лекарство от недоверия

галлюцинации не заканчиваются там, в лесу. они только усиливаются, когда все формальности вроде поздороваться с половиной деревни, остаются позади. влад видит не свой родной забор, который какие-то ничтожные пару лет назад ремонтировал этими же руками! влад видит олега, выскочившего на улицу вместе с его бабулей. олега в своей футболке. такого очаровательного, взбаломошенного немного, но родного олега, озирающегося по сторонам рассеянным, как у олега это водится, взглядом. если это сон, то пусть этот сон не заканчивается никогда. влада все устраивает. устраивало до тех пор, пока олег его не заметил, застыв, статуе подобно. и влад застывает тоже. влад не знает, кто первый нарушит эту беглую тишину. зато олег, видимо, знает все лучше, чем он. влад ведь понимает, что олег у него мальчик инициативный. но доказывать это совсем не... — ты, ублюдок ебучий.. олегу от злости хочется то ли плакать, то ли кричать. он не знает. но точно знает, что влада он прямо здесь и сейчас убьет. злость и обида застилают глаза, когда олег озирается по сторонам в поиске чего-нибудь потяжелее, чем собственный кулак. ничего не находится. а влад ещё и отвернулся! взгляд отвёл, точнее, но олег это распознает по-своему, когда расстояние между ними сокращает, сомкнув пальцы. ебаный влад. ебаный влад на пол головы выше и выглядит куда менее растерянно, чем олегу бы от него в этой ситуации хотелось. это разжигает гнев праведный в груди ещё ярче. — ромашка, давай поговорим? хотя бы попробуем. звонкая пощечина врезается в кожу, оставаясь на ней жгучим, алеющим следом. нет. даже попробовать олег не хочет. если бы этим ограничилось и олег отступил, насупленный, как воробей промокший, владу, возможно, было бы проще. но это же олег. из принципа оставит симметричную с другой стороны. в лучшем случае. — не хочу с тобой говорить. хочу, чтобы тебе, блять, хоть чуть-чуть стало стыдно. тебе вообще знакомо такое чувство? олег наступает. как вообще в такой ситуации влад может думать про мирные переговоры? олегу хочется засмеяться ему прямо в лицо. а потом туда же плюнуть. чтобы влад перестал романтизировать ложные надежды. олег не перестает замахиваться. влад уворачивается раз за разом и это, оказывается, пиздец как бесит. а потом и вовсе рывком за запястья на себя тянет. — перестань. ну пожалуйста, олеж. хотя бы не посреди деревни, ей-богу. у влада рядом с олегом просто ангельское терпение, как выяснилось. любого другого влад бы уже убил нахуй за такое поведение, и глазом не моргнув. но это ведь его любимый олег. как своего любимого олега можно? отступая от центральной улицы в сторону бани общей, в которой наверняка никого не было в такое время, кроме ответственного за топку. и тот уже ушёл, оставив угли прогревать пространство на несколько часов. влад вздыхает с облегчением: по крайней мере теперь на них не будут смотреть другие люди. олег, судя по временной передышке и остекляневшему взгляду, воспринял это по-другому как-то. ну ебучий же ты случай. — а что, ты стесняешься? как дрочить на маленьких мальчиков, так это пожалуйста. а как признать свои ошибки, а? у влада кончики ушей вспыхивают от этого заявления. — что прости? олег к этому моменту из хватки вывернулся благополучно. надо же, какое благородство. увёл истеричку подальше от людских глаз! олег раздражённо пинает клочок земли прежде, чем в бой снова ринуться. зато свидетелей не будет у виртуозной расправы. — да то. убить надо было сразу и не страдал бы потом. какой же ты уебок, черри. ангельское терпение лопается, точно пузырь мыльный. — не смей так меня называть, олег. холодно. олегу становится так холодно, как будто в мороз на улицу выскочил нагишом. у влада резкий взгляд и ледяной тон. олегу хочется сжаться и исчезнуть. но это быстро уходит. решил поиграть на нервах? значит, олег правила этой игры принимает. с кулаками наступает повторно, да только напрасно: с тихим, коротким криком энтузиазма лишается в одночасье, когда руки крепкие толкают к бревенчатой стене. наверное, если бы влад не рассчитал силу хоть немного, то олег бы, вероятно, ходил потом с синяком на пол затылка. мало ему виска пробитого, заботливо залепленного марлей. ещё бы один добавился. олег, в прочем, сдаваться не собирается, заехав коленом точно в пах чужой. — лапы от меня убери, с-сука. дрожащим от напряжения голосом добавляет парой секунд позже. с лёгким опозданием. наверное, это было зря? олег дышит тяжело, когда сверху-вниз — впервые — смотрит на влада. молчаливого влада. у влада на лице все написано, но он почему-то молчит. и олег следом за ним умолкает тоже, точно бы перерыв давая обоюдный. напряжение повисает в воздухе фактически ощутимо густым смогом. язык к нëбу присыхает, а руки, сжатые в кулаки для нового удара, застывают в воздухе. возможно, влада не стоило...бить туда? олег моргает. возможно, владу не стоило играть на его чувствах и столько лет делать вид, что он белый и пушистый? у олега внутри все замирает и сжимается, когда влад выпрямляется из позы буква зю, нависнув над ним — вместе с владом поднимается и взгляд олега. молчать больше нельзя. — какая же ты стерва, ромашка. — а ты урод. я ненавижу тот день.. поток слов обрывается. влад не знает, что это: наваждение или внезапная вспышка страсти и смелости на грани с безумием, но договорить олегу он не дает. целует. внезапно даже для себя самого. жадно целует, так, как будто бы если перестанет, то олег исчезнет. на этот раз — с концами. и самое в сложившейся ситуации удивительное даже не то, что владу хватило смелости — адреналина — для этого поцелуя. олег отвечает. олег от-зы-ва-ет-ся на этот поцелуй, поддавшись вперёд. несколько секунд потребовалось, чтобы понять, что сейчас нужнее всего. олег хватает руками курточку чужую, забывшись в происходящем. господи всевысшние силы, последний кусочек пазла наконец-то встал на своё место. олег переживал, волновался и пропускал через себя ошметки боли вовсе не потому, что не хотел больше влада никогда видеть. а потому что наоборот. боялся не увидеть. боялся, что сознание воспаленное лишит его такой роскоши. влад нанёс ему эту травму. владу её и лечить. ни с кем другим олег просто не захочет. никого другого к себе просто не подпустит. это инфантильно. наивно. но по-другому олег не видел. не хотел ни знать, ни чувствовать. ну, может, разве что еще раз владу треснуть. для симметрии. но влад руки свои ебучие опускает к бокам и олег враз исцеляется магическим образом от всех мыслей негативных. влада приятно целовать. у него, оказывается, очень мягкие губы. к владу приятно прикасаться. олег проверяет в эти секунды пальцами, дрожащими слегка от волнения, все, что успевает; хочется одновременно все и сразу. олег терпеливостью никогда особо-то и не отличался. а теперь — преимущественно. потому что олег сквозящими нетерпением пальцами то щёк касается, то вдоль вен на шее ведёт, пытаясь будто бы узор их запомнить витиеватый. а потом влад его под локоть ласково подталкивает и олегу даёт в голову. намёк понят. хотя, верно, олег собой бы ни был, если бы сделал то, что от него требовалось. просилось. почти умоляющими движениями ладоней, сомкнувшихся на талии. нетрудно догадаться. но олег не в том положении, чтобы хвалиться выдержкой. олег бережным прикосновением ребра ладони очерчивает скулу влада, пальцев подушечками контур уха щекоча; олегу не по наитию кажется, что если бы мог, влад бы погавкал ему в ответ. в отличии от олега влад боится, что, скорее, вся его восхитительная реальность рассыплется пеплом по рукам да ветром её всю разнесет по разные стороны. но этого не происходит. не через секунду, не через две. нет. это правда с ним происходит. это правда его ромашка восхитительно целуется, обмякая маслом по рукам. хотя кто еще по чьим — влад боится, что олег рассыплется. хрупкий, нежный, недоступный, как ледышка, теперь он был весь рядом и владу сложно скоординировать, что ему с олегом вообще делать. хотеть и не иметь — одно. хотеть и получить, оказывается, отличается на вкус. все и сразу — неправильно. хотя, судя по тому, как к нему прикасается олег, у них это желание общее абсолютно. если бы олег рассказал ему, что с ним делать, как, под каким углом и с какой скоростью, владу, наверное, было проще. в разы. если вообще надо делать. но владу кажется почему-то, что ограничения вот-вот с петель слетят окончательно — так жадно олег целует его в ответ. владу на несколько секунд даже забыться хочется и тёплым дождем осесть на коже олежиной под нежными его касаниями. влад душу отдать готов за то, чтобы олег не прекращал. погладил его. дотронулся еще. хотя бы разочек. олег трогает. влад с нежностью особой олега за локоток подталкивает, и пусть олег воспринимает это иначе, владу от его восприятия только лучше. какой же олег прекрасный. нежный, нужный. желанный. влад скользит пальцами по его рёбрам с лёгким нажимом, сомкнув руки на ткани светлой. какой же олег красивый в его футболке старой, которая олегу была чуть великовата. влад готов любоваться этой дивной картиной вечность. целовать олега вечность. смозолить свои губы об его губы, лишь бы олег рядом был. лишь бы чувствовать его бьющееся совсем-совсем близко сердце — владу так волнительно и так приятно становится от того, что олег не испытывает к нему отвращения. если для этого олегу бы сказали вновь его избить, влад бы своё лицо подставил опять. тысячи пощечин блекли на фоне поцелуев. влажных, ненасытных, глухо дающих в голову, подобно дорогому алкоголю. влад целует глубже; пропускает пальцы под спиной олежиной, чтобы к бревнам банным не прижимать и, не дай бог, не сделать больно, ощущая отчётливо, как руки олега переплетаются тугим узлом вокруг шеи. влад готов отдать душу опять. за то, чтобы только олег обнимал его. за то, чтобы утонуть в сладковаом запахе, смешавшимся с табаком и бабушкиным хозяйственным мылом. пальцы стягивает приятной судорогой от мысли, что он может сделать с олегом все, что пожелает. а желает влад его полностью. от кончиков волос до кончиков пальцев на ногах. каждый сантиметр тела, которые перестали быть разницей и проблемой. лучше, больше, чаще. щеки приятно покалывает заалевшим вдоль них теплом. чем дольше они с владом целуются, тем более...