в том, что всё это было мне уже знакомым. И место, и люди, и я себе сам.       Смешна дилемма: я не узнавал себя, но в то же время ощущал собой.

2.

      Моё дыхание давно сбилось, ведь я заметно дох и бесполезен, когда речь идет о движении. Привык к размеренной жизни – такую отмажь я даровал себе, хотя и не был уверен, как жил.       Сквозь левое ухо пронесся свист. В нос ударил терпкий запах земли, как если бы я только что упал в грязь лицом. Хотя если продолжу отвлекаться – точно упаду и проиграю, а этого допускать нельзя было. Никак не афишировалось, что будет в таком случае, но я предчувствовал, что ничего хорошего.       Мяч летал вокруг меня, сквозь других, и лишь изредка пробивал кого-то. Это было похоже на игру, совсем детскую и знакомую, но мозги мои отчего-то так плыли, что доверять и надеяться я уже мог только на свои первозданные инстинкты. Говорю, что ни о какой смекалке и тактике речи быть не могло.       Одно из немногого, что я ощущал почти насквозь:

Как же мне страшно.

      Я бывал в похожих снах, многим сняться кошмары, разнообразию изощренности которых нет предела, и это нормально. Однако то, где я был теперь, не было знакомым. Это не то, когда я бежал от убийц, подвергая опасности свою семью, ни как лестницы в подъезде видоизменялись, уходя и возвышаясь в никуда, ни то, как я намеренно пытался убить себя. Это был новый вид моего страха. Отчего-то я был уверен, что нахожусь именно в кошмаре.

Я ещё ни разу не умирал.

Умереть страшно.

      Я видел, как темные тени оседают размашисто на полу. Это тоже страшно. И все это я предчувствовал. Всё, что меня беспокоило. В чем разница такого сна, от того, что я уже видел? Это слишком новый сюжет для меня, пускай и привычно плохие вещи я встречаю каждую ночь. В момент, когда закончилась игра, я ощутил облегчение, хотя и был подавлен. Я был так несчастен, будто это меня прямо сейчас собирались убить.       Возможно, я действительно жалел, что не умер. Стоял там, не в силах двинуться, и почти плакал.

* * * * * *

      В последний, третий раз, я мог рассмотреть оставшихся, со своей кровати. Сейчас постараюсь вспомнить, кото запомнил. Не уверен, стоит ли тратить на это время, но, по-моему, люди – одно из важных вещей во снах, особенно, когда их лица не размыты.       144/044. Девушка, которая так напугала меня в самом начале. Номер на её кофте словно смазался в моих глазах, и я его не совсем запомнил. Темные волосы до плеч, личико очаровательной наружности, будто всё то время я смотрел на белого кота.

Выходные, самое утро, когда только встал, и ещё совсем нежный, совсем свободный, ибо разум не успел вспомнить о том, кто ты, и где живешь; играть в майнкравт, будучи героем аниме рисовкой с Евангелиона; как быть чем-то ярким, и в то же время держать в себе космическую ночь, и все эти цвета бесконечно мешают друг друга, меняя тебя самого, а потом, в своем конце, ты задаешь вопросом: достиг ли я того баланса хоть раз?

      104. Длинные волосы, отливающие цветом блонд. Её глаза, или она сама, светилось изнутри – я чувствовал, когда она разжигала что-то во мне. После неё, проснувшись, я ещё долго размышлял о том, есть ли звёзды во мне самом. Или я способен лишь на огонь, разжигающий тощие леса?

Будто всё её существо наполнено мармеладными медведями, сладкие, они в каждой её мысли; она - это как помнить о том, что жизнь постоянно идет вперед, и идти вместе с ней; ехать на велосипеде с серым котом в корзинке, а над вами - огромная луна, которую видно так четко, словно глаза - есть сам телескоп; долго ехать на восьмёрке просто для того, чтобы взглянуть на море, стоя на брошенной пристани.

      227. Она была самой высокой среди нас. Каждый раз когда я смотрел на неё, я не мог понять: встревожена ли она, или слишком хорошо понимает, что здесь происходит. Надежность, обволакивающая её образ, успокаивала.

