лекарство от недоверия

а лес делался все гуще и гуще. а тени его — все темнее и темнее. артём не сразу осознаёт, что остался как будто бы в одиночестве. хотя это было даже физически невыполнимо. они ведь вот, общей чередой шли. матвеев на плечах у кости, они с сашей — по середине эдакой толпы, а замыкал их строй олег. артём останавливается, судорожно оборачиваясь по сторонам. нет ни саши. ни олега. ни кости с димой. нет никого. только он и ощущение абсолютной, всепоглощающей пустоты. как будто бы лес сожрал все, что в нём было, переварил и выплюнул. и пусть артёму верить в это не хотелось, но об очевидном кричало буквально все. он каким-то непонятным образом отбился от общей массы. и остался один. но как? артёму это понятнее не сделалось. это в принципе против реальности! ногой пнув первый попавшийся корень, артём тут же жалеет об этом импульсивном решении, подпрыгивая на здоровой ноге с скулежом тихим. ебучий случай! вот дёрнул же его черт за портаки поехать в это богом не просто забытое, а нахуй забитое место в компании с олегом. да кто ж знал, что так будет. никто. не время панике поддаваться, но очень хочется. потому что, на несколько секунд решив, что истерика это не выход, артём решает остановиться и осмотреться. складывается впечатление, что лес обнять его пытается. сгрести в свои цепкие еловые объятия, разодрав кожу. артёму этого не хочется наоборот. артём почти судорожно осматриваться принимается, обхватив себя за плечи. ему даже в пальто вдруг становится почему-то очень холодно. ветра нет, но ощущение, что его пронизывает насквозь, никуда не девается. а с каждым последующим мгновением усиливается будто бы, загоняя в распахнутую ловушку. и это похоже на какой-то, сука, наркотический сон. как один из тех, которые преследовали артёма с первого раза, когда он попробовал вкус настоящего, как ему казалось тогда, кайфа. точнее артём считал, что это кайф. первое время считал, что кайф. вот просыпаться лицом в собственной блевотине, состоящей из завтрака позавчерашнего — не кайф. а остальное кайф. причина, чтобы жить. только отходняки уебищные. и в этом наркотическом бэд трипе артём на столько привык существовать, что любые иные проблемы ему уже и не казались такими уж глобальными или страшными. голову как в тиски сжимает. артём, может, и пытался, исправно пытался разобраться в том, что происходит. но только зачем? в какой-то момент показалось, что можно и без этого. пусть лес его поглотит. глупость! артём головой качает и ловит себя на том, что уже не озирается беспомощно по сторонам, подобно выброшенной на берег рыбе. он уже сидит. на траве сидит, ноги в к себе поджав. это неправильно! это неправильно? разве может быть что-то на столько естественное неправильным? отнюдь. и голова тяжелая-тяжелая, свинцом напичканная будто бы. может, ему стоит лечь? перестать стараться. артёму незачем стараться. нет для чего. нет для кого. он один единственный в море безумия и усталости. и все остальное вдруг делается таким неважным. лишь баюкающий шелест листьев, огибающих контур острых скул. артём опускается на траву полностью, прижавшись к ней щекой. спать. он так устал и хочет отдохнуть. а ещё хочет к маме... ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠ𝒻𝓁𝒶𝓈𝒽𝒷𝒶𝒸𝓀 ему хочется кушать. и немножко — плакать. раковина буквально завалена грязной посудой; над тарелками с присохшей грязью кружится несколько любопытных мошек. мальчик с лёгкими нотками отвращения цепляет пальцев кончиками засаленной губки. для чего он это делает — ему неясно. потому что кушать-то все равно нечего. потому что мамочка, наверное, в очередной раз валяется где-то пьяная. мамочка не купила еды. мамочка потратила последние деньги на несколько бутылок дешевой водки. мамочка всегда так делает, когда приходит зарплата. в те редкие дни, когда у них включается свет, в голове у мальчика включается проблеск надежды на то, что, может, его жизнь наладится тоже? мамочка перестанет так сильно пить. и он будет жить так же, как другие дети. сможет помыть голову не в измазанной раковиной ледяной водой, пробежавшись замызганным куском мыла вдоль белесой лысины? мальчик плакал, когда ржавой бритвой срезал свои волосы — голова слишком сильно чесалась. другие дети в школе говорили, что у мальчика вши. от него плохо пахнет. от него воняет и вонью этой прет за три версты. мальчик не знает, что такое три версты. но знает, что кровь красного цвета. солёная на вкус. но ничего не поменяется. день ото дня мамочка будет пропадать. в последний раз мальчик видел её неделю назад, когда она ленивым, ломаным движением бросила на стол кусок черствого, плесневелого хлеба. у мальчика на столько сильно болел от голода живот, что он съел кусочек этого хлеба, ни о чем не думая. точнее, мальчик подумал. что в его животике распустятся цветочки. и он сам, может быть, превратится вначале в цветочек, а потом и вовсе в деревце красивое. и будет ручками обнимать размашистый небосклон, пока солнышко облизывает его щечки-листики. может тогда мальчик сможет отрастить волосы? отвращение подкатывает к горлу тошнотворной волной. он бросает затею с отмыванием посуды. в холодильнике пусто. на полках пусто. когда же вернется мамочка? хлопок дверной отвлекает мальчикв от тяжёлых мыслей. хлопок, голоса смеющиеся, пьяные. мальчику восемь лет. а он уже отлично понимает, что мамочка снова вернулась нетрезвая. а вместе с ней пришёл и другой голос. трезвый голос. голос, который принёс вместе с собой запах тяжёлых, противных духов, въедающихся в рецепторы, и, позже — под кожу — практически намертво. мальчик замирает несмело посреди кухни, когда в её проёме появляется мамочка, буквально повисшая на плече у мужчины незнакомого. мамочка смеется противным смехом и мальчику впервые делается жутко. не по себе. мамочка снова привела кого-то из своих друзей? но мужчина не похож на тех, кого мамочка обычно приводила. он дорого и чисто одет. мальчику на несколько секунд кажется, что он оказался в какой-то волшебной сказке, в которой этот мужчина — добрый колдун, готовый помочь им. песочные замки смывает волной моментально. — вот он. артëмка! иди к маме. "артëмка" не хочет. что-то на рефлекторном уровне отталкивает от этого решения, заставляя недоверчиво уставиться на мамочку. а мамочка уже вошла в раж, сальными, вонючими губами размазывая по детским щечкам свои грязные поцелуи. артём выдавливает улыбку, в упор после уставившись на мамочкиного спутника. спутник улыбается тоже. но его улыбка, неожиданно холодная и липкая, тысячей осколков врезается в позвоночник. зачем мамочка привела его сюда? артём не понимает. и понимать не хочет. артёму что-то на рефлекторном уровне подсказывает, что от этого подозрительного визита ничего хорошего не стоит ждать. — какой-то он у тебя костлявый шибко, елена анатольевна. ты обещала мне другое. у мужчины низкий, противный по меркам артёма, голос. мамочка забывает о нём в одночасье, тут же бросившись мужчине на шею с россыпью извинений. артём не слышит. точнее, упорно пытается на слушать, предпочитая делать вид, что он — лишь тень покосившегося стола, стоящего рядом. но это не помогает. крепкая рука плотным кольцом обвивает его худенькое запястье, оставляя почему-то очень довольную мамочку на кухне в одиночестве. мужчина тащит его куда-то за собой, а артём не сопротивляется. даже если бы очень захотел, то не сумел бы. артём уже догадывается отголосками своего шаткого сознания, куда именно его тащат. в комнату с диваном. сердце пропускает резкий удар, больше похожий на внезапный рывок. артём мотает головой, выпрямляясь резко. что с ним происходит? сознание то отдаляется, то наоборот, набатом бьет по голове, напоминая, что он — живой человек. артём морщится, прижав ладони к пульсирующим вискам. ему вдруг неожиданно делается так тошно и отвратительно — хочется взвыть. голова болит, голова буквально разрывается на части от нахлынувших волной тяжёлой воспоминаний. артём не хотел бы это помнить, потому что его трясет. потряхивает и отвратительно покалывает в кончиках пальцев. почему он вообще лежит? отряхиваясь от мелких прошлогодних листьев, только-только показавшихся из-под снега талого, да земли, артём с неё подниматься, однако, не торопится. что-то все равно не так. почему-то ему кажется, что что-то должно произойти. напряжение в воздухе ощущается почти физически. кажется, что если он пальцами проведет вдоль неосязаемого, то все прекрасно ощутит. сердце пропускает ещё один неровный, глухой удар, от которого артёму хочется плакать. как тогда. ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠ𝒻𝓁𝒶𝓈𝒽𝒷𝒶𝒸𝓀 — снимай штаны, маленькая шваль. у мужчины спокойный голос. для человека, который будто бы хлыстом прошелся вдоль поясницы, он был слишком спокойным. ледяным. от этого голоса хотелось плакать. но мальчику казалось, что если он заплачет, то вся эта напускная стойкость спадет с лица мужчины и это плохо закончится для него. для него самого. но почему мужчина говорит ему снять штаны? он доктор? неужели мамочка решила взяться за здоровье своего сына? неужели у них все наконец-то наладится? мальчику на несколько секунд кажется, что его вот-вот, и изнутри разорвет на части, но.. мужчина больше его не ждет. потому что артёму не стоило просто останавливаться, нет. артём должен был послушаться? артём не способен это понять. потому что артём маленький совсем. артёму было всего восемь лет. тусклая одинокая лампа закачалась под потолком, застонав протяжено на последней ржавой проволоке; когда последний раз ею занимались? давным-давно. кажется, вот-вот, и оторвется, рухнув на голову. где-то там, за стенкой, что-то тихое напевает мамочка. мамочка сизой тенью скользит по комнате, наверное, удивительно легко огибая острые углы, засыпанные мусором. гремит кастрюля. а потом все одноразово стихает, оставляя один на один со своими страхами, волнениями и шумом крови в ушах. наверное, артём очень бы хотел, чтобы лампа оторвалась, разбив голову мужчине. скрипит отвратительно пружинистый диван. у артёма перед глазами что-то мутное, тяжёлое, терпкое. мужчина, кажется, прижал к его лицу какую-то вонючую тряпку. и от неё и глаза слезятся, и сознание собственное туманится будто бы тоже. только артём слишком мал, чтобы отыскать парадокса причину; артёму просто страшно. и непонятно. и снова страшно. а потом ещё немножечко больно. но боль, видимо, и притуплялась тряпкой. потому что артём чувствовал лишь лёгкое, но стабильное покалывание сзади. там. в том месте. а все остальное прекрасно чувствовал. и навалившееся на себя потное тело чувствовал, и смешавшийся с солью вкус якобы крепких духов — тоже. и отвратительные звуки, которые издавал мужчина слышал гулким эхо в своей голове. взгляд, мутный, как плёнка на давно не мытой кастрюле, устремлен куда-то перед собой. артёму не дано знаний, чтобы понять, что именно с ним происходит. но почему-то кажется, что это что-то неправильное. противоестественное. артём не хотел бы пропахнуть этими мерзкими звуками и запахами. артёму хочется обнять маленького плюшевого мишку, который своими грустными глазами-бусинками на него в эти секунды смотрел с другого угла комнаты. сколько это продолжится? когда уже скрипучая люстра оторвется? что-то склизское между бёдер. кровь? такое же тёплое и вязкое. в свои юные годы, к сожалению, артёму уже приходилось сталкиваться с кровавыми стычками. точнее, пару раз мамочка "лечила" его, кровь размазывая вдоль разбитого старой скалкой носа. но почему кровь между ножек? и почему чем ближе артём к действительности, тем сильнее ему хочется плакать? скулить. артём не должен ничего говорить. артём чувствует привкус металлический на своих губах — прокусил, наверное, щеку изнутри. от этого делается ещё более отвратительно. противно. мерзко. артём ощущает предательскую слабость в теле, когда что-то жгучее сталкивается с его щекой, оставляя отвратительный след. и заблюренный голос, донесшийся до него как будто бы из-под толщи воды. голос, сказавший, чтобы он прекратил рыдать. артём слез не помнит. только тяжесть, как будто бы все тело в свинец окунули. одна капля дождя за другой стекают за шиворот, приводя в чувства окончательно. что с ним случилось? артём вздрагивает, только теперь осознавая, что он в реальности. а это — далёкое, беспощадное, но прошлое. его трясет всего то ли от холода, то ли от ужаса — артём понятия не имеет, что именно является первопричиной. размазывает влагу по щекам. слезы? дождь? трава под ногами превращается в слякоть, точно желая погрузить его в это старое, тягучее воспоминание, от которого ему отвратительно. до сих пор. мамочка просто нуждалась в деньгах. мамочка просто хотела, чтобы ей было, на что выпить. а тот человек хотел удовольствия и развлечения. они встретились. и переломали то, что в артёма от психики оставалось. потому что тот вечер в его жизни стал началом конца. вначале это было просто больно. их было не так много. по крайней мере пока артём не достиг порога возраста согласия. потом — артём, ловя себя на этом чувстве, хотел вскрыться — приятно. расслабься и получай удовольствие — так сказал один из постоянных "клиентов", сомкнув липкие от едва обсохшей дешёвой водки пальцы на щеках артёмовых. артём зачем-то к этому совету прислушался. если ничего сделать не получается, то почему он должен от этого страдать? артём не мог даже возненавидеть себя за это решение в дальнейшем. потому что, выпорхнув из материнского гнезда, он просто не нашёл для себя другого занятия. а зачем ему было напрягаться, если с раннего детства показали, что он способен получать лёгкие и быстрые деньги, даже не пытаясь что-то делать для этого? у артёма мысль о том, что он делает что-то неправильное, даже в голове не появлялась. так и вышло. только почему ему тогда теперь так горько и тошно? почему ощущение, что не ветви стонущих под натиском деревьев его обнять пытаются, а грязные руки, отпечатавшиеся где-то глубоко в сознании, снова тянутся, стремясь поглотить? алое пальто отправляется в грязь, оставляя в дорогой рубашке. мерзко. снять с себя. содрать кожу, лишь бы этого не испытывать. артём почти истерично отпрыгивает в сторону, размахивая руками в панике — равновесие шаткое, хрупкое. но падения артём не ощущает. только крепкие руки, которые подхватывают его за локти. — не трогай меня! панически вскрикнув, артём бьет не глядя. и недовольный, надломленный вздох за спиной слышит, обернувшись, как ужаленный. саша. он, кажется, саше по своей неосторожности нос всё-таки доломал. в какой-то момент артёма рядом не оказалось. и это заставило не то, чтобы напрячься. заволноваться, скорее. зная артёма, это было неисправимо странно. он никуда бы не ушёл. по крайней мере по своей воле — точно. но саша не обнаруживает знакомое, привычное, приевшееся ворчание. встревоженно осматривается, запоздало обнаружив, что не только артём пропал из поля зрения. не было сзади олега, лениво тащившегося за ними в гробовом молчании. не было и кости с димой. он остался один. в гордом, глубоком одиночестве. среди шуршащих тихо деревьев. саше на несколько секунд кажется, что все, его окружающее — сюрреалистично, раздражительно и неправильно. но ни попытки проморгаться, ничто не спасает его от этой тяжёлой, мучительной неги. наверное, они уже ушли? для саши оставаться в одиночестве — отвратительно. ему всегда, абсолютно всегда нужна компания. не важно, какая именно. важно, чтобы она была. даже в лице молчаливого, ворчливого кости, которому саша наперебой что-то рассказывать будет, не думая о том, что костя, возможно, попросту устал от его болтовни. а сейчас его жуткий кошмар сбылся наяву. куда идти? бежать? кричать, звать, надеясь, что он кого-то найдет? но кого искать? как давно они размянулись и, главное, как саша умудрился проморгать этот момент? тоскливые лысые макушки деревьев угнетают, создавая впечатление, что в какой-то момент саша стал главным героем сказки про забредшего в лес к бабе яге иванушку-дурочка. глупости какие. стоять на одном месте — вот уж что действительно глупость. надо двигаться дальше. даже если это дальше не принесет никакого успокоения. саша к своему внутреннему голосу прислушивается, направившись вперёд. в чащу. тяжёлые, свинцовые облака над головой угнетают лишь сильнее. наливаются и виснут угрюмо, угрожая разразиться дождем в любой момент. этого ему только не хватало. и тогда саша замечает силуэт впереди себя впервые. невысокий, детский. что ребенок делает в чаще посреди леса — первая мысль. неисправимо добрый, саша машинально ускоряет шаг, пытаясь настигнуть хрупкий силуэт. но чем ближе он оказывается, тем быстрее убегает от него детская фигурка. издалека сложно разглядеть, кто именно это был — мальчик или девочка. но, судя по хрупкому силуэту и въющимся у плеч волосам, то была девочка. саша приходит в ужас, когда нагоняет наконец убегающую фигурку. нихера это не девочка. это его брат. испуганный, тяжело дышащий, задыхающийся в своём кашле олег. саша столбенеет и по его коже бежит мерзкий морозец, когда доходит до