земляничное вино

была бы ночь всегда бела,

а взгляд твой — нежен, бесконечен,

я б всё на свете отдала,

чтоб ночь для нас казалась вечной.

***

дверь медленно отворилась, и на пороге появилась запыхавшаяся, красная от беготни по лестнице, встревоженная Татьяна Викторовна. Араик тут же оттолкнул жену, которая в этот момент впопыхах пыталась поправить чёртову рубашку и спрятать следы его отвратных, грубых прикосновений. она была удивлена не меньше него, но ничего не могла сказать. слова словно застряли где-то в глотке, она ощущала стыд и вину за то, что происходило сейчас, и от всего этого противный ком накопившейся усталости предательски подступал к её горлу. расправив крылья, подобно петуху перед дракой, мужчина подошёл к Тане. на той была лишь серо-синяя ветровка, которая явно была больше неё размера на два, и из-под которой выглядывал капюшон синей толстовки тай-дай. под руки ей попались её любимые широкие джинсы такого же — тёмно-синего цвета, с длинными, выкроенными полосами по всей длине обеих штанин, посередине. на ногах, как обычно, красные конверсы. во всём этом образе она смотрелась очень гармонично и стильно, впрочем, как и всегда. — я чего-то не понял, или ты сейчас зашла в чужой дом без приглашения и стука? — он скрестил руки на груди и уставился на неё тупым, сверлящим злобой взглядом. завуч, видимо, от всей этой суматохи с мужем совсем забыла закрыть дверь на ключ изнутри. в глубине души она была рада этому, как никогда. — Мария Генриховна! у нас беда! — Таня поняла, что происходило в тот момент, когда она отворила дверь мгновенно: растрёпанные рыжие волосы, расстёгнутая наполовину рубашка и озлобленный, тяжело дышащий мужчина. её не могло не злить осознание того, что люди, стоящие перед ней — муж с женой, которые по старому обычаю вполне себе имеют право на такие вещи. но всё же, это казалось ей несуразным и неправильным. в ней кипела ревность, злость и тревога. пока она добиралась сюда, ей казалось, что если та не появится вовремя — быть беде. и, в принципе, в этот раз чуйка её не подвела. интуиция Тани работала на отлично (а в логике она зачастую была слаба). — что случилось, Тан.. Татьяна Викторова, вы время видели? как вы вообще смогли зайти? — Мария Генриховна поправила запутанные волосы рукой и направилась в её сторону, глазами как будто пытаясь сказать женщине совершенно иное, чем то, что сказала только что едва заметно подрагивающим голосом. Араик всё это время просто стоял и пялился на Таню, которая по непонятной причине невероятно его раздражала. один её этот вид: легкомысленный, чересчур для него броский и вычурный, отчасти даже подростковый приводил его в состояние раздражения. его вообще много чего раздражало. Таня, явно не будучи из робкого десятка, сверлила его взглядом в ответ, перемалывая во рту собственный язык. она внимательно изучала черты его лица, которые напоминали ей морду хорошо откормленного поросёнка, считывала нервное раздражение в его мимике, движениях, и это просто не могло не приносить ей капельку удовольствия. она еле-еле сдерживалась от любимой ею лёгкой, но всё за себя говорящей улыбки. в то же время, злость на него за то, что тот пытался сделать с Марией Генриховной, где-то в глубине её впечатлительной натуры бурлила и извергалась только-только проснувшимся вулканом. и она чувствовала весь этот разнохарактерный спектр эмоций, не имея понятия о том, что Мария, на самом деле, всего этого не хотела. — Мария Генриховна, так у нас же школа горит! — она подбежала к завучу и схватила её за руку, чувствуя согревающее тепло гладкой ладони и будто бы одним прикосновением читая ломанную линию её судьбы. в этих потрясающих для неё изгибах она ясно и чётко ощущала, что ни в одной из вселенных им нельзя друг друга потерять. она думала о том, что если бы никогда не встретила Марию, то обязательно бы её придумала и обрекла в плоть и кровь, — скорее, скорее нужно туда! Араик... Не знаю, к сожалению, как вас по отчеству, вы не переживайте, доставлю вашу жёнушку в целости и сохранности, а вы отдыхайте тут, — Таня схватила лежащий рядом, уже знакомый ей плащ Марии Генриховны и, открыв дверь, они пулей вылетели из квартиры, как можно быстрее минуя лестничные пролёты, будто за женщинами гнался хищный зверь. Араик лишь тяжело вздохнул и в пустой прихожей сказал, видимо, самому себе: «эти женщины сведут меня с ума. дурдом какой-то». через пару минут он уже крепко дрых