Как будто она всю жизнь знала, что каждое мгновение за ней следят глаза со всего света; стоять без кожи посреди зеленой травы, быть красным и резонировать с тьмой неба, будучи совершенно нагим, и с раздетой душой; письмо на эльфийском языке, которое ты писал своему выдуманному другу.

      235. Каштановые волосы, чуть витые на концах, вызывали восхищение, а глубокие карие глаза заставляли тонуть. Ей к лицу очень шли серёжки, серебряные, пускай с ними она скорее выглядела как черт, надевший молитвенный крест.

Она - как яркие синие кроссовки, на которых держится вера в лучшее. Они пугают прохожих посреди серого мира, но только своей смелостью; как находиться посреди невозможных обстоятельств пространства: кукурузное поле, небо, залитое смолой, сквозь которую вспышками рвутся тонкие полосы радуги. Не касаясь земли, они летят, сменяя друг друга, и облучая стоящего человека своим светом; как носить в сумке стеклянные флаконы с жидкой помадой, и знать, что каждый из цветов к лицу.

      312. Брюнетка с каре и чудесными, приятно – потому что идеально – суженными глазами. Она была похожа на это место, а это место как будто подчинялось ей.

Это как играть в приставочного соника, но только от скуки; как сдать все свои вещи в камеру хранения, которая больше похожа на тюремную; как держать дома очень умный магнитофон; как епрессо через ``е``; как ощущение дезориентации, или какой-нибудь нудный диагноз; как синие и красные глаза, когда не видно лиц.

      399. Один из представителей сильного пола. Его волосы, каждый раз, когда я смотрел, приводили меня в забавный восторг. Кудрявые, они разлетелись по всей его голове и свили гнездо, в котором он сам был поющей птицей.

Невозможное: встретить двух оленей среди черноты, когда твои глаза освещают по метру вокруг как в видеоигре, где ты носишь с собой фонарь; смотреть на картину и закрыть глаза, чтобы слиться с ней в одно целое вечное, потому что искусство нравится и только так ты можешь ощутить его истину, а потом то, что её кусочек есть и в тебе; приобретение маленькой головы, которая в жизни своей не читала ни одной книги.

002.

Игрок 002.

      Единственный, кого я слишком долго перебирал в голове. Парень с курчавыми волосами до плеч, крашенный в зелёный. Кроме того, что он – ель, которой не хватает в зимнем лесу, я ничего не мог думать. Я сомневался ровно потому, что ничего не знал. До момента я не мог найти в нём ничего знакомого, ничего привычного. В любом случае, как-то я сделал вывод, что никто не попадает сюда просто так, и, вероятно, это парень что-то значит.       Или знает.       И когда он был у стойки с кнопками, он спросил: – Говоришь, это всё нереально? – но я и тогда не понимал. Думал, он говорит с кем-угодно, кроме меня. К тишине не привыкать привыкшему быть смазанным не только во сне, и исчезающему с туманом тоже, – игрок 134.       Но внимание бьёт так сильно, что прошивает голову насквозь. Я посмотрел на него, а он стоял, улыбаясь. И я, наконец, понял, почему он здесь. – Я верю тебе.       Что-то внутри убеждённо кричало, что всё из-за моей головы. Он – знаком моей памяти, выцветший образ, похожий на всех с в моей голове.       С громким звуком на экране появилась первая цифра. 1. Он стал первым человек, нажавшим на кружок.

Затем последовала череда убийств, именно убийств, потому что вот так издеваться над людьми – не похоже ни на что другое.

3.

      Стабильным в этом месте было лишь то, что после каждого испытания игроки возвращались в комнату с железными кроватями. Наступило свободное время, и я отлучился в туалет.

Я их всех видел, но не здесь. Здесь я самого себя не узнаю. В какой я реальности? Почему я не могу ничего вспомнить? Здесь нет зеркал, я не видел себя, как я должен жить?

      Подобные мысли посещали меня всякий раз, когда я оставался один. Будто во мне была потребность говорить, и я говорил сам с собой, без конца, даже когда молчал. И я порядком от этого устал.       Когда я вернулся назад, меня настигла новая странность: другие игроки столпились по углам, кто-то скрылся под кроватью, а посреди комнаты, передо мной, что-то было, снова смазанное, так что я не мог ничего увидеть. Как будто это было специально скрыто от моих глаз.       Я спросил: – Что произошло? – мой голос эхом разнесся по пространству, и, походящий на хрип, я сам себя почти не расслышал. – Игрок 227 выбывает. – Ответил мне голос свыше. Потом на место происшествия прибыли люди в розовых костюмах, в масках с нарисованными на них кругами. Они принялись возиться вокруг всей этой «цензуры», а потом вниз упала верёвка.       За ней – ещё что-то. Как раз то, что я не видел.       Хруст костей немым шепотом подсказал мне:

Это упало тело.