него, почему он увидел олега. он не в лесу. он в той проклятой больнице. на олеге — его халат, в который младший брат кутается испуганно, озираясь по сторонам. огонь слизал со стен обои, оставив их обнажёнными и страшными. сгорели и котики, и мишки, и зайчики, нарисованные дрожащими детскими ручками. саша не хочет на это смотреть. саша не готов. не хочет. не станет. картинка по щелчку пальцев будто бы меняется, когда саша думать об этом начинает. и появляется совсем другая. чья-то — саша отлично знает, кому она принадлежит — фигура, высокая, взрослая. и олег на её руках. фигура выносит мальчишку из огня, прижимая олега к груди. что олег тогда сказал владу? владу, который, ничего не чураясь, принимал непосредственное участие в подрыве этой больницы? что триннадцатилетний ребенок мог сказать обученному убивать, чтобы его не только оставили в живых, но и спасли, буквально подарив второй шанс? саша так никогда и не узнает, видимо, почему так вышло. олег никогда ему не рассказывал и не расскажет. и даже сейчас, наблюдая за стоп-кадрами страшными из далёкого прошлого, саша не узнал. не узнал, что такого нужно было сделать олегу, чтобы навсегда перекроить мировоззрение такого чудовища, как влад. но почему? почему он вообще это увидел? для чего? саша не знает. моргает и образы рассеиваются перед ним, оставляя в одиночестве. если бы влад тогда не совершил до сих пор необъясненный сашей самому себе поступок, олег бы умер. и вариантов его смерти было предостаточно. саша не хотел думать об этом. о том, что из-за своей халатности и глупости мог вот так опрометчиво и легко лишиться своего единственного близкого человека. узнать, что от олега ничего не осталось. только прах сгоревшего тела. или куски, размазанные по стенам из-за придавившего его куска стены. или увидеть бездыханное, застреленное, зарезенное....тело. жуткие картинки рисуются в голове сами по себе, а саша меж тем на колени падает, мотая головой. нет. олег жив. с олегом все хорошо. чувство вины обостряется так сильно, словно это все вот-вот случилось и он впервые видит на своём пороге влада, держащего за руку молчаливого олега. а через несколько дней олег сбежит. оставит сашу в этом блядском, мучительном одиночестве. опять. саша пальцы в волосы пропускает, смыкая их так, чтобы ему было больно. так, чтобы было плохо. саша хочет вытеснить жгучее ощущение собственной недостойности болью. но на зубах все равно отвратительно скрипит. он ничего не может сделать. он всегда будет виноват перед олегом и олег будет абсолютно прав, говоря, что саша сломал ему жизнь. саша никогда не будет достоин любви. никогда. никогда... тяжёлые, холодные капли бьются о затылок, отрезвляя от самобичевания. сколько он вот так на коленях посреди леса простоял, рассыпаясь на осколки собственной глубокой, старой боли? саша не знает. но знает одно — он не может себе этого позволить. он должен отыскать остальных. то, что сделано, он никак не может изменить. и не должен пытаться. потому что это уже сделано. плевать становится на то, на сколько он промок; саша решительно направляется куда-то вперёд. чем бы ни был образ младшего брата, завел его он, руководя эмоциями, в какую-то задницу. запутал. не только мысли, но и фактически — тоже. саша понятия не имел, где он оказался, ведомый собственными страхами. этот лес слишком хорошо чувствовал то, чего саша боялся сильнее всего. но у саши в голове ничего, кроме лёгких подозрений о том, что что-то здесь явно не так, не появляется. слишком встревоженный происходящим, саша наобум движется. и только когда очередной силуэт вдали замечает, наконец позволяет себе облегчённый вздох. даже если это снова обманка. но чем саша ближе, тем спокойнее ему становится. точно камень с души свалился — перед ним артём. только с артёмом явно что-то не так. точно так же, как было и с ним. артём как-то слишком беспокойно, хаотично даже движется, руками размахивая. отмахиваясь от чего-то как будто бы. значит, не только он столкнулся со странностями этого леса. артёму, наверное, нужна его помощь. саша подоспевает вовремя. по ощущениям. подхватывает артёма под локти, но тут же получает в многострадальный нос вновь, застонав от боли. — блять, тëма, ну не обязательно так радикально... запрокинув голову, саша послушно отступает назад, примирительно поднимая руки. артём же по-прежнему смотрит на него, как зверёк затравленный. а потом неожиданно с множеством извинений бросается вперёд, трясущимися пальцами обхватывая лицо его; саша артёма таким видит впервые. артём, представавший перед ним обычно в ледяной, горделивой натуре, сейчас был абсолютно уязвленным. напуганным. что увидел артём, пока был в одиночестве, саша не спрашивает, умещая ладони на талии тëминой — ему нужна поддержка. саша её оказывает, не задумываясь. к себе тянет, укутывая артёма волоком своих ласковых объятий. не важно, что обычно артём ведёт себя, как заносчивая сука, которую хочется только драть безостановочно. не важно, что артём нос задирает чрезмерно, отворачиваясь от него, от саши. не важно, что никогда не подпускает к себе без веской на то причины. да и на сломанный нос саше становится так поебать, когда артём в слезах ему в плечо уткнуться пытается, ища..защиты? саша обнимает. саша жмет к себе, бережлиао оглаживая спину. он артёма не оставит в одиночестве, когда артёму это требуется. и не потому, что саше самому абсолютно эгоистично нужно чьё-то общество рядом. а потому, что какое-то особенно нежное желание спрятать артёма от бед в саше клоктало в эти секунды особенно трепетно. — саш, ты меня любишь? саша давится воздухом, уставившись в глаза чуть ниже собственных с абсолютным непониманием. артём смотрит так жалобно. и вопросы задает абсурдные абсолютно. о какой любви может идти речь, если артём — шлюха, раздвигающая перед сашей ноги за деньги? вопрос артёма застаёт врасплох, заставив провести ладонью вдоль своих волос, зачесывая их назад. одно саша мог лишь подтвердить — артём попал в яблочко. саша соврет, если скажет, что ему наплевать. и если скажет, что ему просто тело тëмино нравится. секс с ним. нет. что-то...саша испытывал. только была ли это любовь? саша не знал. саша смотрел и моргал глупо, затягивая эту никчемную тишину между ними слишком сильно. артём к нему тянется. саша забывает, где он и как зовут его, когда артём целует его, размазывая слезы — да, артём, кажется, плакал — по щекам. целует робко, отстраняется испуганно. в эти секунды артём раскрылся для него с совсем другой стороны, о существовании которой саша не подозревал даже. артём не был заносчивым. артём был ранимым и слабым. и слабость эту доверил ему, саше. это был их первый поцелуй. первый за все время. то, что не случилось в полумраке микроавтобуса, но настигло здесь и сейчас, под дождем. эмоционально. очень эмоционально. после глупого вопроса, на который саша так и не нашелся, не придумал, что ответить, крепче сомкнув пальцы на талии у артёма. саша медлит. чего он ждет? оплеухи очередной? саша уже пообещал себе, что больше не допустит ошибок, о которых будет жалеть. саша ловит губы тëмины своими несколькими секундами позже, ощутив, как ладони уместились на его щеках. это, наверное, неправильно. потому что артём не прекращает плакать. возможно, это что-то машинальное. саше бы отстраниться, отпустить артёма, сказав ему, что он не обязан, что, вообще-то, не в том он состоянии, когда целоваться — лучшее решение, но саша слаб. слаб перед артёмом в эти секунды. перед нежностью его губ. перед этим очаровательным ртом, которым овладел наконец-то, как наградой за все, что ему пришлось пережить за последние..часы, наверное. артёма целовать — восхитительно. чувствовать, как это живое, волнительно желанное тело жмется к нему, дрожа то ли от страха, то ли от холода, то ли вообще от чего-то левого. саша гладит вдоль спины нежно, ласково, сминая насквозь промокшую рубашку. что бы это ни было, это было восхитительно. осознавать, что между ними вот так неожиданно рухнул первый барьер. самый тяжёлый, как саше казалось. самый сложный. первая стена, которой артём оградился от мира вокруг себя. а теперь подпустил. и ни кого-то там! перед глазами у саши все расплывается. остаётся только артём. не все потеряно. у них ещё все может получиться. саша вообще ни о чем думать не может, кроме того, какие у артёма восхитительные губы. и о том, что, наверное, надо что-то делать, а не только целоваться в слезах посреди леса. под дождем. что бы артём не закладывал в этот поцелуй, это не может длиться бесконечность. но как же не хочется. не хочется отстраняться. отрываться от вожделенных губ. смозолить об них собственные — саша так не хочет отстраняться, сцеловывая, кажется, всю ту боль, которая сидела на сердце. нет лекарства лучше, чем, оказывается, губы артёма. его руки нежные-нежные, обводящие контур щёк. саша ошущает себя котом ручным, которого так легко приласкать. привлечь к себе и выбить землю из-под ног. артём был его слабостью. был и силой. артём был для него неожиданно всем. саша не готов это признать. не готов отпустить артёма из объятий своих, целуя и целуя. вновь и вновь. пока не заколет предательски невовремя. благо, артём находит силы разорвать это их обоюдное помешательство первым. касается пальцами влажных сашиных губ, пытаясь понять, что вообще только что...