Меня слышно?

      Сынмин тупо пялится в экран уже минуты две. Быстро появляющиеся сообщения других участников беседы сдвинули то самое главное, за что он зацепился и из-за чего, собственно, все смеются.              Чан впервые ему ответил.              Они много раз разговаривали до этого момента, будь то обычные «привет, как день?» и «что там задали?», будь то и серьезные темы. О мире, о проблемах, о чувствах. Если про первое знают все их друзья, то про глубокие разговоры знают только они вдвоем.              Чан избегает внимания и старается слиться с фоном. Сынмин не знает, специально ли Чан так делает: когда они небольшой группой проводят время в клубе, Чан неизменно одет в черную одежду, чтобы слиться с темнотой ночи; когда они собираются в кофейне после пар, Чан оказывается в одежде нейтральных бежево-коричневых оттенков и светло-голубых кедах (и его ноги сливаются со светло-голубым полом заведения); когда Чан прогуливается по парку, одежда на нем сливается с зеленой листвой деревьев и мокрой коричневой землей. Осенью — грязно-оранжевое пальто. Зимой — белая дутая куртка и светлые штаны. Весной — темно-коричневая кожанка и темные джинсы, чтобы не выделяться на фоне грязи вокруг.              В общении Чан такой же: скорее слиться с шумом вокруг, реагировать так же, как и другие, чтобы не выделяться, побольше молчать и улыбаться, чтобы было незаметно. Сынмина эта маскировка бесит всегда, поэтому какое-то время назад он позволил Чану показать себя.              Они признались друг другу. Оба были удивлены, оба не знали, что идет после слов о чувствах. В голове Сынмина все должно было сложиться как-то само, органично и натурально. В голове Чана происходило неизвестно что, поэтому Сынмин сделал первый шаг:              — Давай встречаться?              Вопрос звучал глупо и по-детски, но Сынмину нужна была определенность. Он не знал, как все начинают встречаться, доходят до свадьбы и совместных детей, поэтому хоть и дурацкий, но прямой вопрос оказался решением всей заминки.              Чану, видимо, так не показалось. Он помялся, рыская глазами по полу, а затем выдал то, что могло бы разбить Сынмину сердце:              — Давай… Только давай никому не говорить?              — В смысле?              — Ну…              Он видел, как Чан неловко мялся. Пытался или подобрать слова, или увильнуть от прямого ответа. Сынмин иногда жалеет, что вырос таким понимающим: он мягко огладил плечо Чана и сказал, что все нормально. Все нормально — Чану необязательно говорить причину своего желания скрыть чувства и скрыться самому, накинув полотно тени и на Сынмина в придачу. Если ему так комфортно.              Они начали тайно встречаться. На людях и в компании друзей они вели себя как обычно: Чан сидел тише воды ниже травы, Сынмин — изредка поглядывал на него и вел себя так же сдержанно, как и всегда. Он так отчаянно хотел словить взгляд Чана, почувствовать его присутствие, но тот отыгрывал свою роль чрезвычайно хорошо.              И когда Сынмин отправил дурацкое голосовое в беседу группы, обсуждая, запустится ли полностью сымпровизированный Чанбином код на джаве, с набитым ртом, он не ожидал увидеть от Чана такое сообщение. Чан [19:27]: Тебя плохо слышно с хуем во рту :) Хенджин [19:28]: АХАХАХХАХАХА ЧТО АХАХХАХАХАХАХАХ Феликс [19:28]: ПХХППХЗХПАПЗАЗХ КАКОГО ХУЯ АХАПЗХАЗХП Джисон [19:28]: ЧАН??????? Чанбин [19:28]: ахаххаахаахаха бля ххахахахахахахах хаххаха ахахха Хенджин [19:29]: НЕТ Я РЕАЛЬНО ВСЕГО ОЖИДАЛ НО НЕ ЭТОГО Феликс [19:29]: НО НЕ ЭТОГО АХАХАХАХ Джисон [19:29]: Еще и от Чана!!!! Хенджин [19:29]: бля боже фух господи а что с чаном случилось Феликс [19:29]: Ахахахахахаххаха Чанбин [19:29]: мы настолько серьезно спорим из-за моей хуйни? Аххахаахзазхзахзх Джисон [19:30]: Капец, и молчит сидит теперь

Сынмин [19:30]:

Как хуй мешает слышать, ты ебанутый?