      Неизвестно, что стало мотивом, ибо подбить могло многое, а в условиях нынешних — даже собственная победа. Всегда после это не так желанно, как может показаться, когда твоё время это пятиминутное ограничение.       Почти не помню, как прошёл вечер, ночь. Я забываю лица погибших. Но я точно помню, что их только трое. Вышибалы, которые так и не смогли никого выбить.       Ещё я отчётливо помню страх. Но не свой.

Я больше не боялся?

      Поначалу мы зависели только от себя. И играли мы за себя, ради себя, во имя себя и своего выживания. Затем активировалось чувство морали, и, быть может, именно в тот момент щёлкнула задвижка и приоткрылась дверь к белому свету. И ей показалось, будто подсвеченная свинья с деньгами – целый божий рай.       Новое испытание представляло собой громадные «резиночки». Ведущий вызывал двух человек, и они играли. Необходимо за пять минут выполнить пять упражнений. Я стоял там и смотрел, наблюдал и видел, как двигались чужие ноги. Даже когда убивали одного, я продолжал смотреть, как играл другой. Расстроился бы я, если бы этих счастливчиков прервали? Я расстраивался, когда игрок умирал, так ничего и не сумев, хотя и успокаивал себя: ничего, кто-нибудь другой справится.       И отчаянно искал примера, на который можно взглянуть.

Нужно же было знать способ выиграть.

– Я к этим аниматроникам не пойду, – сказал я шутливо, надеясь свернуть неприятное самочувствие от вида трех больших кукол, у ног которых было завязано две верёвки. Оставалось около четырёх игроков, и мне ещё предстояло сыграть.       Со стороны послышался тихий смешок. Я обернулся: та, что со звёздами внутри, стояла рядом и смотрела вперёд, прикрыв рукой лицо. В глазах читалось желание рассмеяться, в голос и без страха, почувствовать себя, наконец, в безопасности в этом ужасном месте.       От подобных мыслей становилось не по себе, и более вспоминать падающие тела под разрядом тысячи патронов, у меня не оставалось сил.       Уставший, я обнаружил себя сидящим на полу, среди остальных игроков. – У неё одной были долги, среди всех нас. — Голос сверху удачно прервал воспоминания, заинтересовывая и не позволяя к ним вернуться, — может, это что-то значит?       Может. А есть разница?       И вроде я был с остальными, но как будто всё равно слишком далёкий. Они держатся за других, чтобы не сорваться и вновь не устроить новое порево слёз, а «другие» — за свои нервные клетки, которые ещё остались.       Возможно, я так и не пойму, кто это. Они всё кружат и мельтешат перед глазами, а порой становится совсем невозможно развидеть чужие глаза. Возможно, я так скептичен потому, что ещё думаю, что это всё только сон. Затянувшийся.       Мне показалось, будто я видел, как после помещения трупа в гроб, на деревянной стенке нарисовали крест. Почти незаметный. Но никто просто так не станет наклоняться к гробу, чтобы что-то рассмотреть, так ведь? Значит, её ещё можно спасти? Или нельзя. Или это будет слишком рискованно — попытаться вот так вырвать добычу из рук солдатов. Даже если они с кругами на башке. Кто знает, может, через минуту ты окажешься в гробу с умирающим человеком.       В одном гробу.       Кто-то сидел на кровати выше. Иногда конструкцию потрясывало и пороги отдавали мне в спину, пока я опирался о железные балки, закрепляющие всё это. А может, этот «кто-то» лежал. Может, никого вообще там не было, и именно, что недостающему здесь, удосужилось лежать в одном гробу с... – Сегодня будет голосование, вы не знаете? – голос игрока 002 прервал все мои мысли. Я уставился на него и замер, будто не слышал и не видел ничего другого вокруг.       А затем картинка вновь сменила себя.

7.