произошло. — господи, прости. я не хотел. артём не о поцелуе. артём после слов своих пальцами осторожно касается носа, с которого кровь вместе с водой стекает. неловко вышло — не их ситуация. неловко было бы, если бы он пощечину сдуру влепил. а то, что он закончил олегом недавно начатое — это уже стыдно. но саша, судя по его абсолютно умиротворенному выражению лица, не высказывал абсолютно никакого неудовлетворения от того, что ему после всех этих приключений ещё и в больницу ехать. саше, судя по всему, вообще на все абсолютно наплевать. артём моргает. а дождь все льет и льет, напоминая заботливо о том, что им нельзя оставаться посреди леса. артём сашу за насквозь мокрый рукав кофты тянет осторожно, напоминая о том, что пора бы из светлых иллюзий вынырнуть в неласковую, но реальность. — пойдем. нам нужно найти остальных. или выход в эту ебаную деревню. • • • олег вообще ни на что внимания не обращал. под ноги себе глядел практически все время, пока где-то впереди время от времени раздавались возмущенные возгласы краснова, матом обрученные. как же артём ему надоел. успел надоесть за этот короткий отрезок времени. ну сколько, в конце концов, можно? и неясно, что именно сделало олега вдруг таким раздражительным — то ли похмелье, то ли отсутствие как такового сна, то ли пять часов езды по кочкам хер пойми куда, но последствия у этого были...мало приятными. хотелось башку артёма познакомить с дерева ближайшего стволом. или землёй сырой накормить. пожалел ли олег, что решил потащить его с собой? да сто раз. олег и не замечает даже, что в какой-то момент стихло все. и олега это и насторожило далеко не сразу. отсутсивие возмущений, благовольная тишь, которой ему так катастрофически не хватало, возможность, в конце концов, побыть наедине со своими мыслями — вот, что олегу действительно приносило удовольствие в эти моменты. а потому и в себя не сразу приходит. только когда закурить хочется, а зажигалка, помнится, была заботливо сунута матвееву — тогда-то олег и поднимает глаза, озадаченно замерев посреди поляны. ни вездесущего краснова с его воплями, которые ему бы сейчас были бы очень кстати, чтобы не подумать, будто рехнулся окончательно, ни саши, который, кажется, шел бок о бок с артёмом, ни уж тем более кости и димы. никого. только абсолютно тихий, затаившийся будто бы в ожидании чего-то страшного лес. и одинокий он, олег, в его сердце. только вопросом как так вышло, олег задаётся тоже далеко не сразу. то, что он остался в гордом одиночестве — абсолютно неудивительно. может, ушли уже остальные. а, значит, ему предстоит увлекательнейший квест по поиску выхода из леса. олег с тоской обнаруживает, что запасной зажигалки у него нет. и не покурить даже, хотя сейчас хочется как будто бы особенно невыносимо. вторая зажигалка всегда была у влада. влада, который слишком хорошо знал о том, что у него дырявая башка, а курить охото практически всегда в самых неожиданных местах. нет, минус в этом абсолютном одиночестве всё-таки был, и имя ему — ебаный влад череватый. олег так и не смог смириться с тем предательством от влада, которое обрушилось на него, точно снег на голову. они были слишком близки. даже при том, что олег никогда не давал намёков или шансов. олег ведь не слепой и не дурак, чтобы игнорировать стремление влада быть к нему ближе. а стремление у влада было каменное, пусть и такое же стойкое. трещину оно дало всего раз. после которого олег провёл окончательные, в какой-то степени даже жестокие границы в их отношениях. обычный это был вечер. ничем, вроде бы, не отличающийся от остальных. такой, каких за их спинами было предостаточно. просто олег, которому хотелось расслабиться. просто влад, всегда бывший рядом с ним в такие моменты. — чего притих, ромашка? хуевое вино? влад услужливо двигается ближе. олег обнаруживается каким-то очень понурым. влад привык видеть его позитивным, задорным, никогда не потухающим. а тут — сидит, колени к себе подтянув да под футболку эту дурацкую, бесформенную спрятав. влад голову склоняет, не решаясь к олегу прикоснуться. хотя хочется. поправить его вьющиеся волосы да в глаза заглянуть в поиске первопричины отсутствующего настроения. олег ему не отвечает, как-то чрезмерно меланхолично потянувшись за своим бокалом. владу это не нравится. только как исправить — понятия не имеет. как бы хорошо влад олега не знал, вариантов слишком много. какой подойдет лучше всего — неясно. лучше и проще было бы, если бы олег сам ему рассказал, что с ним происходит. но вместо этого олег залпом бокал осушает, только потом подняв глаза. как же сильно влад эти глаза любит. большущие, щенячьи глазки, в которые он, кажется, всю жизнь оставшуюся готов смотреть. влад моргает. даже взгляд у олега меняется. да что с ним, в конце концов? — хуевый день. вспоминал сашку. "сашку" влад терпеть не может искренне. всей душой своей. потому что сашка сделал слишком много хуйни, чтобы просто взять и отпустить. с одной стороны винить старшего олежиного брата было направильно — потому что первоисточником проблемы был именно он, влад. но с другой поступок саши в этой ситуации — абсолютно безответственный. и, возможно, владу следовало бы благодарить сашу за это, но влад выбрал ненавидеть, опрокинув собственную вину в тот же флакон. влад к олегу двигается ближе, за запястье перехватив ласково. чтобы олег бокал случайно не разбил и не порезался. поэтому бокал отправляется на пол. а руку олежину влад не выпускает. не может подавить желания прижаться к запястью нежному губами, поднимая преданный взгляд к олегу. — как вспомнил так и забудь обратно. не заслуживает он твоих переживаний, ромашка. ну? иди ко мне. и олег почему-то идет. возможно, влияние алкоголя, возможно, эмоций. возможно — все, сразу, одновременно. но факт остаётся фактом. олег обнимает, а влад, не способный до конца поверить в своё счастье, укладывает ладони на талию олежину, обняв покрепче. от олега слишком восхитительно пахнет. смесь его духов, его шампуня. его кожи. влад носом зарывается в шею, с трудом подавляя желание примкнуть к ней с поцелуями своими. господи. влад тоже выпил. и у влада абсолютно голову ведёт от щемящей к олегу нежности. одно слово. одно действие. да что угодно, лишь бы олег просто дал ему согласие на это. олег не давал. ни в принципе, ни согласия. и от этого было ещё более невыносимо. как и контролировать себя. может, олегу просто решительности не хватает, чтобы попросить? или гордость зашкаливает, мешая истине. у влада тормоза отказывают в тот момент, когда ласковые олежины пальцы на затылке у него оказываются, постукивая вдоль него. влад олега опрокидывает на кровать, на которой они сидели, уместившись между узких бёдер. олег красив, как девчонка. утончённый, нежный, расслабленный — влад не чувствует, как руки, только что гулявшие спокойно по его шее, напрягаются, слабо толкнув в плечи. влад от-ка-зы-ва-ет-ся это чувствовать, укрывая тонкую шею прикосновениями своих мокрых губ. олег под ним что-то так жалобно мурлычет, что у влада окончательно крышу сносит — крепкие руки перехватывают изящные запястья, сомкнув их над головой у олега. высшие силы, у влада нет желания отпускать олега. только трахнуть его. нет, не трахнуть. трахнуть — слишком грязное слово в отношении к его нежной ромашке. вылюбить. вылюбить, наслаждаясь гулкими стонами — влад уверен, у олега они будут самыми звучными и восхитительными. олега так хочется, аж не чешется, а зудит, упираясь в ткань джинс колом. влад не обращает внимания на то, что его коленями хлопают по бокам, расценив это не так, как нужно. если олег продолжит так ерзать, то уже и не остановиться будет. останавливает и отрезвляет моментально острая боль в