раскованно олег себя ощущал. как зверь какой-то, который еду увидел впервые за время долгое. или воздух втянул полной грудью и так по голове дало, аж сознания чуть не лишился. из крайности в крайность. никаких сомнений не оставалось, когда речь о владе зашла. оно было. сомнение. одно большое сомнение, которое ставило логику олега под вопрос: разве может человек с травмирующим прошлым возжелать однажды виновника своей боли? олег давным давно перенаправил нож в другую сторону. олег давным давно не держал его, вверив владу в тот же день. возможно, это просто искажённое восприятие — так долго сопротивляться, чтобы взять и захотеть уже не было чем-то преступным. возможно, над ним эмоции возымели верх, заставив усомниться в себе самом. возможно, это вообще колдовство этой ебучей деревеньки! одно олег знал наверняка и ни под какие сомнения не ставил. он хотел влада. здесь и сейчас, по своей воле. может, влад поймет это? почувствует? олег смыкает пальцы лёгким, нажимным движением. и влад, судя по всему, улавливает это желание. но поцелуя не разрывает. влад не хочет потерять ту трепетную связь, которая протянулась между ним и олегом именно сейчас. именно этим моментом, этим жадным губ нахлестом. волной эмоций. влад бережно цепляет пальцами бедра чужие, подхватив олега на руки. он же практически ничего не весит. или влад слишком окрылен и вдохновлён тем, что между ними происходит? что-то меняется. что-то наконец-то меняется, давая шанс. надежду. олега влад чувствует потрясающе. и олег его, судя по всему, тоже, потому что коленями бока обхватывает почти послушно. почти лишь потому, что хлопает по нижнему поясу рёбер — но это уже был бы не его олег, если бы он так не сделал. влад с характерным звуком поцелуй олегу точно в отместку будто бы глубже делает. влада бы воля — выцеловал бы вылизал рот любимый, сцеловывая нецензурные выражения. влад ни на что внимания не обращает, когда ногой дверь массивную в предбанник толкает, со своей ношей ценной туда заходя. горят лампы керосиновые по площади, тусклым, почти интимным, слабым светом их сопровождая. это именно то, что нужно. кончик языка вдоль нëба скользит, контур верхних зубов чертит, пока олег в себя, судя по всему, прийти пытается, стараясь не отставать. влад этому мысленно улыбается, обнаружив, что лидерство им вновь отвоевано. какой же олег всё-таки в этой своей характерности прекрасный. вид делает стоический, но теряется очаровательно, стоит ему тем же ответить. рукой продолжая за бёдра придерживать, чтобы не упасть на пол вместе, влад другой волос вьющихся касается, склоняя олега к себе; так, чтобы удобнее было его в пучину разврата погрузить окончательно — олег, очевидно, никогда с языком не целовался. влад этому выводу остаётся очень довольным, когда обнаруживает лёгкую неловкость. думать, что у олега сейчас все в груди сжимается да наизнанку выворачивается — что, что вообще может быть приятнее? выгравировать на этих пухлых губах собственные так, чтобы олег никогда в жизни не захотел целоваться с кем-то кроме него. чтобы застонал тихо, выгнулся и умоляюще взглянул — влад своим языком находит язык олега, напорсто разрушая остатки личного пространства. владу олега не страшно этим напугать и оттолкнуть. потому что сдавленный вздох владу лучше любых слов доказывает, что он абсолютно все делает так, как надо. от поцелуя зависит слишком многое. влад на скамью опускается, олега из своих рук не выпуская. его в принципе не хочется отпускать. его хочется сжать в своих объятиях, чтобы кости хрустнули и сердце забилось резво, отбивая ритмы вожделенные. влад отстраняется. лишь для того, чтобы прочувствовать олега чуть лучше. с влажным звуком отстраняется, подушечкой большого пальца нижнюю олежину губу оттянув. олег дышит прерывисто, волнительно, гулко. влада эта мысль возбуждает сильнее, чем, сука, любое, даже первоклассное порно. олег его персональный всплеск дофамина, который потом осядет тяжёлым комом в паху. туда, куда, между прочим, олег и зарядил недавно. не то, чтобы влад его в этом винил. томительная тяжесть на собственных бедрах компенсировала остальное с лихвой; господи. в этом приглушенном светом помещеньице, глядя на то, как красиво отражают даже практически отсутствие света глубокие зелёные глаза, влад в который раз убедился — он влюблен. безвозвратно и сильно. в каждый жест, каждый взгляд. все находило в нём особый отклик, резонируя с, казалось бы, абсолютно на то не приспособленной душой. олег — потемки, а влад — луч света; бережливые пальцы, вьющуюся мякоть сдвинувшие вбок, не страшась порезаться об острые скулы. олег идеален. ни единого изъяна в нём влад так и не отыскал. да и, откровенно говоря, даже не пытался. влад просто любил. всей своей чёрной, прогнившей душой. просто любил. его всего хочется целовать. целовать долго, напористо, безостановочно. стиснуть в своих руках, миллиметр за миллиметром собою отмечая; кончик носа залезает под скулу, тёплым дыханием её щекоча. пока пальцы смыкаются на боках, насадив на себя поудобнее, губы лёгкими, почти воздушными движениями опускаются к шее. раз, два, три. большим пальцем сдвинув прядь волос тёмных, родинку обнаруживает, тут же прижавшись губами к этому месту. бархат кожи, тихие вздохи, от которых закружилась голова, а в паху заныло, стоило ему лишь издать этот звук. в ушах застучало, заклокотало что-то, толкая вперёд. вжать в себя и жадно укрыть шею влажными отметинами своего растущего желания. восторг, восторг, восторг. вспышка под веками, ногти, смявшие плечи — он не сидит истуканом. он ре-а-ги-ру-ет, вызывая щемящее восхищение. он такой красивый, такой нежный, распластавшийся по коленями да запрокинувший голову так, чтобы шею его исполосовать поцелуями было проще — от него так приятно пахнет. от его тела чувствуется жар, а сердце, кажется, колотится в унисон с его сердцем. не остановиться на этом. нет, не в этой жизни. сопротивляться его очарованию головокружительному выше любых сил. звуку его мелодично изгибающегося голоса и подавно. владу кажется, что он сойдет с ума. а у олега искры из глаз сыплются. щекотно. во рту пересыхает, когда голову вбок склоняет, чувствуя, как все тепло, скопившееся в груди, там, по ту сторону рёбер, рвется наружу. выходит частично из полуоткрытых губ, им тут же облизанных. щекотно. хочется засмеяться и выдохнуть тихо-тихо, владу на ухо. щекотно. щекоткой олег делится, отросшими частично ногтями затылок влада царапая ощутимо едва; но владу этого, видимо, достаточно, чтобы дернуться вперёд, сомкнув губы на коже нежной чуть сильнее, чем следовало. олега это не отталкивает. олег воздух раскаленный хватает жадно, задыхаясь: нет, ему определенно точно не хватает кислорода. или поцелуев. пальцы навязчиво ползут к рубашке, застегнутой небрежно. влад такой влад. олег трясущимися руками пуговки выправить пытается из петель, но выходит у него хуево. а потом олег на приличия плюет, дернув края в разные стороны; так, что эти же самые пуговицы рассыпались по полу, обнажая ему больше пространства. больше обзора. олег уверен, влад не будет на него за это злиться. страсть затмевает все здравое, что в голове водилось. если вообще водилось. да ничего там не осталось кроме желания. олег это чувствует, когда с головокружительной неожиданностью меняется с владом местами; несмотря даже на грубость эту, влад на скамью его спиной опускает бережно. по-своему бережно. а затем с новой порцией поцелуев в губы впивается, шепча непристойные нежности в промежутках — у олега остатки мыслей выветриваются, мешая думать. не нужно думать. не сейчас. сейчас — только делать. олег вдоль груди напряжённой скользит пальцами, не встречая сопротивления к тому, чтобы то, что от рубашки влада осталось, добить рывком коротким. внутри дрожит все и сжимается от обилия поцелуев. олегу кажется, что ему дышать нечем, но вместо того, чтобы взять передышку, он влада в себя вжать пытается, за бока потянув на