      Я сидел на верхушке зеленой ели. Иронично, что 002 не решился прятаться здесь. Хотя и мне трудно дался такой выбор – очень боюсь упасть с высоты. Хотя, может быть, такая смерть была бы хороша тем, что её не пришлось бы ждать. Оставшиеся секунды я был бы отвлечен, вспоминая свою жизнь и прогоняя её перед глазами. Впервые за время, которое я провёл здесь, я был так взволнован, что даже рад. Воодушевлён.       Правила просты: ведущий закрывает глаза и начинает считать. За это время все участники должны спрятаться. Если ведущий не нашёл всех игроков за три минуты – он выбывает. Игроки, которых нашли – тоже.       Та милая девушка, номер которой я не запомнил… водила она. Оттуда, снизу, доносились её всхлипы, и лишь по ним, в зависимости от того, насколько четко я слышал, я понимал, насколько близко она подходит.       Было страшно. Я боялся, что на секунду отвлекусь, вновь посмотрю на ту, что напротив. Она будет смотреть на меня в упор, я посмотрю вниз, а там стоит ведущая и тоже смотрит на меня. Голос говорит, что я проиграл, и я падаю ничком вниз.       Мне кажется, что подсознательно я перескочил момент, когда нас стало меньше ещё на одного. Всё, что я вижу – становится более узким, сливается с пространством, так что либо я не понимаю, либо не помню. Может, пока мы спали, нам что-то всунули под кожу?       Руки зачесались проверить, но было нельзя. Я бы очень расстроился, если такое хорошее место обнаружили из-за такой оплошности.       Хотя всё же кое-кто и без того отыскал меня.       Я знаю, где прячется 312, потому что она знает, где прячусь я.       А потом

БААААМ!!!

      В голове взрыв. Как будто у всех, потому что больно сильно, широко и как будто на всех хватит. И я понял, что нашёлся кто-то ещё. – Адреналин-раш не работает больше? – спросил меня кто-то. Мне показалось, что это снова я разговариваю сам с собой. Нарастало эхо. Как будто пробурили дыру в затылке, стряхнули осыпь с края черепа и заняли теперь большую часть в мокрых от крови мозгах. – Больше нет.       И я почти заснул, в такой то момент. Сигнал об окончании игры растормошил. Нужно было выходить из укрытия, из комнаты... идти, идти, а у меня вновь не было сил.       Перед выходом я окинул площадку последним взглядом и увидел проигравших. Их небольшой кружок, их маленькая, но горячая сердцами компания, полная надежды на спасение. Ещё на минуту, ещё на мгновение.       Когда ты не совсем один — немного проще. Даже пережить предстоящие секунды, когда винтовка поднимается в руках.       И затем, когда дуло втискивается в висок.

* * * * * *

Два игрока. Один ужин, который им придётся разделить на двоих.

Их ужин — это победа.

      Игровое поле, состоящее из четырех соединенных квадратов, на перекрестии которого находится круг. В секторах по два встает по игроку, которые подают друг другу мяч. Тому, кто сможет забить гол сопернику, насчитывается балл. Нужно, чтобы мяч ударился о землю дважды. Забивать можно любой частью тела, кроме рук.       Вокруг как будто влажно, хотя возможно, что это только в голове. Голова ощущает смерть. Мозг оплакивает утраченные возможности.       С мячом в ногах, она улыбалась.       Простой игровой процесс — два квадрата, два игрока, и стремительные удары ногами.       Играем до одного.

Балла или трупа?

      Сжатая до предела голова не давала покоя, мысли о жизни и её бесконечных трудностях мешали сосредоточиться и я позволил мячу удвоить своё касание в моём квадрате. Затем услышал радостный крик восторга.       Глухота собственного сердца его заглушила. Это была последняя игра, и я обрёл свою свободу, приняв решение, которое никто не мог бы понять.       Наверное, я бы не смог пережить это иначе. Все эти игры, и, наконец, моё последнее решение – мой личный опыт о борьбе с самим собой. Шестая игра была создана для меня, чтобы я понял.       И теперь я понял всё.       Я взглянул на пасмурное небо, и мои мысли начали распадаться, как облака. Стоя на краю, я ощутил, что нашел в этом нечто большее, чем просто утрату.       Я отдал частичку своей надежды. Последовал выстрел.