паху. там, где только что было так томительно приятно. влад моргает растерянно, только-только осознавая, что вообще происходит. он чуть не изнасиловал олега. его олега. любимого горячо. и в ужасе практически отстраняется, глаза потерянным взглядом на то, как испуганно олег от него отпрыгивает фактически, уползая к спинке кровати. олег смотрит на него глазами, полными ужаса и отвращения. то, чего влад хотел меньше всего. — олеж, я.. — уебок ты. слушай меня внимательно. и влад слушает. то, как трещит по швам то хрупкое доверие, которое между ними так старательно выстраивалось. слушает, как олег без стестений и эпитетов говорит ему о том, что "никаких нахуй отношений между ними не было, нет и не будет никогда". отвратительно. ощущается мерзко. сам себя влад ощущает мерзко, а уж что испытывает в эти секунды олег — сложно представить. влад даже не пытается, молча виноватый взгляд потупив. это только его проблема. только его чувства и олег не обязан отвечать на них взаимностью. с чего он вообще решил, что олег может хотеть, но скрывать и бояться? вот теперь олег точно будет скрывать и бояться. влад чувствует это на каком-то физическом, кажется, уровне, не смея ничего вставить в гневную тираду. на которую олег имеет полное право. и выгнать его нахуй — тоже. но, благо, олег не выгоняет. только цепляет бутылку с пола, несколько размашистых глотков сделав прямо из горла. было бы, наверное, правильно, если бы влад сам встал и ушёл, не провоцируя олега своим обществом, но почему-то влад этого не делает. зря. потому что они пьют. пьют больше, чем до этого, и эмоции у влада берут верх над разумом окончательно. влад не помнит половину вечера. помнит только, как в какой-то момент, сидя перед олегом на коленях, за ногу обнял, щекою к колену прижавшись. — я ведь так люблю тебя, ромашка. сильнее, сука, чем все на этой ебаной земле люблю! пьяно сообщает влад, потираясь об коленку худую. как будто бы олег об этом не в курсе. олег на него смотрит этими своими большущими, обрамленными длинными, пушистыми ресницами, глазами. пьяными точно, как у него самого. удивительно-то как, что олег пьяный тоже. влад ему улыбается ласково, а потом заваливается вперёд, поудобнее обхватив ногу. лодыжку в частности. влад, наверное, и уснул бы так в любой другой ситуации, но в нём слишком много выпитого вина. работает полярно их недавнему конфликту — никакого желания к олегу лезть. напротив. хочется, чтобы олег полез сам. или просто коснулся. погладил. влад погавкать ему готов, подставляясь под руки. но олег предпочёл об кровать упереться, облакачиваясь чуть назад. олегу как будто бы абсолютно наплевать на то, что влад тут в ногах у него почти валяется. и влад даже не осудит его за это. а за что осуждать? олег имеет полное право игнорировать бредни хмельные. влад одним признанием в любви не ограничивается. — почему ты так жесток со мной, ромашка? ну смотри! я же нормальный мужик. я и руками работать умею, и в принципе работать. ну и хуй с ним, что я сидевший. ну? чем не мил я тебе.. влад не узнает никогда, что в эти секунды олег к нему взгляд опустил, глядя с бесконечной тоской. тоской и обидой. на себя. на свою жизнь. на то, что не способен дать владу то, чего влад хочет и заслуживает. где-то в глубине души олег искренне надеялся, что однажды влад разлюбит его. вытащит нож из своей раны, отваляется один раз в реанимации от потери крови и больше не будет испытывать этой боли. о которой только шрам будет напоминать. и тот современная медицина в состоянии уничтожить окончательно. олег хотел верить в то, что рано или поздно влад уйдет. но олег знал, что этого не случится. просто не признавал. ни для себя, ни для влада, продолжающегося любовные нежности щебетать. может быть олегу и самому стоило быть жестче, но.. влад никогда не узнает, что скрылось в нескольких секундах, пока он носом тыкался во внутреннюю сторону колена. а когда поднял глаза, то не увидел никаких изменений, устало вздохнув. щека перемещается выше, укладываясь на бедро. и тогда олег неожиданно накрывает его голову своей ладонью, вызывая табун мурашек от затылка вниз, позвонки пересчитывая. влад прикрывает веки. тяжёлые, уставшие веки. олег чертит какие-то одному ему ясные узоры вдоль макушки, а влад под эти прикосновения, кажется, в пьяный сон проваливается. как был, на бедре олежином. это ведь его олежа. его ромашка. его любимый мальчик. олежа. ромашка. любимый мальчик. не его. может быть олегу и стоило быть жестче. потому что если бы он один раз уверенно послал влада, то этого можно было бы и избежать. сказать, что у него есть другой. или другая. да разве ж это важно? нет. просто выгнать влада из своей жизни. выдернуть нож насильно, чтобы у влада не осталось вариантов. только больница. и никакого традиционного самолечения. олег в какой-то момент думал о том, что это просто эгоистично. держать влада рядом с собой, но ничего ему не обещать. за это время, потраченное на то, чтобы добиться хер знает чего, влад давно бы успел найти себе нормального партнера. олег перестал винить себя в тот момент, когда понял — если бы влад действительно хотел, то ушёл бы давно сам. он же не должен нести ответственность за чувства, которые ему не принадлежат. поэтому олег перестал пытаться грызть себя за то, в чем явно не был повинен. он любил влада по-своему. любил, как близкого друга. как человека, которому мог довериться. человека, на которого мог положиться и знать, что влад его никогда не обманет и не предаст. олегу делается смешно. смешно и больно. он был уверен. чем выше летаешь, тем, говорят, больнее потом падать. олег в своём падении разбился всмятку, да так и не сумел себя потом собрать обратно. до сих пор не смог поверить. а хотел ли? вопрос, которым олег до сих пор так и не задался. олег останавливается посреди леса, уставившись на свои руки, рефлекторно вытащившие пачку сигарет уже в который раз. хотел ли он вообще прощать влада и пытаться что-то изменить? хотел ли он, чтобы что-то между ними налаживалось? может быть в этом и крылась основная причина, по которой олег испытывал тяжесть между рёбер. потому что знал — ему придется отпустить жгучую обиду и попытаться подпустить влада обратно. в голову как будто бы то ли стреляют, то ли бьют чем-то по затылку наотмашь тяжёлым. олег отвлекается от мысли сложной, сообразив наконец, что у него все еще существует другая проблема — одиночество в этом блядском лесу. и с этим тоже надо что-то делать. по рецепторам ударяется слишком знакомый запах. запах гари. запах тяжести. тот, который олег так ненавидел. тот, которого так боялся. надеялся никогда больше его не услышать. но горелым его обволакивает стремительно, заставляя спохватиться, оборачиваясь по сторонам в поиске источника огня. олега не берёт паника. скорее ужас зубы сводит до скрежета противного, подстегивая к тому, чтобы с этой проблемой разбирался решительно быстрее. олег не видит огонь. и это — самое ужасное, что могло бы с ним случиться. потому что картинка старого, похороненного в далеком детстве воспоминания — последнее, чего он хотел. нет. он не должен поддаваться панике. ни в коем случае. на подкорке олег понимал, что если это случится, то он просто не выберется. но держать себя в руках с каждой последующей секундой все тяжелее и тяжелее. на голову давит, а перед глазами всплывают старые образы. то, что олег поклялся себе забыть. никогда больше не вспоминать. но ведь это попросту нечестно. несправедливо. он настрадался достаточно, чтобы ещё раз окунуться в один из своих жутких кошмаров. и все по-новой. опять этот удушающий кашель. рядом нет ничего, что могло бы помочь соблюсти технику безопасности. ни тогда не оказалось под рукой, ни сейчас. только тогда олегу было, куда убегать, пусть это и означало в худшем случае остаться инвалидом, переломав себе все кости. а сейчас кругом деревья. цепкие, неприятные ветви, кусающие края ветровки. путающиеся пальцами-листиками в волосах. все вокруг заволакивает тяжёлой дымкой, застилая бывшее светлым, кристалльно чистым небо в одночасье. а первоисточника по-прежнему не видно. олег не знает, куда ему бежать. а если он в сторону пламени выбежит? а если не выберет это блядское направление, то промто задохнется угарным газом. чему там, сука, в школе учили в такие моменты? не зря наверное каждый год проводили по технике безопасности уроки. поперёк направления ветра, кажется, надо идти. да был бы ветер! олег кашляет, ощущая острую потребность выпить воды. в горле сушит, а глаза от едкого дыма слезятся неимоверно. да не важно уже, есть ветер или нет — олег голову задирает, прислонив ладонь ребром над бровями. щурится. и, благо, среди густого дыма подмечает, в какую сторону вековые исполины клонят свои лапища загребущие. несложно определить, в каком направлении идти. ветровку с себя содрав, олег вокруг лица её обматывает, пытаясь не шлепнуться на землю — потому что под ноги не смотрит. внутренне трясет. колотит так, как будто бы он прям здесь и сейчас на части развалится. надо было догадаться, что рано или поздно со своим страхом придется лицом к лицу встретиться. и вот, пожалуйста. только олег явно не хотел умирать. не сейчас. не ради этого он выжил в том пожаре, так и теперь огонь не отберёт у него самое ценное, что вообще может быть у человека. жизнь. а дышать между тем становится все сложнее. потому что сколько бы олег не шёл, лучше ситуация не становится. хочется плакать. к горлу подступает ком отчаяния. был бы рядом влад...