себя. влад его слишком хоᴘошо знᴀᴇт, чтобы усомниться. олег не невинный. и не неопытный. отнюдь. олег сам собой искру дикого, животного чего-то воплощает, когда губу владу прокусывает, солёный металл сглатывая да облизываясь хищно. олегу нужно ещё. олегу нужен весь влад. все его внимание. все тело. каждый ебаный кусочек. потому что олег — невыносимая жадина. владу это нравится на уровне с безумием. танцевать на углях раскаленных. олег под ним не зажимается. не ведёт себя, как девственник перед первым разом. хотя, наверное, стоило бы уточнить — влад смотрит на то, как чертики пляшут у олега в глазах больших-довольных и это отвлекает. вылизать поцелуями рот. выгравировать поцелуями шею. вылюбить податливое, желанное тело, сомкнув пальцы на талии до синяков. влад не романтик. да и олегу это не нужно. то, за что влад олега и полюбил безвозвратно, олег — стерва. и характером. и, судя по всему, в постели. на кровь, стекающую вдоль подбородка, влад никакого внимания не обращает, потянув футболку на олеге вверх. ему нужно гораздо больше. олег уничтожил его рубашку. влад уничтожит ошметки самообладания, разделив бокал на двоих. на брудершафт. — у тебя были мужчины? влад льнет губами к плечам. целует везде, до куда умудряется достать. у олега косточки плечевые и ключичные ярко выражены. олег в который раз в восторг приводит; влад бессилен против желания ладонью размашисто провести вдоль плоского живота, не торопясь задерживаться на ремне. нет. они успеют. влад хочет смаковать абсолютно каждую секунду этой близости. слишком долго влад его желал и терпел, чтобы позволить себе обойтись с олегом просто и быстро. а ещё влад существо чрезмерно эгоистичное. после него у олега никого не будет. а если кто-то был до, олег обязан забыть об этом. никого круче, чем влад. только он. — были. был. один. олег улыбается. ухмыляется. щурится. не самые приятные воспоминания о первом разе. и о втором с третьим. он был постарше лет на десять, а олег, вечно молодой и вечно пьяный, помнил слабо. помнил только, что тело его использовали, а ему вроде как было приятно. и что он, кажется, не был против. олег коленом острым между ног владу упирается недвусмысленно. и улыбается ещё шире. — осторожнее, ромашка. тебе ли не знать, на сколько сильно я тебя хочу. влад любит это. влад это обожает. влад умещается меж бёдер олежиных, рывком колени — и то, которое так нахально прежде ласкало его — худенькие раздвинув. даже если у олега есть опыт, даже если от близости к нему олег сойдет с ума и умолять начнет, просто взять и трахнуть олега не получится. растяжка нужна в любом случае. влад взглядом почти беспомощным осматривается, пытаясь понять, чем они вообще могут воспользоваться в условиях...деревенской бани. неплохо было бы найти какое-нибудь масло. оно здесь обычное самое, что значительно облегчило бы им жизнь. олег причину замешательстве осознаёт тоже. поэтому влад ему не препятствует, когда олег со скамьи поднимается, из предбанника юркнув в основное помещение. так будет быстрее. если влад поищет что-нибудь подходящее здесь, а олег — там, в самой бане. но в его заветном "здесь" ничего не обнаруживается. владу в какой-то момент кажется, что он уже и баночке шампуня был бы рад. просто чтобы убедиться в том, что не сошёл с ума от количества хозяйственного мыла. и травок каких-то. и ведь главное у здешних женщин волосы идеальнее выглядят, чем у многих городских клуш! владу, в прочем, не до этого. его интересует только надежда отчаянная отыскать хоть что-то, что могло бы заменить им смазку. в былые годы...влад головой качает, отгоняя глупости. трахать олега, едва ли "поплевав" создания иллюзии заботы ради на член, как делали его сокамерники в прошлом — мерзко. влада передергивает от того, что он допустил эту мысль. позволил ей существовать. в конце концов может он напрасно переживает и олегу просто повезло больше, чем ему? олегу действительно повезло. потому что из главного помещения буквально через несколько минут высовывается кудрявая голова и лицо, довольное крайне. олег за собой манит, перекатывая между пальцами какую-то блестящую в тусклом свете ламп баночку. владу не важно, где олег её раздобыл. важно только то, что олег разворачивается в пол оборота и исчезает за дверью в дыму ароматном. да, секса в бане у него еще не было. все однажды случается впервые. вначале с непривычки пространство, заполненное ядреным жаром, встречает неласково. а потом глаза к удивительно приятному полумраку привыкают. и фигура олега делается отчетливее. владу кажется, что чего-то силуэту, к нему приблизившемуся, не хватает. а потом понимает. понимает и восторженно выдыхает, очертания плеч олежиных мягко обводя: на олеге осталась только его футболка. великоватая немного, но олег от этого менее очаровательным не стал. отнюдь. олег смотрелся восхитительно. владу дышать тяжелее и тяжелее. от общей атмосферы да от близости к олегу. от возможности прикоснуться. почувствовать, как приятна кожа, обтянутая влажной тканью; сдерживаться все сложнее. влад хочет его. хочет его всего, до последней капли. влад целует его опять, перехватывая пальцы своими. одна рука, другая. заветная баночка оказывается у него. значит, можно олега и потеснить ближе к полку. что, в прочем, влад и делает, влажные волосы на виске у олега носом боднув ласково. его олег — произведение искусства и влад готов любоваться им ебаную вечность. — ты такой красивый, ромашка. невероятно. олег слизывает с губ осевший влажными каплями пар, пот и поцелуи. облизывается да сквозным прикосновением влада сам к себе подтягивает, завороженный и приталенный восхищением. в чарующем полумраке влад походил на какое-то божество похоти, от которого голова кругом пошла, стоило ему остатки расстояния жалкого обрезать. олег в поцелуях забывается абсолютно, ни о чем не думая. ни о том, что недавно он владу готов был глаза выцарапать, ни о том, что, вообще-то, сюда в любой момент могут зайти. точнее об этом-то он как раз и думал. об этом, возможно, слишком активно. и о том, что его мысль быть пойманным возбуждала по-своему — тоже. олег чувствует, как под колени упирается что-то влажное, тёплое и твёрдое. нижний полок. они что, правда потрахаются в бане? господи. олег упускает момент и даже не пытается его наверстать, когда руки влада забираются ему на задницу, подхватывая поудобнее. олег даже сопротивляться не будет! наоборот. олег заботливо крестит ступни за спиной у влада, жадным поцелуям отдавая всего себя. один за другим, раскаленные, сопровождаемые характерными звуками, они мешали думать. хотя, возможно, стоило бы. олег устал ломаться. сломалось что-то в его груди в те секунды, когда влад навис над ним, сообщив леденящим голосом, что олегу лучше слова выбирать стоит. олегу до сих пор сложно скоординировать свои впечатления. жгучую обиду, ужас, негодование и, в конце концов, — страсть. пылкую, обжигающую теперь плечи. то, что напоминанием сослужит через какое-то время. жажда. желание. нужда. потребность. называть это можно как угодно, да только смысл не изменится. нет сил думать о том, в какой позе. вся концентрация внимания утекает на то, чтобы олега уложить на теплые бревна, заботливой рукой мастера отполированные достаточно хорошо, чтобы избежать случайных неприятностей вроде мелких заноз. вот теперь точно то, что надо. влад края влажной футболки цепляет, одухотворенный предвкушением. и вот олег перед ним, обнаженный полностью, восхитительный и нежный. все, как влад себе представлял. жар, обволакивающий их вокруг, совсем не мешает. отнюдь, он лишь прибавляет удовольствия. дарует возможность провести ладонью вдоль влажной кожи, надавив подушкчками пальцев ближе к запястью; обхватить это самое запястье, поднести к губам да запечатлить тёплый поцелуй на коже, наблюдая за тем, как мягко на него глядят снизу, моргая ресничками своими длиннющими. одухотворяющая картинка — точно сама венера в мужском обличии снизошла к нему, шепча слова о непристойной любви на ухо. локтями осторожно раздвинув колени, он с удовольствием между них устраивается, готовый умереть прям так, в этом положении, лишь бы продолжать чувствовать соприкосновение кожи с кожей. по-особому ласковым движением пройтись пальцами своими неожиданно по ощущениям собственным мозолистыми и грубыми даже вдоль удивительно гладкой кожи, сходясь на острых бедренных косточках. лёгкая дрожь и хлопок коленей по бокам вызывают не-о-пи-су-е-мый восторг. влад ловит себя на том, что от волнения у него слегка дрожат пальцы. которыми он бутылек и открывает, приятно пахнущим маслом щедро смазывая пальцы. как бы там ни было, это — мера безопасности. от олега влад не ощущает нервозности или страха. это для него, пожалуй, самая лучшая награда. влад, правда, и с делать-то ничего толком не успевает, когда его за щеки ладонями обхватывают, вовлекая в новый, нежный поцелуй. влад расценивает это, как сигнал. ладонь сползает вниз, нежным нажимом сдвигая бедро в сторону. таким образом куда удобнее выходит — олег ему, между прочим, почти что мешает, когда настойчиво на себя тянет, изголодавшись