Dominus vobiscum

Когда Юнги и Хосок подъехали к зданию судебно-медицинской экспертизы, город словно затаился. Послеобеденное солнце лениво пробивалось сквозь облака, отбрасывая размытые отблески на капот их внедорожника. Ветра не было, и воздух казался слишком густым, как перед грозой. Лишь несколько машин на стоянке да редкие шаги вдалеке напоминали, что за стенами этого места кто-то продолжал жить. Но здесь, у морга, всё всегда застывало. Не от холода — от осознания того, что за этими стенами заканчивается история чьей-то жизни. У входа их ждал Чонгук. Белый халат, чашка кофе, усталый, сосредоточенный взгляд. Его рука дрожала едва заметно, когда он подносил стакан ко рту. Завидев их, он кивнул. Но когда Юнги остался у машины, Чонгук хмыкнул и повернулся к Хосоку: — Хён, он опять завис у дверей… — Дай человеку выкурить сигарету, — усмехнулся Хосок, закрывая дверь машины. — Это же его личный ритуал перед «встречей» с мёртвыми. — С виду суров, а внутри до сих пор всё переживает. Но всё равно приходит. Каждый раз, — пробормотал Чонгук. Юнги стоял, опершись о крыло машины, и вглядывался в здание. В руке — сигарета. Он не торопился, будто тянул время. Он не боялся. Он чувствовал. Слишком много — каждый раз. И всякий раз, глядя на бледную, уже безжизненную кожу, он мысленно задавал один и тот же вопрос: ты был счастлив? тебя кто-то ждал дома? кто-нибудь вообще знает, что ты ушёл? — Не могу, потому что не должен, — сказал он вслух, подойдя к ним. Докурил, выкинул сигарету в урну. — Если когда-нибудь перестану чувствовать, значит, что-то во мне умерло. — Привет, Юнги-хён, — Чонгук протянул руку. Пастор пожал её. Сухо, но крепко. Они вошли в здание. Внутри — стерильная пустота. Лифт медленно спустил их вниз, в подвал, где воздух был не просто холодным — он был чужим, неестественным. Тишина здесь не просто звенела — она давила. Металлическая дверь. Тяжёлая, как груз смерти. Холод просачивался даже через пальто. — Ну и что у нас? — глухо спросил Юнги. — Всё, как всегда, — Чонгук поставил кофе на столик и протянул им по паре перчаток. — Тело готово. Не разложено, так что тебе, хён, повезло. Он усмехнулся, но в его голосе не было и тени радости. — Ишь, заботливый какой… — пробурчал Юнги. Он натянул перчатки — медленно, словно кожа отказывалась это делать. Каждый раз — как в первый. Дверь открылась с тихим шипением. Холод ударил в лицо. Здесь пахло не смертью — здесь пахло забвением. На стальном столе под белой тканью лежало тело. Простыня была слишком белой. Слишком чистой. Словно кто-то пытался спрятать за ней ужас. Чонгук бросил взгляд на Юнги — тот застыл в полуметре, будто ещё настраивался. А потом — взялся за край ткани и медленно снял её. Девушка. Молодая. Лет двадцати трёх. Лицо спокойное — почти слишком. Если не смотреть на темные пятна на шее, можно было бы подумать, что она просто спит. Бледная кожа, чуть приоткрытые губы. Без слёз, без крови — только пустота. Юнги сделал шаг. Один. Другой. И остановился. Он смотрел на неё — и пытался услышать тишину между её чертами. — Женщина, двадцать три, — начал Чонгук. Его голос был ровным, отточенным, как скальпель. — Без следов сексуального насилия. Ни ссадин, ни синяков. Кроме этого. Гук указал на след на шее. — Асфиксия? — тихо спросил Юнги. — Ага. Похоже, Дельта возвращается. — Потерял хватку, — пробормотал Хосок. — Восемь лет тишины — немалый срок. — Или это кто-то другой, — задумчиво выдохнул Юнги. — Слишком… аккуратно. Чонгук