олег виском врезается в ствол какого-то дерева именно в тот момент, когда про влада вспоминает. — спасибо, сука! я понял. выругавшись смачно на весь лес, олег устало замирает. трещание горящей древесины окружает его плотным кольцом. это бесполезно. он не сможет убежать. головокружение настигает так неожиданно, так невовремя. это пот стекает вдоль щеки, или..пальцы дрожащие касаются виска, обнаружив, что, кажется, от неудачного столкновения с деревом нехило так об него приложился. и неудивительно, что разбил голову. говорил ведь себе, что однажды покалечится из-за влада. олегу становится смешно. а ещё его тошнит и хочется рухнуть в траву — потому что в животе стягивается отвратительный узел слабости и боли. олег держится из последних сил. сигареты — в карман спортивок. благо, больше ничего с собой не брал. поэтому ветровку можно и выбросить. только рукав от неё оторвать. у олега одна единственная идея и та кажется ему хуйней абсолютной, но что поделать; тканью стирая кровь с головы, он прислоняет этот её кусок к своему носу. возможно, зря. но кровь, технически ведь, тоже жидкость? или нет. олег не ебет. но солёный металл втягивает в лёгкие, ощутив ещё более резкое желание выблевать завтрак — на столько мерзко это ощущается. перед глазами все расплывается. распадается на атомы. как будто бы реальность заглючила. ошибка в системном коде и вот, пожалуйста — результат. олега шатает из стороны в сторону, а мир стремительно теряет очертания. сколько ему ещё нужно пройти, чтобы это мучение закончилось? ещё и жарко невыносимо. а до этого, когда из микроавтобуса вышел, было холодно. все ли хорошо с димой? дима. а что, что с димой? эта мысль олега не только отрезвляет, подстегивая к тому, чтобы идти дальше и не останавливаться. но и толкает усталые ноги. дима наверное хуйни не наделает. но, вероятно, очень расстроится, если олег помрет нахуй в этом ебаном лесу. они ведь хотели открыть свою группу. олег хотел играть на барабанах, под стать димкиному вокалу. неужели это вот так и закончится? да нет. в конце концов он ещё не въебал владу. не посмотрел ему в глаза после всего, что случилось. а хотелось. вот это олегу точно хотелось сделать. и только потом сдыхать. только после этого. непонятно, сколько времени прошло, но впереди вдруг замаячил спасительный проблеск между деревьями. олег его различает слабо, но различает, облегченный стон роняя. дойти бы только. лишь бы только это был не обман его воспаленного, измотанного сознания. видел олег такое в интернете. как уставшим путникам неведомые красоты виделись в пустыне после долгого, беспрерывного движения. когда мозг устает, но идти продолжать необходимо физически. олег отказывался верить в то, что с ним такое может случиться тоже. поэтому, стискивая зубы, идти продолжал. шаг за шагом. кажется в горку. свет никуда не девается. приближается к нему с каждым последующим шагом. поэтому, когда олег цели достигает, первое, что его взгляду открывается — уходящая куда-то вдаль на десятки, а то и сотни километр лощина причудливая, окружённая высокими, вековыми соснами. но когда олег щурится, то замечает на её дне какие-то домики. некоторые, те, что поближе посажены были, виделись ему покосившимися временем. а другие, стоящие поодаль, были наоборот, весьма себе добротными, пригодными для жизни. не то ли это случаем место, которое им было нужно? олегу хочется верить в то, что в такой заднице строить деревушки в количестве нескольких штук никто бы не стал. но, возможно, это ему лишь кажется. но димка не мог ошибиться. в это олег верил, возможно, даже больше, чем собственным глазам. но если..сгорит же! обнаружив себя упавшим бессильно на дерн, олег судорожно на спину переворачивается, оборачиваясь к лесу. нет ни единого намека на то, что только что он был погружен в пожар. зеленые-зеленые, зеленью своей противно бьющие по глазам, деревья. мирно гудящая листва. пение птиц, разносящееся приятным эхо по площади. не могло же, ну не могло ему это привидиться. олег пальцами касается виска, осторожно поднося руку к глазам — кровь. ну вот же. и следы копоти. он, блять, был в пожаре. ему не могло показаться. а теперь ни следа не осталось. похоже на бред сумасшедшего, который частично наяву показался. олег глаза трет, поднимаясь на дрожащие ноги. если это и есть та самая деревня, ради которой они сюда тащились, значит, где-то здесь должны быть и остальные. только где? олег пропускает мысль, что, наверное, надо было все-таки отыскать огонь и закурить от него. мерзко так думать и шутить, но олегу смешно. мысленно. потому что вслух он лишь усмехается потихоньку, неторопливо спускаясь вниз. в деревне же должны быть люди. значит, они уже, наверное, приютили всех остальных. олегу определённо точно было о чем поговорить с лучшим другом и его коллегами. о том, были ли они в пожаре. как минимум. как максимум — и что дальше? ну вот, они здесь. теперь надо бегать и каждый дом обыскивать? глупость какая. хоть бы четкий план какой придумали, а не просто бесцельно ехали. размышляя о событиях ближайшего будущего, олег натыкается взглядом на разную табличку, неласково гласящую пестрыми алыми буквами: смогильное. да, название у них самое то. хмыкнув, "порог" смогильного олег перешагивает и ему кажеся на несколько секунд, что окунулся в прошлое. не в двадцать первом веке очутился, а каком-нибудь двенадцатом, на старой, славянской руси. они здесь что, окончательно остановились в развитии? наконец-то хоть что-то нарушает его тишину. точнее кто-то. лай собаки, сорвавшейся с цепи ему навстречу. олег ругается себе под нос, отскочив в сторону. вот еще ему чего не хватало! привлекать к себе излишнее внимание со стороны местных жителей. но с этой мыслью он опаздывает немного, потому как следом за лаем из ближайшей избушки возникает какая-то старушка скрюченная, всплеснувшая руками да за сердце схватившаяся, стоило ей олега заметить. он что, совсем ужасно выглядит? — да тыж откуда такой чумазóй-то, милок! скрипучий голос звучит взволнованно, подтверждая догадки. значит, что-то всё-таки было. значит ничего ему не привидилось! олег, однако же, в ответ старушке ничего толком ответить не может, разводя руками. но ей, кажется, его ответ не очень-то и требовался. потому как пожилая женщина за локоть цепляет ловко, не давая опомниться, да на участок свой затаскивает почти насильно, не позволяя олегу ни слова вставить. — скажите пожалуйста, а здесь..не появлялись сегодня ещё чужаки? до меня. изловчившись таки, осторожно интересуется олег, когда на скамью резную опускается, позволяя старушке тазик жестяной парой минут позже поставить рядом. тазик с водой ледяной и тряпкой какой-то, скрипящей от чистоты под пальцами. олег слова благодарности бабушке шепчет, когда умываться принимается, мигом окрасив воду в темно-бардовый. — да нет, милок, чай не было здесь других! кто уж про нас, стариков, поминать-то станет. мы кому нужны-то на закате времён. так, жизнь свою доживаем, да и ладно! у олега глаза на лоб от удивления как-то сами по себе лезут, а тряпка в тазик сама по себе из пальцев выскальзывает. но если его друзья здесь не появлялись, то всего две мысли закладывались в голову: либо он просто вышел первым и оставшимся это только предстоит, либо... о втором варианте думать не хотелось категорически. • • • падение не было мягким. оно было едва ли ощутимым. похожим на быстрый хлопок; а потом — мягко-мягко под бёдрами и немножко стыдно даже. наверное. дима растерянно моргает, уставившись немым вопросом на костю. они шли самыми первыми. дима продолжал что-то говорить-говорить, а костя его, наверное, уже и не слушал даже толком. дима бы на него за это, наверное, не обиделся. хотя, будь дима на его месте, ему было бы как минимум интересно. или, может, так и должно быть — пять часов езды слушать треп саши...