будто бы по поцелуям за это время. хотя по настоящему влад на него не способен злиться. это лишь подстегивает к бóльшей решительности. ну он же, в конце концов, не девственник перед первым разом! массируя колечко мышц, неизбежно напряжённых, влад потребность олега к поцелуям удовлетворяет даже не на сто, а на двести процентов, глубокими, жадными их делая. без остатка. олегу бы голову расслабить. и тело. хотя, в прочем, в этом нет необходимости; на одну фалангу средний палец проникает абсолютно свободно. потом, с короткой паузой, ещё и ещё. и, не встречая сопротивления, влад им вскоре внутри оказывается полноценно, сделав пару пробных движений. и это незамедлительно отзывается тихим стоном точно ему в губы. высшие силы. сдержаться и не отыметь олега здесь и сейчас после этого звука, пожалуй, задачка не с одной, не с десятью, а с целой сотней звёздочек. владу тяжело дышать. в паху болезненно ноет от тесноты и жара. но эта неприятность временная и весьма себе поправимая. поцелуи топят полувздохи олежины, пока влад, достигнув желаемой свободы в точках, не добавляет постепенно второй палец. тугое тепло обмякает и у влада в очередной раз кружится голова. олег стонет слишком нежно. каждый, каждый стон отражается на подкорке. пальцы у влада длинные и ловкие — ещё бы! некоторые бомбы для заданий он в прошлом делал самостоятельно, часами горбясь над каждым малюсеньким проводочком. надо же, пригодилось. сгибая пальцы внутри на пробу, влад нарочно влажно мажет от скулы до шеи, оставляя восхитительно размашистую череду поцелуев вдоль чуть заметно взбухшей вены параллельно линни уха. владу мало. олег компенсирует это с лихвой. одна фаланга, две. один палец, два. нет ни стыда, ни смущения. есть только желание, обнажённым проводом выступающее вдоль линии сердца. олег обжигается об плечи напряжённые, когда ногтями чуть ощутимо в них впивается, рубашку, заранее собою же и разорванную, скидывая. от влада невероятно пахнет. олег не способен дóлжным образом идентифицировать этот запах, заботливо избавляющий его от остатков здравого смысла. и откуда у влада вообще столько понимания, что и как нужно делать? в прочем, это совершенно не то, о чем олегу действительно хочется размышлять. это либо масла так много, либо да черт его вообще знает, но от мерно ускоряющихся движений внизу олегу хочется расплакаться. характерный хлюпающий звук уничтожает в нём остатки самоуверенности — олег думал, что своё тело он знает достаточно хорошо, чтобы держать все хотя бы под частичным контролем. думал — ключевое слово. потому что ему слишком приятно. потому что стиснуть затылок выцеловывающего последствия страсти где-то то ли на стыке шеи и плеча, то ли меж ключиц, влада олег может. а все остальное не может. нетерпеливо ерзать и тонкий вскрик обронить, когда пальцы внутри, кажется, по заветному попадают — тоже. это их первый раз, но влад, кажется, слишком хорошо его чувствует, вызывая смесь удивления и восторга. олег не контролирует самостоятельно расползшиеся ноги, а владу, кажется, от того и слаще; влад локтями нарочито бережно давит на колени, остатки расстояния меж телами сократив мастерски. так ведь удобнее гораздо ускорить движения рукой, вовремя почувствовав, под каким углом приятнее всего выходит. господи, это должен быть его член. он должен олега заполнить, глядя, как глаза зелёные наполняются удовольствием, затянувшись мутной пленочкой — владу много ли надо для счастья, когда рядом с ним его ромашка? податливый, как топлёное масло; пальцы во внутрь погружаются легко, беспрепятственно. свободной рукой провести вдоль впалого живота, собирая пальцами влагу осевшего пара, упереться ладонью в давным-давно такой же твёрдый, как и собственный, член. ему что-то хотят сказать, но влада это не волнует; он губами накрывает приоткрывшиеся навстречу, ловит их очередным мокрым поцелуем, в какой уже раз сгибая пальцы внутри — ничего подобного ни с одним из своих партнёров до он не испытывал. приятная вибрация от осевшего на губах стона не сопоставима ни с чем. это не просто секс. за это влад готов убить. он хочет. здесь и сейчас, сию же секунду. нет желания дразнить олега и испытывать собственное терпение на прочность. влад пальцы убирает, разочарованному вздоху снизу позволяя случиться — он и от губ олежиных временно и к сожалению отлипает. это необходимо. необходимо, чтобы влад со своими джинсами разобрался, отправив их в общую кучу. потом. потом обязательно все уберут. потому что есть куда более важное дело. и это важное дело в ожидании замирает. влад не видит его лица, но почему-то ему кажется, что олег обязательно покраснел бы в любой другой, более явной для этого обстановке. влад к нему возвращается неторопливо. возможно, у него у самого уже выработался некоторый иммунитет к желанию трахнуть олега прямо здесь и прямо сейчас. удивительная ненапористость, с которой влад на полок опускается, собираясь поудобнее устроиться между ног любимых, улетучивается, когда вместо этого олег сам вдруг садится, подтолкнув спиной к стыку; влад смотрит на него с лёгким непониманием. но не препятствует. потому что олег хочет контролировать. или хотя бы создавать для себя иллюзию контроля ситуации. олег ненавидит чувствовать, что у него нет влияния на происходящее. и не важно, что именно это будет: какая-то рабочая ситуация, конфликт или секс. олега попросту успокаивает осознание, что он может держать все в своих руках. олег на колени к владу забирается, ласково прижавшись носа кончиком к скуле; может быть влад в этом плане куда более единичный, чем он и не захочет делить позу? олег укладывает ладони на грудь к нему и все в глаза взглядом своим почти щенячьим залезть пытается, стремясь проверить. убедиться. или наоборот. — я не против, ромашка. если тебе так комфортнее, то как я могу помыслить о возрожении? влад размашисто вдоль спины рукой ведёт, останавливаясь повыше копчика. принуждать олегау к чему-то своенравному было бы просто неправильно! влад не хочет так. влад хочет, чтобы хорошо было им обоим. если олежино хорошо крылось за попытками контроля, то влад не смеет ему отказывать. влад по-прежнему погавкать готов, если олег об этом скажет. олегу слишком нежно. этот образ не вяжется с тем, каким влад был в повседневной жизни и тем, чем он вообще занимался. хотя много ли олег о его роде деятельности вообще знал? самую-самую малость. но влад не производил впечатление человека, который может с такой щемящей нежностью обходиться со своим партнёром. олег, возможно, слишком долго воспринимал влада, как грубого и резкого, чтобы в одночасье перестроиться. хотя с ним влад никогда так себя не вёл. олегу просто приелась эта мысль, намертво приклеившись к образу влада. и так хорошо совпало! просто потрясающе совпало с действительностью. влад пьет крепкий, отвратительно крепкий — а олега, однажды попытавшего удачу в целях исключительно научных, чуть не стошнило — кофе, носит кожанку и ботинки, которыми, кажется, можно и голову кому-нибудь разбить, пользуется тяжёлыми духами. разъезжает на тонированной тачке не последнего качества, матерится через слово и курит через два. а ещё бережливо гладит по талии, шепча любовные нежности на ушко. олег от него не отставал. ни там, ни там. раз взялся быть инициативным, значит, инициативу нужно держать до конца. — осторожнее, ромашка. губы влада безостановочно ласкают шею, оставляя поцелуи нежные вдоль неё секунда за секундой. и в своей мере это действительно помогает отвлечься. не скупясь на повторное использование масла, олег только что и успевает ахнуть, ощутив настойчивое соприкосновение плоти с плотью. его член с членом влада, когда попытка опуститься заканчивается неудачей. у олега колени дрожью укрываются — это невыносимо приятно, чтобы терпеть. невысимо хорошо, чтобы откладывать. но когда рука влада обхватывает их, парой поступательных движений сделав, олег свой скулеж жалобный проглотить оказывается не в состоянии. внизу от неожиданности скручивает и, вероятно, если бы влад продолжил, олег бы и кончил преждевременно. но влад не продолжает. влад одной рукой придерживать продолжает за бок, а другую по-свойски на ягодице устраивает, смяв её да оттянув кожу мягкую чуть в сторону. вся фантазия на этом моменте восторженным вздохом растекается. влад помогает. видит лёгкую тень нерешительности и не может не вмешаться, чуть-чуть на бёдра надавив. дальше, вероятно, олег захочет сам. влад не ошибается. практически. олег со сдавленным стоном замирает, испуганный взгляд устремив к владу. не первый же секс, так что олега напрягает? что волнует, что головушку кудрявую тревожит в эти долгие, дóлжные быть приятными секунды? не важно. важно то, что, вероятно, олег в нём ищет поддержку в эти секунды и влад, не задумываясь, её ему даёт. пальцы сползают с изнеженного ими же со всех сторон тела, бережливо обхватывая чужие. влад олежину потребность в близости в эти секунды не только физической, но и моральной кожей ощущает, сплетая пальцы нежной хваткой; губы чертят поцелуи на влажных щеках, ловят тихие не то вздохи, не то всхлипы, пока олегу не