      Сынмин недолго думал, что бы такого ответить. Он был растерян из-за внезапной грубой шутки от его тайного парня, который с начала их отношений зарекся вести себя так, будто никаких отношений нет. Словно и разговора о возможном романе не было, словно не было и обычных разговоров друг у друга в гостях, словно не было смущенных поцелуев украдкой.              Сынмин не против грубых шуток — вообще они считаются его фишкой. Но получить такое от Чана было странно. И колко.              На его последнее сообщение сыпаются уже менее взрывные смешки и спокойное «ладно, давайте не ругаться» от Феликса. Сынмин ждет хоть какой-то реакции от Чана, а лучше — сообщения в личку, но тот упорно молчит, будто снова растворился. И Сынмин не делает первый шаг.              Проходит два дня без Чана. Тот даже не показывается в универе — наверняка засиживается в библиотеке и совершенно точно избегает Сынмина. Беспокоит ли это? Несомненно да. Делает ли что-то с этим Сынмин? Безусловно нет.              Он еле запихивает в себя сэндвич с ветчиной и грибами, когда к нему подсаживается Джисон.              — Что-то ты какой-то не такой, — с мягкой улыбкой начинает он разговор. Он медленно расставляет еду с подноса на стол: пюре с двумя котлетами, булочка с кремом, два стакана чая и шоколадное пирожное.              — И какой я? — без энтузиазма спрашивает Сынмин.              — Ну-у-у, — протягивает Джисон. — Ну какой-то тихий. Меньше говоришь, больше смотришь вдаль, как философ.              Он зачерпывает первую ложку пюре и, сунув ее в рот, громко мычит.              — Боже, это лучшее, что готовили в столовке.              — А как же шоколадные круассаны?              — Это десерт, это другое, — деловито отмечает он и продолжает: — Давай-давай, не съезжай с темы.              Сынмин отводит взгляд и наблюдает, как люди выходят-заходят в столовую, толкаясь.              — Чан тоже мало болтает, че-то ты о нем не беспокоишься.              Джисон медленно, как в кино, поднимает на него глаза, как будто Сынмин сказал что-то шокирующе-оскорбительное. Этот взгляд нередко демонстрировал Феликс, вот откуда Джисон понабрался, он словно говорит: «Ну ничего себе ты выдал. Давай, скажи еще хоть что-то, и я тебя обоссу». Поэтому Сынмин выбирает проигнорировать эту молчаливую угрозу и помолчать вместе.              Джисон выдыхает, откладывая ложку.              — Лучше поешь нормально, а то потом на пару не успеем.              — Пф, — отмахивается Джисон и дует щеки, — этот Ли не заслуживает моего присутствия на его парах.              Сынмин приподнимает бровь: он не думал, что друг плохо относится к профессору Ли. Преподаватель он требовательный, в этом спору нет, но он довольно справедлив и местами даже закрывает глаза на глупости, которые выдает Сынмин.              — Че так?              — Да больно мне его философия нужна!..              — Тише ты, всех голодающих распугаешь, — шикает Сынмин, оглядывая столовую на наличие преподавателей.              — В общем, пошел он в жопу, — насупливается Джисон. — Ты так и не сказал, что случилось. Это из-за Чана?              — Откуда ты знаешь? — удивляется Сынмин.              — Ты его упомянул — это первое, — он начинает загибать пальцы. — Во-вторых, ты стал таким тихим после того спора по поводу кода. Ну, когда он тебе так ответил… Не по-своему.              — Какой ты наблюдательный, — язвительно говорит Сынмин.              — О да, я такой! Внимательный, чуткий, просто замеча… — Джисон отвлекается на что-то позади Сынмина и с ужасом раскрывает глаза, резко переводя взгляд на друга напротив. — О боже мой! — он шепотом кричит всевозможную брань, пока смотрит ровно на Сынмина. Тот ничего не понимает и повернуться не решается — Джисон по-любому потом на него наорет за чересчурную «палевность».              