дима просто знал об этом. олег просто заботливо сообщил, что происходило, пока димке, единственному среди их компании, удалось поспать. ну как поспать. дима бы, скорее, назвал это лихорадочным беспамятством, в котором до него просто добраться не сумели. а если бы сумели, то, наверное, в какой-то степени дима был бы за это благодарен. странные не то сны, не то видения преследовали его на протяжении всего времени. но их ведь даже бредом не назвать. потому что дима от увиденного никакого дискомфорта не испытывал. психоделическое влияние, разве что. казалось, что словно бы само место, в которое они заехали, приведённые расследованием, было против. как зверь, всем своим нутром чужое отторгающий. беспокойные, бесформенные образы, за которые дима пытался зацепиться, но выходило у него из рук вон плохо. возможно, лучше бы он не спал. хотя олег с таким лицом рассказывал о том, что именно димка упустил — самому тошно стало. не то, чтобы дима имел что-то против общества других людей. дима хотел разобраться в том, что происходит, заведомо поглощенный работой. ему дали задание и разобраться в нём теперь было фактически делом принципа. даже если придется собственной головой пробивать дыру в тупике и, ковыряя кирпичи, дальше пойти. и для этого сашу с артёмом было совсем не обязательно тащить следом. ну чем им поможет бухгалтер обыкновенный и шлюха, хер знает где олегом подобранная? дима продолжал осуждать молча, но, наверное, олег и так понимал, что об этом его лучший друг думает, отводя стыдливо — что, вообще-то, абсолютно не свойственно ему! — глаза свои в сторону. диме бы вздохнуть показательно для полноты картины, улыбнуться устало да рукой махнуть, мол, а че теперь говорить-то? только вместо этого он предпочитает действительно в работу погрузиться, обустроившись на плечах костиных. если верить бесу, то в деревне им нужен один единственный дом. то, что видел дима в видениях — будущее. ещё не случившееся событие, в которое они могут влезть и поймать виновника всех бед за руку, прямо на месте преступления. вопрос лишь в том, что не уверен дима, будто бы все будет действительно так легко и просто, как казалось в теории. так и случилось. только первые странности застали их ещё до того, как они до деревни с неласковым названием добрались. диме не нравится этот лес. не нравится его давящая, почти психоделически влияющая на мозг атмосфера. чем сильнее они в него углубляются, тем больше кажется, что это просто какой-то дешевый хоррор с хуевыми декорациями. лес не подает признаков жизни. и это действительно напрягает. нет шелеста листьев на ветру, пения птиц. ничего. а было ли в принципе? может быть он просто не обратил на это внимания. дима даже на этот вопрос сам себе ответить не может. потому что не обращал внимания. потому что ему важнее было сконцентрироваться на том, что происходит в этом месте, а не на сторонние факторы. так и получается: немного нелепо, неожиданно и удивительно больно — в какой-то момент костя просто снимает его с плеч; спасибо, что не сбрасывает, как мешок с картошкой — погруженный своими мыслями, дима не понимает, почему это вообще с ним сделали. а смотрит глупо. что случилось? — у меня какое-то странное ощущение. что мы с тобой делаем что-то не так. костя горло прочищает кашля порцией небольшой. может быть дима и не замечал ничего странного за этим лесом, устроившись на его шее, то костя замечал все и даже больше. мелкие детали, не вызывающие доверия. то, что по его личным ощущениям, они просто в тупую ходили по кругу. даже если и было какое-то незримое преимущество перед неведомым врагом, то они рисковали это преимущество благополучно просрать, нарезая круги. а когда в третий раз прошлись мимо одной и той же елки, то это мозг взорвало окончательно. сколько можно? костя пальцами хрустит, уставившись на матвеева, сидящего в траве перед ним, то ли как на дурочка, то ли как на спасение последнее. он потащился сюда на исключительном доверии к димке. и только. так почему теперь хотелось не поверить, а убедить себя в том, что верит? какая глупость, если учесть, что без димы он вряд ли вообще выйдет из этого леса. а лес, видимо, отпускать их не планировал. поймав себя на этой мысли, пропитанный скептицизмом костя поморщился бегло. не вызывает это у него никакого желания продолжать ковыряться. было однажды уже подобное дело. лишившее его на несколько недель нормального сна и стремления работать дальше. чудовища не те, у кого клыки острые. не те, у кого шерсть густая. не те, кто рычит. чудовища носят человеческую одежду, разговаривают, улыбаются. ходят по улицам ежедневно, работают, любят. живут. к сожалению. это было долгое, запутанное дело. которое в своё время познакомило с сашей. помнится, сашу тогда и обвиняли в том, что он причастен и пытается лжесвидетельствовать. а саша возмущался и головой мотал. один раз даже в порыве эмоций выплеснул на костину чистую, выглаженную рубашку свой кофе, прослыв не только главным подозреваемым, но и заядлой стервой. сашу после этого инцедента вволокли в допросную. точно к косте, который только-только переоделся. и смотрел на сашу без каких-то особых эмоций. откровенно говоря, костя слабо верил в то, что этот молодой мужчина может хотя бы частично оказаться причастным к такому громкому делу. ну глупость, не иначе. но доказательств в пользу саши у него тогда не было. только ослепшая на один глаз вера в людей — за кровавыми расправами частенько стоят и дети маленькие, абсолютно невинные на первый взгляд! а в итоге оказывается, что эта милая заплаканная девочка маша и вскрыла пузо своему папе. и ничего у неё не екнуло, ничего не дрогнуло. — если ты что-то знаешь — просто скажи. не думаю, что ты хочешь сидеть в сизо до выяснения обстоятельств. костя расправляет рукава футболки, мерно расхаживая вдоль допросной. пусть начальство его ну хоть убьет, ей-богу! не верит костя. шестое чувство нашептывает о том, что они здесь и сейчас просто время зря теряют. потому что вышестоящие лица решили, будто бы александр этот и есть вездесущий маньяк. ну не глупость ли? добиться более высокой должности костя пытался именно ради этого. чтобы, блять, перестала каждая собака ему указывать, что и как ему нужно делать. столько лет костя уже в органах работает, а все равно выше старшего сержанта так и не дослужился. все, что у него было — кучка рядовых оперов, которыми, так уж и быть, он мог помыкать. таким образом как будто бы иллюзию власти создавая. смешно. так смешно, аж скрепит на зубах. и именно эти многоуважаемые вышестоящие лица сказали. значит, это надо принимать за чистую монету. его бы воля — сделал бы так же, как саша с ним сегодняшним утром — опрокинул кофе. но не на рубашку, а на голову. может, там хотя бы намёки на аналитическое мышление проснутся? — да не знаю я! почти истерично вскикивает александр, стиснув зубы. костя раздражение, уже не скрываемое, видит практически сразу. да. они определенно точно зря тут торчат. — но почему-то же тебя считают косвенно виновным. без дыма огня не бывает. сань, давай так. костя об стол облакачивается, точно в глаза заглядывая — саша ему не уступает, только будто бы дыру проделать намеревается, всем своим видом высказывая абсолютнейшее неудовлетворение от происходящего. — скажи мне, почему тебя привлекли. и я тебя отпущу под свою ответственность. напишешь подписку о невыезде и разбежимся до выяснения. скандальному подозреваемому этот вариант удивительно по душе приходится. только прежде, чем говорить начать, саша нос задирает, показательно потребовав себе ещё одну порцию кофе за моральный ущерб. костя с улыбкой ему в этом отказывает — не надо было разбрасываться стаканчиками и обливать стражей порядка. стражей порядка. как громко. пока что он только нервные клетки свои сторожить пытается, а череду взрывов так и не раскрыл. великое, блять, дело. и тогда саша рассказывает. такие вещи, от которых косте делается дурно. возможно, не будь он полицейским, ему бы никогда и знать-то этого не хотелось. саша говорит о том, что в ту ночь он работал в этой больнице злополучной. но вынужденно отлучился незадолго до начала конца. а когда спустя несколько дней оказался вновь дееспособен для вникания, непоправимое уже