смысл дожделотоса

      — Ты… — вырывается у Сяо, когда Итэр снова появляется на крыше постоялого двора Ваншу спустя долгое время отъезда в Фонтейн, и повисает натянутой недоговорённостью в воздухе — тот слегка подрагивает, едва не вибрирует от напряжения, а губы у Сяо остаются приоткрытыми и тоже беззвучно чуть шевелятся, выдавая желание и одновременную необъяснимую нерешительность продолжить. Взгляд накрепко прикипает к Итэру, не отрываясь, и даже ресницы ни разу не вздрагивают, словно стоит хотя бы на секунду оторвать или немного скосить в сторону — и он исчезнет, растворившись в воздухе вместе с резким порывом ветра.              — …вернулся, — облизнув судорожным движением губы, Итэр заканчивает предложение за него и расплывается в смущённой — и вместе с тем до бесконечности счастливой — улыбке, потому что, каким бы захватывающим не было очередное приключение, во время них никогда не переставало тянуть под сердцем тоской по Сяо и времени рядом с ним, как обычно тоскуется по дому с пропитывающей воздух атмосферой полной безопасности и любви, где и дышится, и шагается в десятки раз легче. Образуется пауза, небольшая, но такая неловкая, точно они впервые встречаются и понятия не имеют, как друг с другом разговаривать, и прерывает её снова Итэр, шумно втянув носом воздух и расправив плечи, чтобы, спохватившись, воскликнуть: — А ещё привёз подарок!              Лицо Сяо — это идеальные, как выточенные со всей возможной искусностью из камня, черты, обладающие такой же каменной, как у статуи, ледяной неподвижностью, которая не выдаёт чувств, и только тончайшие до полупрозрачности, что в первые секунды кажутся придуманными, линии морщинок на лбу, когда приподнимаются брови, выдают его заинтересованность, и взгляд, следящий за движениями Итэра, жжёт кожу внимательным наблюдением. И хотя тот знает, что Сяо смутится, заметив, но не может заставить себя сдержаться, так что губы растягиваются в широкой улыбке, когда Итэр нащупывает в сумке холщовый мешочек и вытаскивает его, взвешивая — на самом деле невесомый, едва ощутимый, кроме как шероховатостью ткани — на ладони, а грудь переполняет тёплое самодовольное бурление при виде того, как у Сяо ещё сильнее оживает лицо, шея вытягивается, а выражение глаз становится жадным, в буквальности ощупывающим мешочек через расстояние.       — Это семена дожделотоса, — объясняет Итэр, вкладывая тот в подставленные ладони Сяо, и, наклонив голову к плечу, наблюдает за тем, как он тянет за тесёмку, ослабляя узел на мешочке, и заглядывает внутрь — едва ли горсть тёмных, похожих на сушёные бобы семян выглядит как подарок после долгой разлуки, и на мгновение у Итэра проскакивает мысль, что, может быть, стоило заморочиться и привезти сам дожделотос, чтобы Сяо сразу мог увидеть, как переливаются от глубокого синего до игривой солнечной позолоты на кончиках его упругие лепестки. В следующую же секунду он жмурится и чуть заметно ведёт головой, прогоняя эту мысль, после чего сплетает пальцы в замок за спиной и, пружинисто перекатившись с пяток на носки и обратно, кивает за пределы Ваншу: — Давай посадим их?              В ответ раздаётся шумный вдох — втянув носом воздух, Сяо сжимает пальцы вокруг мешочка, пряча его в ладонях, и поднимает с заминкой на Итэра тот самый редкий взгляд, наполненный совсем человеческой растерянностью, словно услышанное никак не сопоставляется у него в голове с образом самого себя, а на кончике языка дрожит просьба о помощи.              Очаровательное зрелище, и то, что из всех людей — пускай в строгом смысле Итэр к ним и не относится — оно доступно лишь ему, вызывает чувство восхитительного тёплого томления в груди, точно сердце медленно плавится и превращается в мягкую глину, которую только брать и приниматься лепить всё, что угодно.              — Не думаю, что у меня получится, — в полном соответствии с ожиданием произносит Сяо и снова опускает взгляд на мешочек, сведя брови, а Итэр, приглушённо хмыкнув, делает к нему шаг, чтобы между ними не было даже расстояния протянутой руки, и накрывает его ладони своими, выдыхая:              — Зато у нас точно получится.              Никто и никогда прежде не смотрел на него с такой надеждой, что в случае Сяо и вовсе кажется невозможным, учитывая его отстранённость и привычку полагаться исключительно на себя, поэтому видеть его таким — это драгоценно.              Они выбирают высокое и раскидистое дерево неподалёку: тень под ним, несмотря на свою широкую дугу, полупрозрачная, так что семенам должно хватить солнечного света, чтобы дать всходы, и, плюхнувшись с размаху на землю, Итэр принимается прямиком пальцами взрывать землю под семена, попутно с энтузиазмом, которого хватает на них двоих по самую макушку, тараторит:              — Представляешь, в Фонтейне существует язык цветов, когда можно подарить человеку цветок и тем самым сказать о своих чувствах, рассказать секрет и всё в таком духе, — голос его при этом сочится таким восторженным теплом, что не нужно смотреть ему на лице, чтобы знать об улыбке. — Например, радужная роза означает «я влюблён до безумия», а ламповый колокольчик — «прими мою глубокую благодарность», — руки у Итэра двигаются такт в такт со словами, также энергично взрыхливая пальцами и раскапывая землю, и Сяо, опускаясь рядом на колени, с трудом успевает за ним, кое-как вклиниваясь и помогая примять края выемки, а дальше он под ободряющей улыбкой и кивком Итэра переворачивает мешочек и высыпает семена.              — И что значит этот… — вновь не доведя предложение до конца, Сяо умолкает и беззвучно вздрагивает губами, как пытаясь совладать с разбегающимися с языка в разные стороны звуками, и смотрится это слишком очаровательно, чтобы удержаться от улыбки — и только то, что он держит взгляд опущенным, засыпая в вырытую ими выемку семена, позволяет сделать это, прежде чем Итэр, принявшись вместе с ним в четыре руки засыпать туда землю, подсказывает:              — Дожделотос.              — …на языке цветов? — дёрнув уголком рта скорее в досаде за свою заминку, чем усмехаясь, завершает вопрос Сяо и, выпрямившись, садится на пятки — для него оказывается достаточно нового опыта, чтобы быстро им насытиться.              Итэр не спешит отвечать: на этот раз уже его взгляд нарочито не поднимается, будто не существует ничего важнее, чем ещё раз пройтись пальцами по влажной земле, как следует прохлопывая её, и только мягкость полуулыбки, которая замирает у него на губах и чуть дрожит в уголках в стремлении перерасти в широкую усмешку, выдаёт, что он не только слышит, но и давно готов дать ответ, оттягивая этот момент лишь по той причине, что по пути из Фонтейна чересчур долго и тщательно его репетировал, до мозоли на кончике языка повторяя в поисках нужных интонаций и подбирая выражение лица.       Если бы Люмин застала его за этим, то обязательно фыркнула и покачала головой со словами, что подобное не похоже на Итэра — и он сам знает об этом, однако ничего не может поделать с тем, что Сяо вызывает в нём желание быть именно таким человеческим, по-дурацки кокетничая и вместе с тем действительно переживая о том, какое впечатление произведёт и правильный ли подарок подобрал.       Когда земля оказывается в совершенстве подобранной над семенами, что изображать и дальше полную поглощённость этим становится невозможным, Итэр отряхивает перчатки и принимается стягивать их — палец за пальцем, без лишней спешки и даже с нарочитой медлительностью, потому что от того, каким внимательным до тонкой грани с жадностью взглядом Сяо следит за этим, грудь и горло начинает распирать изнутри с трудом сдерживаемым смехом. Осознавать, что древнее создание вроде него способно быть таким очаровательным в своём любопытстве и смущении, точь-в-точь у обыкновенного человека, всякий раз приводит Итэра в восторг, и временами, вроде того, что сейчас, ему не удаётся одёрнуть себя и перестать растягивать этот момент на подольше.       Перчатки летят на землю, падая с тихим хлопком и поднимая вокруг себя слабое облачко пыли, и Сяо опускает взгляд, прослеживая за ними, чтобы сразу же вскинуть его, распахнутый от неожиданности, когда Итэр подаётся вперёд и, одной рукой уперевшись в землю, совсем близко к тому месту, где они посадили семена, второй ловит его за подбородок — никакой жёсткости и удерживания, только мягкое прикосновение кончиками пальцев, которое и хваткой не назвать, а высвободиться ничего не стоит.       Сяо не предпринимает ни единой попытки, а лишь смотрит распахнутыми от внезапности произошедшего глазами и суетливо прыгает взглядом по лицу напротив, точно пытается выцепить в одной из улыбчивых морщинок вокруг глаз подсказку, что задумал Итэр. Не исключено, что у него остаётся на лбу тёмный земляной мазок после того, как во время посадки семян отбрасывал беглым небрежным жестом чёлку, и едва ли это добавляет ему обворожительности — впрочем, того, как Сяо застывает всем собой и даже не моргает в ожидании продолжения, хватает с лихвой, чтобы довольство разлилось не только по груди, но и до самых кончиков пальцев горячей волной.              — Это значит: «Я всегда вернусь к тебе», — выдыхает Итэр, наклоняясь в такую близость к Сяо, что тот способен почувствовать щекотное прикосновение его дыхания к своей коже.              Мгновение ничего не происходит — оно тянется и тянется, пока они смотрят друг на друга, будто застывшие в смоле насекомые, и Сяо становится первым, кто приходит в движение: сперва грудь расширяется в глубоком шелестящем вдохе, затем начинают трепетать ресницы, и спустя ещё секунду он склоняет голову, соскальзывая щекой в ладонь Итэру и потираясь о неё, словно настоящий ласковый кот, тем самым заставляя сердцебиение ускориться, а слова — напрочь вылететь из головы, оставив после себя гулкую звенящую пустоты.              И лишь то, насколько близко друг ко другу они находятся, позволяет понять, что Сяо и правда говорит, а не ветер взъерошивает листву деревьев и посвистывает между скал:              — Какой цветок будет означать: «Я всегда буду ждать»?              У Итэра вырывается короткий смешок, который больше напоминает резкий громкий выдох, и он отводит голову назад, осознавая, что забывает в абсолютности всё, что успел узнать о языке цветов, потому что только улыбка, расцветающая на лице Сяо, имеет значение.