удастся полностью опуститься в первый раз. — я с тобой, олеж. я рядом. не переживай. заботливо шепчет ему точно в губы влад, сцеловывая все-все звуки, которые с них срываются. это стоило не то, чтобы каждого года. это стоило каждой минуты ожидания. и вот олег в его руках. олег рядышком. и олега хочется теперь не только страстно, но и нежно, растягивая секунды удовольствия. у влада в груди что-то покалывает, когда олег его пальцы своими сжимает, воздухом подавившись. влада это приводит в почти ребячий восторг, приковав сто один процент внимания. олегу непривычно. и страшно. страшно перед неизвестностью, даже если он не прав. и в эти тягучие секунды безмолвное понимание влада для него было ценнее всего. потому что это облегчает волны волнения, освобождая от недомолвок. олег расслабляет и голову, и тело, постепенно ощутив, как без каких-либо затруднений ему удалось принять вначале головку, а потом и все остальное: на половину и, наконец, полностью. к собственным чувствам прислушиваясь лишний раз, олег не улавливает сопротивления. ни внешнего, ни внутреннего. только желание двигаться. двигать бедрами, наращивая амплитуду. олег это и делает. стискивает пальцы влада своими, неторопливо пробуя двигаться. такие странные, знакомые, но в то же время абсолютно ему чуждые ощущения. в прошлый раз, когда он трахался с другим мужчиной, все было по-другому. здесь и сейчас олег ни капли дискомфорта не испытывал. а лишь трение приятное, усиливающееся с каждым движением. да, пожалуй, ситуацию он действительно контролировал. сам выбирал скорость и частоту, сам следил за тем, чтобы ничего случайно-лишнего не произошло. олег уже в который раз к губам влада тянется, стоны-вздохи оставляя на них горячими поцелуями. один за другим. олегу много и не надо. владу, как оказалось, тоже. влад был уверен, что они будут трахаться несколько часов напролёт, забывшись в объятиях друг друга. но, вероятно, влад переоценил свои возможности. и не потому, что олег был каким-то неправильным. до смешного наоборот — глядя, как на коленях с тихими, надрывными постанываниями двигается очаровательный юноша, тяжело держаться долго. знать, что этот юноша — его олег — убийственно для того, что осталось после первой волны. влад хочет не трахаться, а чувствовать. влад крепче сжимает пальцы, в такт с движениями олега. медленными, но глубокими. олег в эти движения вкладывает всю свою нежность, влад даже не сомневается. олег выглядит как произведение искусства. как олицетворение великолепия, восторга и похоти, за которыми влад пошел, язык высунув. влад не хочет отпускать руки, но хочет коснуться. в прочем, олег сам ему дарит такую возможность, за шею обнять пытаясь. влад помогает, сомкнув ладони на талии так, чтобы немного, но помочь олегу. провести подушечками больших пальцев вдоль рёбер, заставить олега тем самым сдавленно, почти по-девчачьи пискнуть; влад уже знает, что его в плечо ущипнут за это в следующую секунду, но это того стоит. — позволь мне, ромашка. и олег позволяет. позволяет всё-таки опрокинуть себя на горячие бревна; утопить в восхитительных поцелуях и жгучей страсти, воспламеняющейся так легко и быстро. олег чувствует влада повсюду. чувствует влада на своих губах, на своём теле. в себе. чувствует, как рука влада опускается ему под бедро, потянув чуть в сторону да в колене сгибая. чувствует, как движения набирают обороты, как усиливаются фрикции. слышит, как характерный мокрый звук отдаётся негромким эхо, когда бёдра влада соприкасаются с его задницей. влад слишком хорош. влад головокружительно хорош. потому что влад все делает так, как надо. как подобает. олег каждую венку набухшую ощущает, скрещивая запястья за шеей у влада; ему в эти мгновения никакой контроль не нужен. более того, олег все своё тело владу готов в эти же секунды отдать, если влад его попросит. ни на жар вокруг внимания не обращая, ни на стекающие вдоль локтей вместе с испариной капельки пота. ничего, кроме блестящих от поцелуев многочисленных губ не существует для олега. влад целует его снова и снова. влад мысль о том, что олега он бы целовал до посинения воспринял для себя, возможно, слишком уж буквально. целует и ускоряется, собирая мелодичные олежины стоны ртом. каждый влад хочет присвоить, каждый поглотить и стать виновником появления новых. в паху щекотно и сводит так приятно. влад много раз испытывал оргазм. и одновременно, видимо, не испытывал его ни разу. кончать кончал. но удовлетворения от этого не получал. секс это не только телесное. это и о единении душ — тоже. своё влад прочувствовал впервые. как будто не ему четвёртый десяток пошел и партнёров у него было великое множество. как будто ему едва ли стукнуло шестнадцать, и, прячась по углам от строгих родителей, он свою первую любовь робко вёл, куда придется. и целовался нежно, и обнимал, как в последний раз, зная, что рассвет вместе не встретить — придется расстаться. нет. влад никогда не любил так, как полюбил олега. и уже не полюбит. никого и никогда. это не просто секс. олег доказал ему, что между ними что-то действительно может быть. — влад, я.. влад понимает. с каждым новым движением делалось все приятнее и приятнее. олегу кажется, что от удовольствия у него искры из глаз посыплются — на столько ему хорошо рядом с владом. на столько быстро влад нашел правильные угол и амплитуду. толчок за толчком — у олега колени подгибаются и дрожат, а по бедрам строится волна напряжения. хочется то ли взвыть от удовольствия, то ли пальцы на ногах поджать, умоляя влада довести до конца. перед глазами — сладкая, волнительная, мыльная пелена. олег не хочет и не может терпеть. даже если бы очень захотел — не смог бы. а ему не хочется. олег крепче коленями сжимает бока влада. трение члена собственного об живот чужой попутно движениям сзади работало против него, запуская заряд за зарядом по телу. и тело откликается. реагирует на влада, на то, как по-блядски правильно в несколько толчков он об простату ударяется — олег беспомощно за спину широкую цепляется, расцарапав её. ибо больше не за что ухватиться. а ухватиться хочется. из лёгких вышибает остатки воздуха, а голос приятно надрывается. а потом становится вдруг очень хорошо. там, где только что были оголенные напряжением провода, поселился тихий, шёлковый штиль. это — пик эмоций. и в пик эмоций олег обессиленно опускается на лопатки, пытаясь проморгаться. об искрах пляшущих отнюдь не аллегория была. он либо перегрелся, либо с ума сошёл. либо это был безумно яркий оргазм. олег склонен верить в то, что это — все и сразу. одно без другого не существует. хочется сравнить с какой-нибудь дурацкой задачкой по математике, но ничего на ум не идет. олега это в какой-то степени успокаивает: значит, оргазм был действительно сильным. ни о чем думать не хочется. влад выскользнуть успевает вовремя. он не в том возрасте, чтобы до такой степени опрометчивыми глупостями страдать. хотя весьма себе романтично. будь олег девчонкой, посмеялись бы потом вместе. но олег не девчонка. а владу бы себя в руки взять и хотя бы на него не рухнуть — олег самозабвенно развалился на весь полок, растянувшись по-кошачьи и хоть, что называется, ты тресни. владу непременно хочется пошутить про то, что олег вёл себя столько времени, как истеричка потому, что не трахали его хорошенько, но одного лишь взгляда на олега хватает, чтобы понять: это сейчас — лишнее. изнеженный и удовлетворенный, олег в самом деле походил на кота. мурлыканья ему, разве что, для полной картинки не хватало. влад не начинает диалог первым. опускается на остатки полка и щекой на живот олежин ложится, не удержавшись от нежного поцелуя во внутреннюю сторону бедра. вряд ли олег будет сильно против. лежать рядом с ним вот в таком блаженном молчании — самая, пожалуй, наиприятнейшая награда. владу ровным счетом больше ничего и не хочется. наслаждаться обволакивающим скрытые кожей напряжённые мышцы жаром. обществом олега. мягкого олега, чьи пальцы обнаруживаются в конце концов в волосах. нет, влад сегодня определённо точно погавкает. — лимон съешь. довольный больно. олег первым нарушает тишину блаженную, неторопливо поднимаясь с полка. сколько времени ещё здесь никого не будет? было бы не очень приятно, если бы их тут застали. и ладно если поодиночке — но точно не вдвоём. — не прикидывайся трупом. влад закатывает глаза. но улыбаться не прекращает. в чём-то олег однозначно прав. даже всем своим молчаливым видом не высказывая мысли, влад знал будто бы, о чем молчат эти восхитительные уста. влад вертикальное положение следом за олегом принимает нехотя. вот он бы, пожалуй, лежал себе и лежал! хотя ему грех жаловаться, когда лежит между ног у олега, имея возможность моментом насладиться полноценно. олег только не дает этого сделать и владу ничего кроме как принять и смириться не остаётся. — ты не против, что мы без презика? хотя, сдается мне, тебе было похуй. влад едва успевает уклониться от порции ледяной воды из ковша; где олег только раздобыл? точнее, где раздобыл владу было абсолютно понятно! непонятно как олег так быстро сориентировался. и уворачивается влад тоже очень сомнительно. вода все равно ему на руки плещет, заставив отскочить в сторону. — не умничай. если что — это будет твоя проблема. сам заразил сам и разгребать будешь. содержимое повторно набранного ковшика олег тратит с куда бóльшим умом. себя обливает, вздрогнув от того, на сколько ледяной оказался этот своеобразный душ. боковым зрением наблюдая за тем, как влад их промокшие вещи выносит, на несколько минут оставив в соблазнительной тишине, нарушаемой только потрескиванием дров и шипением печки, на которую капли воды попали, олег задумчиво погружает пальцы в полупустой ковшик; и что делать дальше? столько времени отказываться, столько времени убегать, заметая следы чтобы...