случилось. говорил саша об этом со слышимым надломом в голосе, что психологически уже подарило ему железобетонное алиби. костя верил ему. в это действительно хотелось и верилось. потому что саша не походил на психопата, коих костя на своём веку предостаточно повидал. и врать бы о таком, вероятно, не стал. да и незачем. костя головой кивает в знак согласия. с бумажками он разберется — другой вопрос в том, что что делать теперь с этой информацией? даже если на секунду предположить, что саша действительно мог быть виновным, то сейчас виновного костя по своей воле отпустил, оставшись ни с чем фактически. и все по-новой. в голове не укладывалось ни в какую, что какие-то люди могут быть способны на подобные зверства. это была первая больница для неизлечимо больных детей. давным-давно отстроенная, ещё, кажется, до совка. пережившая и войну, и распад ссср. и смену правительств. а какие-то уроды решили, что имеют право взять и разрушить это почти что святое место. святым было бы убить. расстрелять на месте, даже дело уголовное не возбуждая. костя знал — если хоть один ему виновник пиршества кровавого попадется, то не будет никакого справедливого правосудия. свинцом накормит, избавив мир от грязи под ногтями. потому что люди на такое не способны. только уебки нездоровые. а сколько ещё смертей лежит на руках у неизвестных? костя взгляд опускает к столу. возможно, было бы лучше, если бы это действительно было дело об очередном маньяке. шило на мыло, как говорится, не меняют, но массовые убийства были гораздо тяжелее как минимум с моральной точки зрения. как те, кто в этом виновен, вообще могут спать спокойно? закурить бы прямо здесь, прямо в допросной. заплатить потом за это штраф, выслушать выговор, но это так. мирские мелочи, с которыми костя готов был в силу обстоятельств смириться. — кость? дима задумчивость напарника улавливает моментально. даже способности экстрасенсорные ему для этого не требуются, чтобы понять — что-то с костей не так. поэтому и поднимается с травы, курточку отряхивая. эмоции — хуевая вещь в их ситуации. поддаваться эмоциям — ещё более хуевая вещь. но что случилось, то случилось. дима, переключившись на костю, внимания на странный лес уже и не обращает даже, пытаясь в угрюмое лицо заглянуть. и ему даже удаётся. костя смотрит на него взглядом, наполненным вселенской усталостью. ну нет. совсем, совсем не то время костя выбрал, чтобы предаться ностальгии! дима кончиками пальцев робко к руке чужой тянется. зря. перед глазами вспыхивают какие-то картинки. всего на секунду, всего на миг, но дима видит то, что..не должен был. человек задыхается. слышится его гулкое, прерывистое дыхание. быстрый бег. а потом — выстрел. в него стреляют, лесополосу заполнив быстрым, жутким криком. так кричат умирающие. человек падает, распластавшись по земле. а в следующее мгновение испускает дух. прямо посреди грязной земли, пока лужа кровавая расползается под его головой. кто именно стрелял — не видно. но слышатся удовлетворенные возгласы. кажется на несколько секунд, что дима оказался на охоте, в которой жертвой был человек. только потом, когда названные охотники приближаются к телу и на них форма полицейская делается различимой, дима понимает, чему он стал невольным свидетелем, отдернув руку. дима не хотел бы этого знать, испуганно отступив на шаг назад. — а что ты хотел увидеть? как пони радугой срут? я — старший лейтенант в отделе дел особой тяжести. думаешь просто так получил это звание? костя оказывается слишком грубым. и ответ его режет поперёк груди. дима чувствует, как что-то у него в груди ноет надрывно. и в самом же деле. а чего, чего он ждал? что костя окажется белым, пушистым и добрым дядей полицейским, как в детских мультиках? розовые очки разбиваются стёклами во внутрь и диме в эти секунды правда больно. сам придумал себе образ и сам в него поверил. у димы так всегда. он не дает себе шанса. он просто верит во все, во что удаётся, а потом оплеухой спеси лишается. так или иначе лишается, прижимая ладонь к горящей щеке. когда-нибудь он обязательно сумеет избавиться от этой отвратительной черты, но, видимо, не сейчас. диме пора бы перестать быть таким наивным и открытым. перестать доверять. чтобы потом не случалось, что случалось. на костю он не смотрит больше. не поднимает глаз. в себе самом разочаровывается, поднимая свою сумку с земли. это только его вина, что фантазии с действительностью не совпали — как неожиданно! — пойдем. надо нагнать остальных. у нас есть дело поважнее. а лес не отпускает. лес водит за нос. раз за разом возвращая к одному и тому же месту. какой это уже круг? десятый? дима чувствует, как на него накатывает усталость. не здравый рассудок, который сказал бы о том, что нужно взять себя в руки. а усталость и раздражение. зачем они вообще сюда пришли? хороводы между ёлок водить? с каждым новым шагом кажется, что из леса просто нет выхода. дима постепенно перестает обращать внимание на то, что кости, вообще-то, рядом уже и нет. кто такой костя? а он кто такой? кружится голова и подкашиваются ноги. дима замирает около листвы жухлой, в которой до этого успел поваляться. зачем он здесь? это уже и не важно. над головой сгущаются тучные облака, в вековых ветвях ветер гуляет, облизывая щеки. ему никуда, в общем-то, уже и не нужно. зачем куда-то идти, зачем вообще двигаться. ноги подкашиваются сами по себе. в траве, кажется, куда уютнее, чем в попытках найти выход. никуда больше не хочется. только лежать и смотреть, как все вокруг очертания свои теряет, растаяв, точно снег под солнцем палящим. дима блаженно веки прикрывает, сворачиваясь в клубочек. дима не справился. • • • — блять, саша! мы нашли выход! артём вваливается в до этого момента тихую, спокойную даже деревушку, размахивая руками. саша — следом, с трудом сдерживая довольную улыбку. и вовсе не потому, что артём был довольным, ни в коем случае! просто блуждания по лесу этому ебучему кончились наконец. и то, что промокли они насквозь, уже не так уж и волновало. главное, что выход найден. правда на вопли артёма, наверное, вся деревня сейчас и сбежится, посмотреть на неведомого зверя, столько шума создающего. саша об этом думать забывает, когда из соседнего двора к ним почти вприпрыжку выскакивает олег. чумазый, перепачканный сажей — где её олег раздобыл посреди лесного дождя только? — и кровью, но вполне себе живой, относительно даже целый олег. олег не бросается на шею, но по тому, как он расслабился, увидев их, олегу определённо точно стало легче. — господи. хоть кто-то. а вы хули мокрые-то такие? олег не говорит о том, что с ним случилось. только слушает про то, как они под ливень попали. а он в пожаре был. отмахивается неловко от вопросов про то, что с лицом. это не важно. волновало олега совсем другое. но первостепенно он зажигалку у краснова отбирает, жадно сигаретным дымом затягивается, застонав от удовлетворения, чем вызывает осуждающий взгляд брата старшего. но олегу не до этого. потому что по-прежнему существует последний вопрос. — а костя с димой где? олег смотрит то на сашу, то на артёма. да и артём с сашей между собой неутешительно переглядываются. жмут плечами. на олега накатывает волна ужаса. это не то, что было с ним в те минуты, когда с пожаром неведомым сражался. нет. это уже больше похоже на страх. животный страх за своего лучшего друга. они ведь вдвоём с костей были. значит, и вернуться к ним должны вдвоём. артём машет рукой куда-то в сторону, откуда только что они с сашей вышли. туда же, где около часа назад был и олег. фигура. одна фигура. принадлежащая косте. только с расспросами к косте лезть не решаются, когда он расстояние сокращает, над ближайшей клубмой склонившись под аккомпанемент не самых приятных звуков. с костей явно что-то не то. оно и понятно — когда тошнит так сильно, то это априори не к добру. костя к молчанию угнетающему только дров подбрасывает тем, что ничего не говорит, бесцельным взглядом уставившись перед собой на несколько минут. у него нет никаких воспоминаний о том, что вообще происходило в последний..час? только выворачивает наизнанку, оставляя противный привкус желчи на корне языка. весь завтрак оставил удобрением на чьих-то цветах. одно понятно — они выбрались. костя моргает, окидывая уставившуюся на него компанию беглым взглядом: вымокшие до нитки саша и артём, чумазый, окровавленный олег, и...все? кого-то не хватает. косте несколько секунд требуется, чтобы непослушные мысли привести в порядок. — если вы все здесь..то где тогда дима?