Он сидит ровно, пока Джисон запихивает в свой не прекращающий говорить рот котлету. Кажется, мат сменился молитвой. И тогда Сынмин периферийным зрением цепляется за фигуру профессора Ли, который проходит рядом с их столом к выдаче еды.              Как только он уходит подальше, Сынмин растягивает улыбку, глядя на гипервентилирующего друга.              — Ты слишком бурно на него реагируешь, не думаешь?              — Я вообще думать не могу, когда он рядом.              — Звучит как признание в любви, — констатирует Сынмин и сразу же отхватывает: Джисон сует кончики пальцев в теплый чай и брызгает им на Сынмина. — Ты в конец ебанулся?!              — Я сделаю из тебя чайный гриб, если не прекратишь!              — Да что я такого сказал?! — возмущается он. — Теперь я думаю, что он тебе вправду нравится, раз ты так реагируешь!              — Не нравится он мне! — пищит Джисон, и на него оборачивается несколько студентов. Ему, как и Сынмину, все равно.              А Чану было бы не все равно.              Сынмин вертит головой, надеясь, что Чан из нее поскорее вылетит. Джисон тем временем залпом выпивает стаканы с чаем и, по-странному пригнувшись и прикрываясь подносом, убегает в сторону сдачи посуды. Сынмин закатывает глаза и, забив рот последним куском сэндвича, уходит из столовой.              На выходе он встречает Чана, они встречаются глазами на секунду, как Сынмин внезапно для себя громко его зовет:              — Чан!              Тому, казалось, до лампочки. Он меняет направление, увеличивая между ними расстояние. Сынмин, нахмурившись, не теряет надежды: спокойно направляется за своим парнем и зовет его еще раз. Чану некомфортно, и Сынмин это видит. Тот дергает плечами и прибавляет скорость, ему приходится расталкивать людей, привлекая ненужное внимание, чтобы уйти от преследователя.              Сынмина озаряет нехорошая мысль: он настолько стал Чану неприятен? Мысли раз за разом обрушиваются на растревожившийся мозг, из-за чего Сынмин отстает. Он неверяще наблюдает, как спина Чана растворяется в коридорах университета, и закрывает глаза. Делает глубокий вдох. Выдох. Главное — не злиться.              И все же он не может об этой ситуации не думать. Первые несколько часов обиды и шока давно притупились, уступая место непониманию и ожиданию.              Чан нагрубил ему. Это ошарашило. Чан не сдержал собственного условия их отношений — не выделяться. Это усмехнуло. Чан решил его избегать. Это… Ранило. Сынмин все-таки скучает по их перешептывающимся вечерам, где они были укрыты от всего мира. Вечерам, когда они крали касания, смущались искрам. Страсти не было — нежность наполняла их сердца.              Сынмин скучает. Он, распластавшись на кровати, кликает на их с Чаном диалог. Листает короткие сообщения, любуется мимолетными смайликами и такими редкими, но ценными сердечками. Боже, он ведет себя как девчонка, умирающая по бывшему. Пару раз он не выдерживает и вот-вот начинает печатать сообщение, но уже на пятом слове стопорится и стирает все к чертовой матери.              Внезапно ему пишет Феликс. Феликс [22:18]: Джисон жалуется, что ты его не любишь Что скажешь в свое оправдание?       Сынмин нахмуривается и решает его проигнорировать. Он листает диалог с Чаном дальше, доходит до обмена селфи. Он любуется лицом Чана, хоть оно и наполовину прикрыто одеялом. Видны глаза, сощуренные, игривые. Он представляет, как Чан улыбался в этот момент, а затем вспоминает лицо-кирпич, которое видел утром у столовой. Феликс [22:21]: Ты и меня не любишь????? Что за игнор??? Сынмин закатывает глаза.