отогнул волосы на затылке. Маленькая точка, почти незаметная — след от инъекции. — Укол. Похоже, снотворное или парализующее. Усыпили — потом удушили. — И без борьбы, — Хосок покачал головой. — Даже не пыталась защититься. — Потому что не могла, — сказал Юнги. Его голос не дрожал, но в нём было нечто большее, чем просто усталость. — Это не вспышка. Это — сценарий. Он репетировал. Наверное звучало немного бредово. Чонгук кивнул. Он подошёл к голове жертвы, приподнял прядь волос. — Тут ещё кое-что. С этой стороны — волосы подрезаны. Почти под ноль. — Аккуратно, — заметил Хосок. — Как будто… сувенир? — Или ритуал, — прошептал Юнги. — Что-то, что для него важно. Повторяемо. Чонгук пошёл к столу, взял дело. — Ли Со А. Выпускница школы Сувон. Тело нашли у старого здания школы. На ней был спортивный костюм. Видимо, шла на пробежку. — Старое здание школы… — нахмурился Хосок. — Чёрт. Я вечером не обратил внимание. Это же та самая школа. — Тогда она была мужской, — уточнил Чонгук. — Да, — ответил Юнги. Его голос стал тише. — С неё всё и началось. Он медленно снял перчатки. Подошёл к умывальнику. Мыл руки долго, сосредоточенно, будто пытался смыть смыть то чего не видно, например воспоминания. Они вышли из морга, и дверь с тяжёлым щелчком захлопнулась за их спинами, будто поставила точку в разговоре о смерти — до следующего раза. В коридоре было прохладно и тихо. Этот холод уже не казался физическим — он въедался под кожу, оставляя внутри пустоту, которую невозможно согреть. Чонгук сорвал с рук перчатки и бросил их в урну у раковины. Его лицо оставалось невозмутимым — как и подобает судмедэксперту. Но в глазах мелькала тень усталости, которую невозможно было скрыть: он видел слишком много, слишком часто, чтобы всё это оставалось просто работой. — Всё стало… чересчур аккуратно, — пробормотал он, облокотившись о холодную кафельную стену. — Словно он теперь не торопится. Будто знает, что ему ничто не грозит. — Он не просто не боится, — отозвался Хосок, задумчиво глядя куда-то в пустоту, — он играет. С нами, с жертвами. Это как… шахматная партия, где он уверен, что победа — за ним. Раньше в его действиях был гнев. А теперь… только расчёт. Он достал из-под мышки папку, открыл её и аккуратно извлёк прозрачный пластиковый пакет. — Это нашли рядом с телом. — Он передал пакет Чонгуку и Юнги. Внутри — вырезка из школьного журнала. Чёрно-белая фотография, имя: Ли Со А, выпуск 2014 года. А рядом — идеально отпечатанный текст на белоснежной бумаге. Без помарок. Как на похоронной открытке. Юнги взял пакет и задержал взгляд на стихотворении. Оно было коротким, но слова разрезали воздух, будто лезвие: “И грех не в том, что ты был слаб, А в том, что принял боль как норму.” Пастор Мин молча посмотрел на снимок девушки, затем — на бумагу. Что-то кольнуло в груди. Старое здание школы. Он вернулся туда. И в голове, как вспышки старого кино, начали прокручиваться воспоминания. Тегу. 2003 год. Старшая школа для мальчиков. Запах дешёвого дезодоранта, сырость в коридорах и скрип меловых досок. Та самая школа. Та, где он и Хосок учились. Всё было другим — и они были другими. Моложе. Тише. Внутри — полные страха. Школа не учила быть сильными — она учила быть незаметными. Здесь не задавали лишних вопросов. Здесь учились, чтобы выжить. Чтобы не стать следующими. Зима снаружи была холодной, но в классах казалось ещё хуже — не потому что было холодно, а потому что воздух был мёртвым. Тишина здесь была гнетущей, как