что? и нет, плохим человеком влад не был. или был. или не был? олег не знает, как правильно в этой ситуации свои к нему чувства идентифицировать, опуская глаза вниз, к таким же бревнам, как те, на которых он имя своё забыл, впиваясь неисчисляемым количеством поцелуев в губы влада; только эти были чуть темнее. — ромашка, извини, что прерываю твою идиллию, но глянь че нашел! морда влада в дверном проёме выдергивает из раздумий — олег улыбается ему коротко, чуть натянуто; он ещё обязательно вернется к этим мыслям. сейчас, судя по всему, было что-то поважнее, чем худая рефлексия. — ну чего дверь нараспашку оставил? весь жар выпустишь. иду. • • • — может, мы обсудим то, что в лесу случилось? артём начинает этот отвратительный диалог первым, и не сказать, что саша ему шибко благодарен. от дома старушки, которая заботливо приютила их дружную — ну или не очень — компанию до дома старейшины со слов все той же бабулечки, кажется, минут десять пешком. по пеклу. по-другому артём просто не может это назвать, задирая глаза на полуденное солнце. задерживаться здесь, в этом захолустье, ему хотелось меньше всего. потому что он, всё-таки, житель столичный! в особенности после всего, что здесь случилось. после этого ебучего леса, ебучего дождя, ебучего всего! и, в отличии от саши, одежду местных жителей артём надевать отказался наотрез, почти что в категорической форме заявив, что эту "вшивую плешь он не наденет" — саша, помнится, только глаза закатил, жестикулируя за спиной — артёму очень остро захотелось его стукнуть. стыдно ему, видите ли! артёму тоже стыдно. за то, что в этом дерьме очутился. а теперь мучился, вынужденно отвечая за свои слова — жарко в джинсах оказалось, да и на рубашке слишком много деталей. украдкой поглядывая на сашу, артём губу кусает нижнюю. саше местное деревенское барахло крайне идет. им бы с сашей определённо точно не мешало обсудить все, что случилось в лесу. и поцелуй. и это нелепое признание в любви. и доломанный нос — старушка, конечно, помогла чем смогла, но вряд ли это как-то абстрактно меняло ситуацию — по приезде саше придется посетить травматолога. но это так. на фоне всего остального сашкин сломанный нос казался нелепым стечением обстоятельств. артём четко помнил, что плакал и даже в любви пытался признаться. не было бы так удивительно, неловко и страшно, если бы все с точностью до наоборот случилось. артём был к этому готов. к тому, что эти слова сорвутся с его уст — нет. конечно же артём ничего к саше не испытывает, это аксиома! зато наговорить под влиянием шалящего эмоционального фона мог очень много лишнего и не обязательно правдивого. только смелости артёму хватило исключительно на то, чтобы поднять эту тему. что говорить дальше артём не представлял даже близко, отвлеченно глазея по сторонам. не то, чтобы он никогда не видел таких мест. скорее, просто было до неприличия странно осознавать, что перед глазами живое доказательство отсутствия технологий в глухих деревнях. да что там технологии, если у них в лесу такая белиберда происходит! артём виски потирает, пытаясь с мыслями собраться. ну и что дальше? сказал а, значит, нужно сказать и б. артём на сашу смотрит осторожно, так и не встретившись с его взглядом. надо же, какая неслыханная гордость. как сосаться так это он первый. а как разбираться потом с последствиями, так это его нет! может, ещё не поздно бабла с него стрясти за этот поцелуй? нет, артём ни за что не поступит так мерзко по отношению к саше. — а тебе хочется об этом поговорить, тëм? саша своему стальному спокойствию удивляется сильнее, чем тому, что вообще что-то на этот выпад ответил. а что сказать? это была эмоция. сильная эмоция, помноженная на ощущение одиночества. к тому же принадлежала эта эмоция не ему. инициатором, помнится, был инициатор нынешнего диалога. все артёму не живется спокойно, не сидится ни в какую на своей очаровательной заднице ровно. сашу, вообще-то, это и привлекало в нём. некоторого рода взбаломошенный характер, которому никак покоя не сыскать. но... сашины мысли перебивает возмущённый вопль откуда-то сбоку. все тот же артём, но только в реальности — саше очень тяжело даётся улыбку сдержать. — фу, блять, какое дерьмо! артём матерится громко и показательно, тем самым вокруг своей персоны собирая, пожалуй, чрезмерное количество внимания. а причина в мелочах — о чем кричит, то и случилось. артём почти в ужасе отступает к одной из клумб, носком кроссовка пытаясь последствия смазать об траву и чьи-то цветочки. о запахе ему даже думать жутко. не то, чтобы говорить — артём нос зажимает пальцами, беспомощно уставившись на сашу. у саши, сука, все на лице написано! в частности — едва подавляемые смешки. артёму хочется от обиды ногой топнуть. или расплакаться. или ударить сашу. или все и сразу. весело ему, весело! артём смотрит с прищуром. даже если это и выглядело ужасно глупо. даже если стоять посреди цветов и дерьмо коровье об них вытирать — неприлично, ещё более неприлично — смеяться над другом. — ну тëм, ну подожди. стой. больше нет смысла пытаться сдерживать смех. саше от этого неловкого обстоятельства делается удивительно легко — и все тяжёлые мысли из головы улетучиваются, когда следом за внезапно ускорившим шаг артёмом бросается, в пару шагов беглеца поймав. наверное, если бы не сломанный нос, артём бы ему наверняка зарядил ещё. саша бы даже не обиделся. потому что вообще-то заслужил. но артём остаётся в какой-то степени хладнокровным, вызывая у саши улыбку широкую — хочется его за запястье ласково взять, остановив от попыток бегства и вот так рядом с собой держать, чтобы не обижался. но времени у них на это, как водится, нет: артём останавливается, а саша — следом за ним. — вот этот дом. если, конечно, я не путаю ничего. артёму некогда думать про обидки: у них есть более важное дело. и почему вообще они? артём всю эту ситуацию находит абсолютно сюрреалистичной в какой-то степени. среди всех, кто сюда приехал, выбрали на эти важные переговоры именно их. единственный адекватный мент в абсолютном неадеквате. за старшего оставили не менее ненормального, но самого, видимо, целого и спокойного. третьего вообще нет! не вышел из леса и хер его знает, где он сейчас. остались они с сашей, как в какой-то дешёвой комедии. проститутка и её верный клиент. артём смешок едва сдерживает, старательно не глядя саше в глаза — его очередь потихоньку хихикать, причины не объясняя. взгляд задумчивый устремляется на разные ставни. да, этот дом определённо точно отличался от тех, мимо которых они уже ходили. более дорогая отделка, более крепкие — по крайней мере на первый взгляд — бревна. более качественная их кладка. только, сука, зачем они тут? сюда бы матвеева сейчас. артём мысленно диму проникает. не определившись, правда, за что именно, но проклинает. потому что от кости и олега толку в объяснениях было, как от козлов молока. сказали в двух словах про убийства рассказать. относительно коллективным, пусть и не очень мозгом, приняли решение не рубить с плеча и не бегать по домам тайком. в конце концов, почему бы местным не посодействовать полиции и не помочь с поимкой неизвестного? артём узнал об этом неизвестном буквально пол часа назад, от олега, всем своим видом выражающего желание выспаться. артём подавил не только смешок. но и все остальное. если бы не обстоятельства, вероятно, с олегом они бы подрались. кто бы мог подумать: вначале сосались на крыше на зло то ли бывшему, то ли не случившемуся нынешнему — артём так и не понял, а теперь единственное, чего хочется, это в глотку вцепиться, чтобы этого саркастично-осуждающего взгляда на себе не ловить. — ну давай, мамочка. работай. саше все-таки прилетает. только не по лицу; артём улыбается абсолютно искренне, когда коленом ему в пах заезжает, предварительно по сторонам осмотревшись: не нужны им свидетели. — документы, папаша. саша смотрит на него очарованно, когда из-под складки пиджака вытаскивает совсем недавно заботливо позаимствованный у кости приказ. и все так же очарованно вручает ему эту небольшую папку, игнорируя лёгкое покалывание между ног. хер с ним. то, какое довольное у артёма в эти секунды удовлетворенное на лице выражение появляется затмевает все остальное. даже если саша до москвы в полной комплектации не доедет. это не важно. артём ему в эти секунды показался самым красивым парнем на планете. а остальное...