Сынмин [22:22]:

Что я должен тебе сказать?

Феликс [22:22]: Напримеееееер Что ты счастлив Жду

Сынмин [22:22]:

Я счастлив

Феликс [22:23]: Я чувствую напряжение

Сынмин [22:23]:

Сходи посри

Феликс [22:23]: Какой ты все-таки вредный Расскажи, что случилось На душе легче станет Мы твои друзья, мы поймем И поддержим

Сынмин [22:24]:

Ну что вы доебались-то все, а?

Феликс [22:24]: :ссссс Ты совсем охуел, я погляжу

Сынмин [22:24]:

Не используй мат и бабушкинские слова в одном сообщении

Звучишь как частушка

Феликс [22:25]: Я щас напишу Хенджину и он начнет кидать тебе нюдсы

Сынмин [22:25]:

Я поругался с Чаном

Феликс [22:25]: Оу…       Такого ответа следовало ожидать. Сынмин, не дожидаясь, что ему напишет Феликс, убирает телефон на прикроватную тумбу и ложится на бок. Он хочет поскорее уснуть, забыться в отдыхе и сонном небытие, но мозг отчаянно подкидывает моменты их с Чаном уединения. Как тепло было. Как приятно.              Он просыпается раньше будильника на целый час. С одной стороны, он чувствует себя пожухшей зеленушкой, которой кровь из носу нужны вода и уход. С другой стороны, он может отдохнуть и одновременно с этим проснуться, немного повалявшись в постели и полистав соцсети.              Взяв в руки телефон, он первым делом замечает несколько уведомлений. Чонин [04:09]: привет, я хотел извиниться. из-за меня вы с чаном поссорились… прямо скажу это я написал тебе про хуй во рту. мы с чаном были в кафе и он оставил мне свой телефон а сам ушел в туалет и я решил прикольнуться написать от его лица типа это он и потом он вернулся расстроился когда увидел чо я написал и еще больше расстроился когда ты ему в той же манере ответил я пытался отшутиться сказать типа да ладно это ж сынмин а он не слушал просто собрал вещи и ушел мне было стыдно об этом говорить но мы все начали волноваться если от чана еще можно ожидать молчание то от тебя… короче прости меня пожалуйста       Сынмин вздыхает и утыкается носом в подушку. Он никогда бы не подумал, что будет вести себя так по-идиотски. Не разобравшись в ситуации, сразу ставить крест на отношениях… Пусть они и недолгие, ему с Чаном было хорошо.              Почему сам Чан ничего не сказал? Не объяснил Сынмину, что это был не он? Тогда бы Сынмин извинился, они бы поняли друг друга и продолжили свой маленький роман.              Сынмина хватает на небольшое сообщение в ответ.

Сынмин [06:13]:

Я очень на тебя злюсь. И на себя тоже. И на Чана. Поэтому я пока буду тебя игнорить, а с Чаном попробую поговорить.

Чан об этом знает?

Чонин [06:14]: я боюсь ему написать…

Сынмин [06:14]:

…

Не пиши, я ему сам расскажу.

      Сынмин знает, что Чан любит проводить перерыв в библиотеке. Тогда он читает дополнительную литературу. С недавнего времени к этому добавились и разговоры с Сынмином, несерьезные споры и беззвучные чмоки, пока никого нет.              Поэтому Сынмин едет в университет.              Зайдя на перемене в библиотеку, он сразу облегченно выдыхает: людей мало, и среди крошек он находит свою главную. Чан сидит один за столом, обложившись научной литературой и записывая что-то себе в тетрадь. Он такой милый и смешной. Вертит головой, утыкаясь то в одну книжку, то в другую, водит пальцем по строке, чтобы не сбиться, и дует губы в раздумьях. Сынмин засматривается, пока кто-то не проходит мимо него, снимая наваждение.              Сынмин так скучал.              Он аккуратно подходит к столу и садится рядом. Чан удивленно окидывает его взглядом и возвращается к чтению книг. Сынмин тихо прочищает голос и произносит полушепотом:              — Мы можем поговорить?              Чан делает вид, что не слышит. Может, действительно не слышит?              — Чан…              И снова молчание. Через несколько мгновений Чан укладывает голову на выставленный кулак и не задумываясь листает один из научных журналов. Он отворачивается от Сынмина лицом, и тот готов поспорить, что он делает это специально.              — Мы немного не поняли друг друга…              Чан тяжело вздыхает, перебивая и так тихий голос Сынмина. Тот хмурится и начинает злиться. Что это за поведение?              — Чан, давай перестанем быть детьми и просто поговорим? — с надеждой еще раз спрашивает Сынмин, но Чан упорно делает вид, что Сынмина здесь нет. Будто Сынмин — пустое место. Словно он не заслуживает ответа Чана.              Они сидят пару минут в тишине, прерываемой перелистыванием страниц и отдаленным звуком нажимающихся клавиш. Сынмин не знает куда себя деть: он чувствует себя лишним, он не может никуда приткнуть свой взгляд и даже сесть удобно — как будто он неподходящий пазл.              — Так и будешь молчать?              Чан снова вздыхает, обхватывает свое лицо ладонями, что Сынмину виден только кончик его носа, и продолжает упорно прожигать журнал взглядом. Через несколько секунд он тянется за книгой и смотрит уже в нее.              Сынмин на нервах кусает губу и начинать покачивать колено.              — Чан? Поговори со мной.              Снова то же самое.