в семейной спальне, видимо, вся эта шумиха утомила и его самого, а горящая где-то там школа вообще его не волновала. настолько бедняга устал, что входная дверь снова осталась открытой. Мария не успела даже подумать, что произошло, когда оказалась на окутанной глубокой тьмой улице. как жаль, что в Калуге не было белых ночей! она ощущала лишь бешеный ритм своего сердца от того, что бежала по лестнице вместе с бывшим руководителем театрального кружка. — я уже явно не в том возрасте, чтобы бегать с любовниками от мужа по лестнице, — завуч схватилась рукой за грудь, в тщетной попытке отдышаться. несмотря на весь этот сумбур, она ощущала некоторое блаженство и свободу, оказавшись за пределами удушающей её квартиры. Таня в это время стояла напротив, согнувшись, держась руками за коленки и тяжело дыша. её дыхание образовывало клубы маленького тумана, который, появляясь в отблесках фонарей, тут же растворялся в неизвестности. Мария Генриховна, точно загипнотизированная, молча наблюдала за ней, только сейчас осознавая, как она рада её наконец-то увидеть. Татьяна вытянулась во весь рост и расправила плечи, широко улыбаясь и круглыми, как пять копеек, глазами рассматривая рыжеволосую особу. в этом своём наивном, бесконечно искреннем и глубоком выражении глаз она выглядела, подобно маленькому щенку, который всю свою жизнь проживает лишь ради любящего его хозяина. — я больше никогда в жизни не буду курить. почему у вас вообще лифт не работает? — Тане явно было ничуть не лучше, чем Марии, которая жила на пятом этаже. — потому что в пятиэтажных домах обычно нет лифта, — сухо ответила завуч. несколько секунд, которые для женщин казались вечностью, они стояли друг напротив друг друга, не способные вымолвить ни слова. их переполняли чувства, их опьянял свежий, осенний, влажный воздух, их ослепляли огни ярко-светящих фонарей. Таня сделала шаг ближе к Марии и, взяв её за плечо и согнувшись, начала смеяться. звонко, свободолюбиво и легко — смеяться, как маленький ребёнок смеётся от щекотки. её смех накатывал волнами и усиливался с каждым залпом всё сильнее и напористей, пока не настиг и Марию Генриховну. та сначала просто улыбнулась, но не в силах больше выдерживать всей абсурдности произошедшей только что ситуации, прикрыв рот, залилась менее звонким, но от этого ничуть не менее искренним смехом. они стояли таким образом не более минуты, после чего Таня, взяв Марию за руку снова, прошептала ей на ухо: — прогуляемся может? — завуч с осторожностью посмотрела по сторонам, и её рука на мгновение дрогнула, — да не парьтесь, никого тут нет. у вас тут, наверное, одни интеллигенты живут. по ночам никто не шастает, — Таня, довольная своим выпадом, тут же замолчала. — я надеюсь, ты не подожгла школу для того, чтобы вывести меня из квартиры? — завуч иронично хмыкнула и вновь взглянула на Татьяну. она не могла нарадоваться столь чудному моменту. ей было абсолютно плевать на то, что Араик хоть сейчас мог позвонить кому-угодно и узнать, что никакая школа в Калуге на данный момент не горит. Мария осознавала, на что она идёт сейчас, но не могла сделать шагу назад. она имела возможность смотреть на Таню столько, сколько ей вздумается, и дороже этого сейчас не могло быть ничего. ей хотелось охватить своим взором каждый пазлик человека, стоявшего перед ней, и вплести этот пазл в свою собственную, теперь уже непонятно из чего состоящую картину мира, ведь с появлением Тани в её жизни уже ничего не могло быть так, как прежде. может быть, Мария Генриховна была рыжей с ног до головы от того, что, словно феникс, возродилась из пепла? для того, чтобы прожить свою новую жизнь так, как ей по-настоящему этого хотелось? никто не знает. — шутка, конечно, классная, только не смотрите на меня так пристально, — Таня сщурила глаза и потянула женщину к освещенной огнями набережной Оки, около которой долгие годы жила семейная пара. Мария закатила глаза, как обычно притворяясь недовольной, но сопротивляться не стала. ночь в эту осеннюю, промозглую, но всё же завораживающую до глубины души пору была чудесной. небосвод был усыпан яркими звёздами, настолько яркими, что казалось, будто каждая из них — полярная. и в этом всегда разноцветном небе, покрытым вдоль и поперёк северными огоньками и многим людям казавшееся чем-то совершенно обыденным, было что-то такое, на самом деле, необыкновенное, что, подняв голову, хотелось оказаться там, на какой-нибудь