остальное уже и значения-то не имело. если бы не их дело, то, вероятно, саша бы совсем другим занялся. саша руки себе за спину складывает нарочно, чтобы ненароком не наделать глупостей. а наделать мог. артём к нему спиной как будто бы специально поворачивается, что-то там проверяя. как будто бы из них двоих не он бухгалтером был, а артём. у артёма явно лучше получается умный вид имитировать. а саша рядом с ним — красивое дополнение. какая ирония — обычно все происходит наоборот. но сашу это по-своему устраивает. сашу в принципе устраивает, если рядом с ним артём. какая сказочная глупость. так не должно быть. но саша навязчивые мысли прогоняет, поднимая глаза и мысли в настоящее, туда, где объект его восторгов благополучно ушёл на крыльцо интересующего их дома и саше осталось его только догнать. — а мамочка собирается исполнять супружеский долг? или только работает. удержаться сложно. саша приближается сзади тихо, практически неслышимо. зато ладони на бедра пристраивает очень слышимо, ощутив, как дёрнулся от этой выходки артём. да, пожалуй, остатки сломанного носа за это не жалко до ломать. — слышь, папаня. ты знаешь прайс. локоть врезается куда-то под ребра, судя по звукам за спиной вынуждая согнуться пополам. артём подушечками пальцев поправляет пуговку верхнюю на рубашке. что-то, кажется, саша явно путает, раз решает, будто ему можно так бессовестно руки распускать. в прочем, артём не успевает на него должным образом разозлиться — дверь перед ними распахивается, встречая запахом, кажется, каких-то пирожков. на пороге материализуется невысокая женщина, окинувшая своих гостей беглым, оценивающим взглядом. дружелюбия артём в этом взгляде так и не разглядел. зато разглядел кое-что другое. что-то, что ему было так хорошо знакомо с детства. пустой, почти безумный блеск, мелькнувший в глазах на несколько мгновений — артём видел что-то подобное в глазах у своей матери, когда она, пьяная в щщи, заявлялась — заваливалась — домой, обрушиваясь тошнотворной массой под порогом. женщина, встретившая их, слабо походила на алкоголичку. но отделаться от мысли, что что-то подобное артём видел, так и не удалось. артём в неловком молчании да гляделках с женщиной замирает на несколько секунд прежде, чем прийти в себя. что-то гипнотическое в ней было. что-то слишком будто бы им непостижимое. — полиция. нам нужно переговорить с главой этой деревни. артём вздрагивает, ощутив физически, как саша остатки расстояния сокращает прежде, чем коснуться ладонью его плеча, мягко массируя напряжённые мышцы. артём ему в эти секунды благодарен чрезмерно. за то, что саша не остался стоять сзади, а ещё и инициативу частично взял на себя. инициативу, ответственность, смелость, в конце концов — саша в глазах артëма был человеком очень мягким. и вот теперь это впечатление на глазах тает, когда саша барабанит подушечками пальцев вдоль его плеча, отбивая ему одному понятные ритмы. артём молчит. правда, долго помолчать не дают. — а кто сказал, что глава деревни вас примет? не нужны нам никакие проблемы. женщина смотрит зверем. голодным зверем, которого, кажется, лучше не злить, но кому это сделает лучше? артём моргает, уставившись на неё непонимающим взглядом. — а кто сказал, что вас спрашивают? вы хотите помешать сотрудникам при исполнении? артём "оживает" и саша делает небольшой шаг в сторону, тем самым подарив артёму свободу и расстояние. артём этим, благо, догадывается воспользоваться, наступая на женщину, явно не ожидавшую, что с ней станут спорить. саша тоже таких встречал. только была разница: он встречал характер. а не внешность. не привыкшие, что с ними могут не считаться, эти женщины обычно впадали в ступор от мысли, что что-то может пойти не по их желанию или воле. и ожидать от таких женщин можно было чего угодно. поэтому саша предпочёл оставаться рядом. на случай, если попытки в мирные переговоры закончатся хреново. — я хочу, чтобы вы убирались прочь, посланники hudič¹. — слышь, бабуля. ты за языком-то своим поганым следи. звонкая пощечина нарушает остатки "мирного" в этом разговоре. артём от женщины отшатывается, держась за щеку. возможно, будь на его месте кто угодно другой, то это стало бы сигналом к тому, что стоит быть поаккуратнее. но артём на своём месте. артём, выросший в смежной среде. бьют? бей в ответ. есть только ты и твоя задница. и никаких моральных принципов. артём пальцами цепляет цепочку на своей груди, целуя крестик металлический. — извиняй, матвеев. испорчу тебе работу. артём улыбается широко прежде, чем кулаком размашисто заехать в лицо женщине, не думая о последствиях. тонкий крик становится свидетелем правового преступления. женщина равновесие теряет благополучно, рухнув на сервант. если это был сервант. но движения её ломанные. ужасные. неправильные и непропорциональные. артёму кажется, что перед ними в эти секунды был не человек, а ходячий труп, который просто отмыли хорошенько и нарядили в платье красивое. артём моргает. и глаза опускает, глядя, как осколки разбитой посуды стекают красивой мозаикой вдоль её передника. — что вы себе позволяете?! на женский крик в сени выскакивает крепкий мужчина. на первый взгляд — сухой и щуплый. но то лишь на первый. потому что, приглядываясь к нему, помимо морщин и складок на коже, артём замечает и форму физическую хорошую. в прочем, остановиться вряд ли удастся. артём кулак окровавленный то сжимает, то разжимает. а женщине хоть бы что! ни следа на её щеке не осталось, хотя силы артём в этот удар вложил предостаточно. — нападение на сотрудника органов при исполнении. коротко констатирует артём, ощущая, как его за локоть больно тянут, вынужденно оборачиваясь: вот в этом весь саша. саша ничего ему вслух не говорит, но лицо у него с субтитрами — артём тяжело вздыхает, подавляя навязчивую идею сыграть в театр одного актёра, поклониться и уступить это увлекательное занятие ему. самый умный? вот пусть и занимается, раз лучше понимает. — да где ж на тебя напали, чучело городское? это ты вон жену мою избил. а если бы серьезнее что было? артёма от рывка повторного вперёд остановить — то ещё дело. но саше удаётся. стиснув пальцы на локте его, саша наделать ещё больше глупостей не дает, примирительную улыбку пытаясь на губы надеть. — послушайте. мы здесь правда по работе. расследование убийств привело нас в вашу деревню. позвольте мы просто осмотрим некоторые дома, убедимся, что с ними все в порядке и уедем. нам тоже это все не.. крик откуда-то с улицы не дает саше договорить. и удержать артёма ему тоже не удаётся. отвлекает. артём выскакивает из домика старейшины первым, саша — следом. открывшаяся картинка вызывает какой-то ассоциативный ужас от того, что происходит, граничащий с желанием рассмеяться во всю глотку. ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠполʏчᴀсом ᴘᴀнᴇᴇ. — это плохо кончится, кость. очень. дима так не может. спокойно сидеть, думая о том, что с его лучшим другом происходит что-то, что ему явно не по душе. был бы это кто угодно другой! дима бы давным давно плюнул, забыл и пошел дальше. но это ведь олег. и влад, которого олег вполне мог убить. в то, что случилось бы наоборот, дима не верил. влад мог быть каким угодно уродом, но в отношении олега его намерения были слишком чисты. диме верилось в этот парадокс с трудом, но как было, так было. обвинить влада в том, чего он ещё не сделал при том, что ещё было, за что винить в целом — кощунство. дима моргает, уставившись взглядом умоляющим. костя слишком хорошо этот взгляд успел запомнить, чтобы отказывать. — ну и что? они взрослые мальчики, дим. сами разберутся. поговорят там. по-мужски. может, подерутся. потом помиряться. слепая костина наивность сглатывается вместе с наполненным одной сплошной иронией смешком. неужели костя не понимает? дима на него смотрит вдруг как-то совсем по-другому, голову по-птичьи склоняя к плечу. или..не хочет понимать. костя десять лет состоял в отношениях с женщиной. но с другой стороны его лучший друг — самый яркий представитель геев. и чуть не потрахался, судя по рассказам олега, с артёмом прям в микроавтобусе. это так странно. возможно, к саше костя толерантность проявлял исключительно потому, что саша — друг, а остальным готов был бить лица? это ставило на свои места все. и то, почему костя так безмятежно обнимал его сейчас. для кости...