на поле боя перед выстрелом. Юнги тогда сидел у окна. Кончиком ручки он царапал край деревянной парты, пытаясь заглушить нарастающее чувство тревоги. За стенкой хлопнула дверь — резкий звук удара. Затем голос. Грубый, злой, слишком знакомый. Он опять кого-то вызвал. Учитель. Тот самый. Жестокий, хищный, сломавший не одну душу. Он не просто наказывал — он наслаждался этим. О нём знали. Но никто не говорил вслух. А потом — исчез. Не сразу. Сначала были слухи. Шёпот в коридорах. А потом тело. Повешенный. Перед самым входом в подвал. На ремне. С запиской рядом — пример по алгебре. Полиция пришла и ушла так, будто никого не было. Списали на самоубийство. Но с этого всё и началось. Тогда никто ещё не знал, что это только пролог. Что спустя годы они будут снова смотреть в глаза тому же кошмару. Только теперь он стал умнее. Тише. Опаснее. Юнги моргнул, отгоняя образ — он почти слышал, как тогда дрожал свой собственный голос. Он посмотрел на пакет в руках. На стих. На фотографию. Он — Двадцать лет, — тихо произнёс он. — А он всё ещё там. В той школе. В том страхе. Хосок молча кивнул. — Юнги-хён, — голос Чонгука вытянул его из вязкой пелены воспоминаний. — Нам нужен криминолог. Не просто кто-то, кто смотрит на улики и говорит “мм, интересненько”, а тот, кто понимает поведение. Повторяющиеся элементы. Мотив. У меня есть один такой в голове… ну, в смысле, я его знаю. Могу связаться. Юнги кивнул, всё ещё мысленно стоя где-то в далёком 2003-м. — Он… немного странный, — добавил Чонгук. — Такой, из тех, кто носит пижаму на работу и утверждает, что это “когнитивная броня”. Но у него невероятная память, он помешан на деталях и любит загадки. Прямо как школьник, который вместо друзей выбрал Шерлока Холмса. — Уже звучит опасно, — фыркнул Хосок, не отрываясь от отчёта. — Как зовут этого ходячего ребуса? — Ким Тэхён, — коротко бросил Чонгук. — Вам он точно не даст заскучать. И, возможно, вызовет желание удариться головой об стол. Но в хорошем смысле. Юнги усмехнулся глазами. На секунду. А потом снова взглянул на пластиковый пакет. Белый лист с поэтичными строками. Фото девушки. Всё стало на место. — Надо понять, почему он вернулся. И почему именно сейчас, — тихо произнёс он. Хосок пожал плечами: — Потому что кто-то позволил себе забыть. А он — нет. Он затаился, выждал… и вернулся с уроком. Воспитательной работой.. Чонгук глянул на телефон: — Ладно, пойду связываться с Тэхёном, пока он не ушёл в спячку до следующего сезона True Crime подкастов. — Он махнул рукой. — Удачи вам тут, а я пошёл… спасать здравый смысл. Если он ещё не отказался от меня. Двери лифта медленно закрылись за ним, и в коридоре снова стало тихо. Юнги потёр шею, словно пытаясь согнать с кожи чужие следы. — Нам нужно кого-то опросить… Сколько свидетелей? — Один, — ответил Хосок. — Но самый главный. Чимин. Юнги резко опустил взгляд. Имя будто отозвалось болью где-то в груди. — Тяжело, — выдохнул он. — Он первый увидел тело. Он вызвал скорую. Был там до патруля. — Голос Хосока стал мягче. — И… он знал её. Эта девочка — его ученица. Выпуск 2014-го. Школа, где он теперь директор. — Он сейчас где? — Думаю, у себя. Могу позвонить, но… может, поедем сами? Всё-таки он не чужой. Юнги кивнул. Медленно. Он чувствовал, как внутри всё сжимается. Опять эта тень из прошлого. Опять тот самый страх — только теперь в галстуке и с кофе в руках. — Тогда поехали, — сказал он. — И постараемся не давить на него сильнее, чем это уже сделала жизнь.