пухлой, рыхлой, беленькой тучке. хотелось достать рукой до солнца, которое согревало нас в холодную зиму и заставляла изнемогать в знойное лето, а при затмении чуть ли не сходить с ума от потрясающей красоты. хотелось хотя-бы немного поговорить с величественной госпожой луной, которая на самом деле нисколько не была похожа на сыр. своим прекрасным, круглым или полукруглым видом, чаще всего белый, иногда желто-оранжевый, а совсем редко голубо-фиолетовый месяц создавал впечатление отличного собеседника и друга — молчаливого, всегда спокойного и единственного. не могло не приводить в восторг и то, что под этим самым небом, под миллионами звёзд от карликов до гигантов и почтенными светилами жили такие разные, такие сложные, но всегда кого-то любящие — люди. да, эта ночь, безусловно, пылала юностью и трепетом сердец: совсем ещё юных, только-только созревших и совсем уже зрелых. — а вы часто на небо смотрите, Мария Генриховна? — Таня всё ещё держала завуча за руку, параллельно другой рукой накручивая на палец кудрявую прядь волос и заглядывая в лицо Марии. та тяжело вздохнула и, внимательно оглядывая прозрачную реку, зеркалившую в темноте огни вечерних фонариков, ответила: — каждый день. смотрю и радуюсь. — зря вы так. очень много интересного можно найти на небе. вон там, смотрите, созвездие Пегаса, — Татьяна провела пальцами по воздуху, будто рисуя кистью на холсте. Мария взглянула на сияющий небосвод, но ничего не увидела. на самом деле, её не очень интересовала астрономия. — правда что-ли? — она ещё раз взглянула на небо, в попытках найти там хоть какое-то подобие пегаса. Таня снова залилась смехом и сжала руку завуча сильнее. та, почувствовав это, чуть покраснела и опустила взгляд на всё ещё прозрачную реку. вода успокаивала её, а в голове сейчас было очень много мыслей и вопросов. но всё равно — женщина была безмерно рада быть здесь сейчас. едва слышные шорохи, редкий шум стоячей воды, звуки взмахов крыльев чаек — всё это казалось ей сейчас самой красивой когда-либо написанной симфонией. — Тань, вот скажи мне, зачем ты приехала? — я испугалась за вас, очевидно ведь. мало ли что этот ваш «муж» с вами сделал бы. армянская кровь, горячая, как никак, — фраза «армянская кровь» прозвучала с соответствующим акцентом, — да и вообще, вы бы держали свой телефон при себе и не кричали в трубку «спаситеее, помогитеее», — Таня сжала губы в очередной усмешке. Мария Генриховна остановилась рядом с лавочкой, вынула из кармана плаща пачку сигарет и, можно сказать, истошно закурила. запах табака и клубы дыма были для неё сейчас, как всё мгновенно вылечивающая таблетка. — ну, Араик думает, что я ему изменяю, — завучу стало смешно от своих слов, но она сквозь улыбку продолжила, — и самое ужасное в том, что он действительно прав. поэтому он выхватил мой телефон, пока я, как дура, удивлялась твоему звонку. всё это — неправильно, Таня. неправильно во всех этических смыслах, но, чёрт возьми, я никак не могу отпустить твою ладонь, — она опустила вгляд на скрещенные в один крепкий узел руки и выдохнула тёплый пар вперемешку с сигаретным дымом. Тане отчего-то совсем не хотелось курить. она слушала женщину, будто завороженная, и ей не хотелось слышать ничего, кроме её голоса. даже своих вздохов во время тяжек. даже собственное сердцебиение. несдержанность в словах завуча туманила её и без того не совсем здравый рассудок. — Мария Генриховна, неправильно — это жить с нелюбимым человеком и обманывать его притворной любовью и покорностью. неправильно — это бояться собственных чувств и всю жизнь страдать от неправильно принятых однажды решений. да у нас вообще, всё на свете — неправильно, но ничего, живут ведь как-то люди, иногда даже счастливо живут. только «неправильность» эту можно направить куда угодно. в русло бесконечного счастья, например. и вы, и я — мы тоже хотим жить счастливо, разве не так? к этому просто нужно быть готовым, потому что оно, это счастье, как, знаете... знаете, сомелье ведь сначала ничего в вине не чувствует. он его пьёт, как мы — просто сладкий спирт с кисловато-приторным вкусом. а потом он, когда уже научится чувствовать, ощущает каждую вкусовую нотку. в каком году, в каком городе сделано вино, понимаете? все прелести вкуса раскрываются на его языке. вот так оно и с счастьем, Мария Генриховна. мы пили свою жизнь, как только-только начинающий сомелье, а сейчас мы уже всё осознаём и чувствуем. мы можем пить свою