это ничего не значило. для него он, димка — просто друг. просто коллега, который только что чуть не сдох и теперь, только-только придя в себя, уже нафантазировал на несколько лет вперёд. диме становится стыдно. в дополнение к волнению теперь ещё и стыдно от себя самого. ну как он... — дим? дима не слышит, поднявшись на траву. у димы совсем другое на уме. ладно. олег и влад на самом деле взрослые мальчики, способные разобраться в том, кто пан, а кто пропал, самостоятельно, тут костя прав. значит, у него теперь есть возможность хоть немного подумать. обстоятельства должны перестать сваливаться на их головы такой быстротечной чередой, обухом ударяя по затылку. дима вдоль травы туда-обратно расхаживает, рассматривая помятые листья под ногами так, словно они и были сейчас самым главным. вот они в этом проклятом селе. и что дальше? дима обещал, что проблем не будет. что как только они здесь окажутся, то он все сделает. но дима не чувствует ровным счетом ничего. чувствует, как ветер треплет его, кажется, отросшие волосы. как шумят листья на соседской яблоне. что он сделал не так? дима колупает ногтем корочку на ладони, задаваясь одним единственным вопросом: неужели он всё-таки облажался? опять облажался. на него положились. а он притащил всех за тридевять земель, чтобы, видимо, убедиться в этом. и остальных убедить. — матвеев. дима его по-прежнему не слышит. костя ощущает, что попытки достучаться до напарника так же бесполезны, как доказывать что-то саше. только если один от природы такой, упертый, как баран, то дима не производил такого впечатления. дима всегда был маленьким ураганом, который вносил в жизнь людей вокруг себя множество нового, каждый раз заставляя их усомниться в справедливости своего бытия. костя сам стал его своеобразной жертвой, когда впервые увидел. сейчас перед ним был не тот дима, который вывернул свою руку из хватки. это был потерянный, разбитый в какой-то степени человек, явно нуждающийся в том, чтобы его поддержали. а что костя? костя — черствый сухарь, к которому искренне бесполезно обращаться за поддержкой. потому что костя это не про эмоции. у кости одна эмоция на все случаи жизни — улыбка одинаковая. и на свадьбу, как говорится, и на поминки. только в случае с димой это так не сработает. просто хлопнуть по плечу, сказав, что хорошо все будет — не вариант. да дима и сам кому угодно об этом скажет. у него даже харизматичнее получится. костя, возможно, именно поэтому не хотел, чтобы у него был напарник. потому что напарник это сложно. напарник — живой человек, с которым придется не только уживаться, но и работать. человек, у которого будут точно такие же эмоции. возможно — скорее всего очень вероятно — даже куда более яркие, нежели чем у него, у кости. и с этим человеком костю связывать будет что-то явно бóльшее, чем просто обмен информацией о трупах и не только. а уживаться с другими людьми косте тяжело. костя непропорционально грубый, слишком замкнутый, не привыкший, что эмоции и их проявление чем-то отличаются от грязных трусов. но это случилось. ему дали напарника. точнее, напарник сам себя преподнёс: косте осталось только смириться с появлением димы в его жизни. а теперь дима сам на себя не походил: встревоженный и никак не реагирующий на оклики. костя думал не как полицейский. нет, это другое. костя должен думать, как человек. потому что он человек. и дима — тоже. — дима матвеев. перестань так метаться. из сложных мыслей диму выдергивает ласковое прикосновение к щеке. моргнув, он взглядом отследить пытается, откуда взялся этот внезапный источник нежности. и быстро его находит, столкнувшись взглядами с костей. костя тоже встал? решил его добить? дима губу нижнюю сминает зубами, нервно отводя глаза в сторону. если костя хочет ему сказать, что дима круглый облажавшийся идиот, то самое время это сделать. только костя почему-то тянет, а дима знакомого привкуса оплеухи словесной на языке не ощущает. значит, костя..но почему? это же костя. человек, который столько времени потратил на то, чтобы доказать ему, диме, что он круглый идиот. а теперь молчит как-то неправдоподобно. — я не знаю. я ужасный экстрасенс и такой же хуевый напарник. не справился, ты был прав. прости. выпалив на одном дыхании, дима остатки слюны сглатывает. он в тупике. потому что обычно не затыкающаяся сила молчит. рецепторы молчат. все молчит и дима молчит тоже, чувствуя себя верхом идиотизма и дном эзотерики. такие люди, как он, должны помогать другим, а не стоять и сверлить взглядом травку. дима чувствует, как его щеки обнимают теплые костины руки, поднимая взгляд. костя не способен на нежность, дима в этом глубоко и искренне убежден. но своими пальцами костя его скулы гладит как-то по-особому трепетно. это..поддержка? или костя придумывает слова оправдания? или наоборот, утешает прежде, чем мокнуть лицом точно в грязь? дима не знает. диме боязно. немножко хочется плакать. самую малость. потому что он устал и хочет просто разобраться, а не цепляться за малознакомые образы, как за последнее спасение. — ты помнишь наше первое знакомство? если бы дима плакал, то сейчас бы рассмеялся сквозь слезы, размазывая их по щекам. хочется прикрыть глаза. дима это и делает, вспоминая картинки сравнительно недавнего прошлого: попытки устроиться в очередную группу, лишь бы не прыгать с воды на воду и не переругаться с персоналом в первый же день. случайная встреча. случайный человек. дима, привыкший верить в то, что случайности не случайны, ныне этому воспоминанию мог только улыбнуться простой, блаженной улыбкой. — ты, кстати, так и не извинился за шлюху! а я-то своё условие выполнил. дима лениво приоткрывает один глаз, даже одним замечая, как костя улыбается тоже, головой покачав. дима открывает оба, легонько толкая костю в бок. — ты правда не извинился! костя одну из рук как-то неосознанно опускает на талию юношескую, подтянув димку к себе — руками размахивая, матвеев рисковал головой об бревна удариться. пробитый затылок для них — лишняя, ненужная проблема. — извини. ты не шлюха. ты дорогая шлюха. дима губы поджимает в псевдо-обиде, несильно толкнув костю в плечо. ну что за детский сад! не то, чтобы эти извинения так уж ему требовались. это, скорее, было что-то, что могло бы частично убаюкать взбушевавшиеся сомнения. — на самом деле, дим, я к тому, что ты не облажался. ты не один. и ты не обязан брать на себя все, чтобы мне что-то доказать. ты уже доказал. диме хочется потянуться к нему навстречу. хочется внезапно, необратимо, сильно. дима ловит себя на этой мысли и пугается опять — нет. он не имеет права испортить такой момент. взгляд на костины губы падает мимолетно, и тут же соскальзывает в сторону, так же, как дима в конце концов ведёт голову чуть вбок, следуя за мягким прикосновением пальцев, зарывшихся в его волосы. костя что, признает его равным себе? наверное. потому что иначе дима не мог трактовать то, почему костя так нежно обошёлся с ним. это же костя. бревно без эмоций. а тут — неожиданно приятная реакция, на которую дима повелся с такой охотой. костя сказал ему за это время гораздо больше, чем за все то время, которое они одной бессонной ночью просидели в архиве отдела — пришел дима туда бодрячком, на своих двоих, со стаканом кофе, распространяя аромат сигарет и наглости; а ушёл на спине у кости, радостно сообщая ему на ухо, чтобы его бросили умирать. костя не бросил. костя не бросил и сейчас. у димы снова что-то непоправимо стучит в груди. но этому нет места в их жизни. они должны работать. сделать то, зачем вообще в эту деревню проклятую приехали и столько времени в ней уже и нервов угробили. — пойдем. пройдемся по улицам. может, я хоть так смогу что-то почувствовать. костя должен соврать в первую очередь себе. костя будет врать. будет повторять мысленно эту сладкую ложь. о том, что снится ему белый-белый парус. одинокий и дрожащий на ветру. это неправильно. и никогда правильным не станет. а если не прекратится, ему придется обратиться к специалисту. чтобы выкорчевать дурь из головы. им с димой, в конце концов, ещё работать вместе. дима на солнцепек выскакивает первым, прекрасно зная, что костя пойдет за ним. все лишние мысли из головы выбивает образ. дима моргает несколько раз для верности, чтобы понять, точно ли ему не показалось. и, убедившись в этом, не оборачиваясь бросается вперёд, по улицам. дима как никто другой знает, на сколько это может быть ценно. образ цепляется детским смехом. а потом — диким хохотом безумца, которому удалось убежать от правосудия. дима по пути теряет сланцы, которые позаимствовал у старушки из дома, замерев в, кажется, самом сердце деревни. все слишком одинаковое. слишком сестрой, яркое, ребящее в глазах. диме от этой злоебучей какафонии делается дурно и хочется расстаться с остатками завтрака. попытки проморгаться не приводят ни к чему хорошему. как будто бы кто-то вколол ему галлюциноген. не иначе. дима видит то нескольких селян, выбежавших поглазеть на деревенского психа, то вообще другие образы. и все это перемешивается, мешает. дима ладонями занимает уши, ощущая, как по ладоням стекает что-то тёплое и липкое. как тогда, когда он был в ебаном морге. где-то совсем рядом. и, как и в морге, ноги не слушаются. подкашиваются, когда дима несколько шагов по раскаленной пыли пытается сделать вперёд, кажется, случайно наступив на хвост какой-то бездомной кошке. вскрикивает тонкий женский голосок, следом его подхватывает другой, второй, третий, пятый. уши закладывает и собираться с мыслями все тяжелее. то ничего не было, то в одночасье появилось все. слишком много энергии. тошнотворной, мерзкой, неконтролируемой. дима никогда ничего подобного не чувствовал. и не сразу доходит до него, что это не смесь множества энергетик. это энᴇᴘгᴇтикᴀ одного, конкᴘᴇтного чᴇловᴇкᴀ. и диме кажется, что он этого человека знает.