Молчание.

Игнор.

Пустое место.

Отвращение.

Неважность.

Ненужность.

Он один.

Ноль.

000111101 10000111000 10000111010 10001000010 10000111110 1010 1010

      Сынмин зажмуривается, пялится на невозмутимого Чана и со злостью выплевывает:              — Хуем подавился, что ли?              Он с грохотом встает со стула, краем глаза видит, как Чан от неожиданности дергается, и даже радуется хоть какой-то реакции, но злость застилает глаза и заставляет бурю в груди метаться от ребра к ребру, звонко гремя. Он громко топает до дверей, с силой их отталкивает от себя, словно хочет пробить ламинированное дерево кулаком, и идет в столовую. Наверняка там пусто.              Ему хочется рвать волосы на голове. Он идет по коридору почти со звуком несущейся гоночной машины. От быстрой скорости у него подлетает челка и краснеют глаза — из-за почти не моргающих глаз и режущего воздуха.              Завернув за угол, он встречает с виду встревоженных Феликса с Хенджином. Те, переглянувшись и отвлекшись на Сынмина, одновременно к нему подлетают. Сынмин незаметно выдыхает, держа себя в руках.              — Сынмо!              — Сынмин! — наперебой начинают они говорить.              — Там это…              — Блять, там Джисон!              — Мы тут стояли…              — Джисон начал смеяться…              — Пародировать профессора Ли!              — А тот это увидел…              — И услышал…              — И в итоге он позвал Джисона…              — В свой кабинет! — прокричали они вместе.              Сынмин хмурится, обращая взгляд то на одного, то на другого.              — И че?              — В смысле «и че»?! — возмущается Хенджин. — Его там на кусочки порежут!              — И в суп положат!              — Да-да, в суп!              — Успокойтесь, бля, — лениво проговаривает Сынмин и начинает идти в сторону столовой. Хенджин с Феликсом спешат за ним хвостиком. — Ничего с ним не будет. Ли почитает нотации, подушнит и отпустит его.              — Но…              — Ну не ебаться же они там будут, — сомневается он.              — Тогда это будет…              — Изнасилование с убийством! — продолжает за Хенджином Феликс. Они коротко хихикают, и, успокоившись, Феликс переводит тему: — Где был?              — Да так…              Они садятся за свободный стол, но Хенджин, спросив, что кому купить, идет к раздаче еды. Феликс остается сидеть напротив Сынмина и хитро на него смотреть.              — К Чану ходил?              Сынмин чувствует, как к горлу подкатывает ком. Он, стараясь держать нейтральное выражение лица, кивает.              — Помирились?              — Ты… — Сынмин закатывает глаза и с обвинением во взгляде смотрит на Феликса. — Вы обсуждали меня за спиной?              — А что в этом плохого? — искренне недоумевает Феликс.              — Действительно, что в обсуждении своего друга за спиной плохого…              — Мы не обсуждали, а беспокоились! Это разное. Надеялись, что ничего похуже ссоры не произошло.              — И как? — усмехается Сынмин. — Все узнали?              — Помирились? — повторяет Феликс.              — Нет. Он меня игнорирует.              Феликс заметно расстраивается. Он хмурится, а постоянная легкая улыбка сходит на нет.              — Может, попробовать еще раз?..              — Ага, блять, конечно, так я и побежал за ним! — не выдерживает Сынмин. Рычаг сорван, границы стерты, эмоции взяли верх. — Обращается со мной так, будто я никто! Как будто не он со мной мило болтал, как будто не со мной он чуть ли не ебался...              Сынмин резко затыкается, но в порыве злости лишь зло пялится на Феликса — тот не выдает никаких эмоций, кроме грусти.              — Сынмо...              — Нет, хватит, — выплевывает он и встает из-за стола. — Я домой. Похуй на пары, скажешь, что я заболел.              