жизнь залпом и ощущать все её прелести и изъяны. разве это не круто? и мы можем это делать только потому, что там, на море, мы научились этому друг у друга. мы подслушали это у моря, этот секрет нам шепнули на ухо птицы или те устрицы, которых я выпустила на волю. сейчас мы можем радоваться этим, казалось бы, мелочам, из которых и строится наш маленький, уютный дом. и мне хочется… мне хочется разделить это с вами. мне хочется, чтобы в этом доме было место лишь для нас двоих. послушайте, Мария Генриховна, я такого, правду говорю вам, никогда не ощущала. неужели у вас не так? вы ведь не отпускаете моей руки, значит... — после длительного монолога Таня украдкой взглянула на Марию. та, очень пристально наблюдая за ней пока она говорила, опомнилась и, встрепенувшись, безмятежно улыбнулась. — тебе нужно было идти на философа или, скорее даже, поэта. так мечтательно, так романтично.. — Мария усмехнулась и заправила прядь коротко остриженных волос за ухо, — всё это звучит, конечно, гладко, но на деле, ты должна понимать, дела обстоят намного сложнее. я уже сама.. ничего не понимаю, — на улице начинало холодать, и Мария невольно вздрагивала от каждого дуновения зябкого, осеннего ветра. Таня, заметив это, прижала хрупкое тело сильной женщины к себе, другой рукой обхватывая её спину. та вздрогнула и нервно сглотнула, ощутив внезапное, мимолётное желание близости, которое не ощущала со времён их последнего поцелуя. — Мария Генриховна, вы можете себе представить, что в какой-нибудь другой вселенной мы вот так же сидим вместе на лавочке в такой чудесный вечер? — улица и свежий воздух плохо на тебя влияют, Таня. ты становишься чересчур мечтательной и метафизичной. — а я всегда такая. просто вы пока что плохо меня знаете. ну, можете? — допустим, могу. и какое мне дело до других вселенных? — а никакого. в том то и дело. Мария, честно говоря, ничего не поняла и пожала плечами. — я что-нибудь придумаю, обязательно, я обещаю, — внезапно посерьёзнев, Таня положила голову на тоненькое плечо женщины, ощутив себя беззащитной пташкой. на самом деле, она была далека от правильного решения. вернее, она просто не знала, что делать. что сказать, куда податься для того, чтобы весь этот клубок размотался и превратился в красную нить безмятежной судьбы. их совместной судьбы. сначала ей казалось, что они могут просто от всех убежать, просто остаться рядом друг с другом, оберегая и защищая от всех напастей жестокого мира. но во взрослой жизни всё было совершенно по-другому. видимо, на долю секунды от переполнявшего ее счастья встречи, она успела об этом позабыть. а сечас, вспомнив, ей стало тоскливо. — Тань, ну ты чего? замёрзла? становится прохладно, думаю, нам пора по домам, — Мария ощутила до боли знакомый ей прилив грусти, который сейчас переполнял сердце Тани. поэтому она позволила себе на мгновение забыться и провела рукой по кудрявым волосам женщины, которая сейчас наконец-то казалась уязвимой. набережная была пуста, будто в Калуге специально ради этих двоих все внезапно вымерли, — постой-ка, а откуда ты вообще узнала, где я живу и каким образом добралась до нашей квартиры меньше, чем за десять минут? — а Калуга что, по вашему, мегаполис? связи, Мария Генриховна, связи и харизма — наше всё, — Таня нежилась в руках Марии, как кот в кошачьей мяте, и печаль постепенно отступала. внезапно взгляд женщин упал друг на друга теплым лучиком света в морозный день, в один и тот же момент. в этот миг их сердца забились быстрее, всё тело будто бы пульсировало от настойчивых, слышных, казалось бы, всему миру, ударов. Татьяна без долгих раздумий потянулась наверх к манящим губам Марии Генриховны, закрывая глаза, давая волю чувствам и руками прикасаясь к запястьям завуча. та просто не могла не потянуться к ней в ответ, несмотря на то, что они находились на улице. это казалось чем-то невозможным: как может настолько сдержаная, строгая женщина целоваться сейчас с другой женщиной на какой-то старой, обшарпанной скамейке около набережной? видимо, в нужных руках, даже самая крепкая броня даёт невидимую трещину. в мире для них не существовало никого и ничего, кроме их самих, тихой реки и редко мигающих фонарей. женщины слились в желанном, согревающем в промозглую погоду поцелуе, не в силах оторваться друг от друга не на миг, а свидетелями всего этого были лишь птицы, затаившиеся где-то далеко-далеко и вьющие молча свои крепкие, запутанные гнёзда.