Феликс тянется рукой в его сторону, но Сынмин пулей вылетает из столовой и несется домой. Ему нужно постоять под холодным душем и привести себя в порядок.              Ближе к вечеру его состояние устаканивается. Он лежит на кровати амебкой и бездумно смотрит видео, как кандидат математических наук решает сложное неравенство из программы выпускного курса университета. Он никого не ждет — звонок в дверь нарушает его спокойствие. Пока он идет к входной двери, он проверяет соцсети: никто ему не писал. Кто к нему пришел?              Заглянув в глазок, он видит мнущегося Чана. Сынмин закрывает глаза и на счет «три» громко выдыхает. И открывает дверь.              — Привет, — тихо здоровается Чан, а Сынмин скрещивает руки на груди и молча ждет продолжения. — Эм-м… Ты хотел поговорить…              Сынмин правда держался.              Он резко хватает Чана за ворот рубашки и, рывком потянув его на себя, грубо сминает пухлые губы. Чан от неожиданности пищит, но это лишь на секунду — в следующее мгновение он закидывает руки Сынмину на шею и, повиснув, растворяется в жестком поцелуе.              Большие губы Чана ощущаются так до невозможности хорошо. Они мягкие, гладкие, отзывчивые на любой чмок, а язык то и дело поддается в небольшой борьбе, переплетаясь с другим. Сынмин закусал бы эти губы до крови, но головой понимает: лучше ими любоваться и наслаждаться, а не портить.              — Сынмин… — шепчет Чан, когда они переводят дух после поцелуя.              — Перестал меня игнорить, да? — в тон ему спрашивает Сынмин и, не дав ответить, целует снова.              Медленно, с негромкими причмокиваниями и неприличными вылизываниями, они продвигаются в спальню. Только остановившись у кровати, Сынмин мягко подталкивает Чана лечь и сам забирается следом. Он нависает над Чаном, снова затягивая поцелуй, прижимается ниже, позволяя почувствовать вес своего тела. Он упирается руками по сторонам от головы Чана, пока тот судорожно гладит его бока.              Внезапно рука останавливается у ширинки. Они шумно дышат, пыхтят в поцелуй, и Сынмин, на секунду прервавшись, шепчет томное «давай». И тогда рука Чана вжикает молнией и тянет джинсы вниз. Он снимает их вместе с трусами, сразу же оборачивая ладонь на выпрыгнувшем члене. Сынмин прижимается ближе, дергает случайно бедрами и прикусывает нижнюю губу Чана.              Ладонь начинает медленные неуверенные движения, и Сынмин шикает на нехватку скольжения. Он с недовольством отстраняется от Чана и тянется к прикроватной тумбе. Оттуда он достает бутылек смазки и одним движением выжимает порцию холодного лубриканта на свой член. Он чуть дрожит, отбрасывая флакон в сторону, как Чан тут же принимается его ласкать.              — О боже… — стонет Сынмин и ныряет вниз, прижимаясь к опухшим губам своими.              Звуки поцелуев заглушают мягкие хлюпанья смазки внизу, в ушах играет шум, а головы забиваются жаждой.              — Сними, — шепчет Сынмин. Он переносит вес тела на одну руку, а второй касается напряженного члена в тисках джинсов. Чан ахает, ладонь на члене Сынмина замирает, а второй он опускается вниз, расстегивая молнию с пуговицей.              Сынмин с выдохом коротко целует Чана и, приподнявшись, помогает ему снять джинсы. Он приспускает их вместе с боксерами так, чтобы освободить член и дать себе доступ к заднице.              — Тише, — Сынмин с восхищением в глазах оглядывает твердый, мирно лежащий на впалом животе член, а затем подталкивает Чана в сторону, чтобы тот повернулся к нему задницей. Он любуется нежной кожей ягодиц и собственнически сжимает одну из них в руке. Чан скулит, когда Сынмин оттягивает его ягодицу и пялится на никем не тронутую дырочку.              Чан лежит, перекрученный как жгутик, и, дотянувшись до смазки, подает ее Сынмину. Тот улыбается и забирает ее.              — Итак, — начинает он, выжимая лубрикант на сморщенный анус. Чан дрожит от холодка и прикрывает глаза. — Почему игнорил?              — Сынмин, — еле стонет Чан, полностью разворачиваясь на бок, словно предлагая всего себя.              — Лучше ответь, — с легкой угрозой в голосе предупреждает Сынмин и внезапно вставляет один из пальцев внутрь.              — Ах…              — Успеешь еще постонать.              Чан молчит, и Сынмин, немного поработав пальцем, решает добавить второй. От Чана снова доносится приглушенный стон и ничего более.              — Чан-и, — шепчет Сынмин, укладываясь возле своего парня. Он подкладывает свою руку Чану под шею, прижимается к одетой спине такой же одетой грудью и вслепую продолжает растягивать тугую дырочку.              — П-прости, — до Сынмина еле доходят извинения, сказанные полушепотом.              Какое-то время он молча раздвигает и сдвигает пальцы внутри, мягко массируя стеночки и с оттяжкой придавливая кончиками пальцев простату. Он с выдохом добавляет третий палец, упивается тихим скулежом и тяжелым дыханием своего парня.              И наконец, достав пальцы, заменяет их членом.              Он скользит медленно. Испачканной в смазке рукой он сразу же накрывает член Чана, в такт мягким толчкам надрачивая его. Он пыхтит Чану в шею, ловит осязанием каждое вздрагивание и мурашку, он мягко вколачивается в теплую узость и не забывает касаться губами плеч через футболку.              — И ты меня прости, — заполошно проговаривает он. — Слышишь?              Чан слегка дергает головой, будто кивает. Сынмин награждает его поцелуем в шею, и это место почти мгновенно краснеет.              Он двигает бедрами почти лениво, прижимается ими к круглой заднице и, словно нехотя, выходит наполовину. И повторяет эти движения. И повторяет. Еще повторяет.              — Еще, — срываясь на писк, шепчет Чан, и кто Сынмин такой, чтобы не послушать его?              Его рука не поспевает за темпом вколачивающегося члена. Теснота давит и на голову тоже, вызывая легкое опьянение. Мягкость и влажность словно бьют по завязавшемуся клубку возбуждения, и Сынмину не терпится его распустить.              Он шепчет Чану, какой же тот красивый. И хороший. И мягкий. И ласковый. В ответ он слышит воздушные «ха» и кое-где пробивающиеся настоящие стоны.              Внезапность падает на Сынмина, и он, замерев глубоко в Чане, кончает.              Чан, заменив его ладонь своей, продолжает ласки своего члена и следует за Сынмином — спускает в кулак.              Они какое-то время просто дышат. Тела под одеждой вспрели, как и кожа головы. Сынмин легко прижимается приоткрытым ртом к голой шее и скрытому за тканью плечу.              — Не игнорь меня, пожалуйста, — серьезно просит Сынмин.              — Прости, я просто… — Чан замолкает и, видимо подумав, продолжает: — Глупо все получилось.              — И не говори… — усмехается Сынмин. — А лучше бы сказал все сразу. Я тебя сильно обидел?              — Нет, просто… Я понимал, что ты ответил мне справедливо, но ты сделал это так грубо, что мне стало так обидно… Хоть я и понимал, что виноват Чонин и ты, если бы знал, кто тебе такое написал, точно бы извинился, но…              — Но ты все воспринял на свой счет?              — Да, — неловко отвечает Чан. — И про игнор… Прости.              — Просто больше так не делай, пожалуйста. Это ужасно.              — Прости, Сынмин-а.              — Уже простил, — довольно улыбается он, похлопывая по заднице.              Его член все еще в Чане, уже почти смягчившийся.              — Твоя сперма…              — Это цена прощения.              Чан цыкает, но, кажется, совсем не против такого обстоятельства.              — А, и еще, — Сынмин не очень хотел это говорить, но все-таки стоит. — М-м… Походу, Феликс теперь знает о нас двоих.              Чан вздрагивает, вот-вот хочет развернуться наверняка с широко раскрытыми от шока глазами, но Сынмин сжимает одной рукой его талию и, приникнув к уху, шепчет:              — А если знает Феликс, то все уже в курсе.