***

Дом Пак Чимина располагался в тихом жилом квартале, где улицы выглядели так, будто жизнь здесь текла как заспанная река. Ни криков, ни лая собак, только шелест ветра и редкие шаги — и те будто извинялись за то, что потревожили покой. Когда Юнги и Хосок подошли к двери, они почти не говорили. Только переглянулись, как умели это делать с детства — и без слов стало ясно: ни один из них не горит желанием нажимать звонок. Юнги чувствовал, как в груди что-то сжимается. Он жалел Чимина. За всё, через что тому пришлось пройти. За то, что его жизнь теперь пахнет не мёдом, а горечью. Дверь открыл сам Чимин. Вид у него был такой, будто он вот только закончил спор с бессонницей вничью. Глаза усталые, лицо бледное, но держался он прямо, будто всё ещё стоял перед школьной доской. Он слегка кивнул и отступил в сторону: — Проходите. Внутри пахло… уютом. И какой-то пронзительной печалью. На полках — книги, фотографии, мягкий свет лампы. В углу — аккуратно расставленные игрушки: кукла, кролик и музыкальная шкатулка, будто их хозяйка вот-вот вернётся и обидится, что без неё пришли гости. Чимин заметил, как Юнги задержал взгляд на игрушках, и тихо сказал: — Не смог… переставить. Как будто… если уберу, будет по-настоящему. Он провёл их на кухню, предложил чай — мол, “у меня теперь только ромашка, я старею” — а потом они уселись в гостиной. Хосок достал блокнот, но не торопился с вопросами. — Ты был первым, кто её нашёл? — мягко начал он. Чимин кивнул. Его руки дрожали, но он старался этого не показывать. Голос был тихий, но без надлома: — Это было вечером. Я вышел на задний двор… Хотел покурить у старого здания. Проветрить голову. Собрание учителей опять длилось вечность. Я увидел её на скамейке… Сначала подумал, что она спит. Она сидела так спокойно. А потом… потом понял. Он замолчал. Только потянулся к чашке, словно хотел спрятать дрожь. — Ты знал её? — спросил Юнги. Конечно знал. Но этот допрос нужен. — Да. С тех времён, когда ещё преподавал. Она была из тех, кто никогда не создаёт проблем. Тихая, умная. Отец умер, когда она была в восьмом. Мать растила её одна. Хорошая семья. Печальная история. Хосок записал что-то в блокноте. — Мы нашли рядом листок. Алгебра и… стих. Про грех. Тебе знакомо что-то такое? Чимин чуть наклонил голову. Пальцы сжались на чашке. — Звучит… странно знакомо. Но я не уверен. Знаешь, у нас в школе и не такое писали. Кто-то когда-то даже написал сочинение от имени мёртвого героя, чтобы получить “пять”. Я потом неделю проверял, не стал ли он на самом деле медиумом. Юнги чуть улыбнулся краем губ. Он заметил, как тот пытается держаться. — Всё в порядке, можешь не отвечать, — мягко сказал он. — Мы понимаем, как это тяжело. — Да нет, — выдохнул Чимин. — Просто… как будто что-то я упускаю. Чувство, что это уже было. Или должно было быть. — Мы разберёмся, — сказал Юнги, поднимаясь. — Спасибо, что впустил. — Давай как-нибудь выпьем? — добавил Хосок с лёгкой улыбкой. Юнги похлопал Чимина по плечу: — Только без него. Он всё выпьет, а потом начнёт философствовать о жизни. До утра. — Ну извините, что у кого-то есть богатый внутренний мир, — пробормотал Хосок. Чимин улыбнулся. Не громко. Не широко. Но по-настоящему. Однако, когда дверь за ними закрылась, он не подошёл к окну и не смотрел им вслед. Он просто остался сидеть. Рядом с игрушками. Один. Они вышли. Снаружи снова было тихо. Машина, прохладный воздух и фонарь, мигающий над воротами. Юнги остановился, бросив взгляд через плечо. В окне уже не горел свет. — Помнишь, как он таскал нам обеды, когда мы забывали свои? — вдруг сказал он. — Конечно. И ещё он единственный, кто мог тебя заткнуть, когда ты орал на всех на физре, — усмехнулся Хосок. — Или когда я лез в драку. — Или когда тебе казалось, что “это точно конец света”, потому что ты получил бал ниже среднего. Юнги хмыкнул, но в голосе уже не было прежней лёгкости: — А теперь в на него навалилось слишком многое. Они шли молча ещё немного. — Мы всегда думали, что он самый слабый, — тихо сказал Хосок. — А он, может, был самым сильным. Потому что остался добрым. Перед глазами всплыли кадры из прошлого: Чимин, в огромном школьном свитере, несущий два ланчбокса; Чимин, тащащий Юнги в медпункт; Чимин, тихо смеющийся, когда прятались на крыше от дежурных. Тогда он был их солнцем. А теперь - произошло затмение. В этот раз за руль сел Хосок, а Юнги занял переднее сиденье. День выдался тяжелым, и оба это чувствовали каждой клеткой тела. — Куда едем? — спросил Хосок, нарушая затянувшееся молчание. — Ко мне. Если поедем к тебе — через десять минут появится срочное дело и ещё какая-нибудь трупная вечеринка. — Юнги усмехнулся, прикрыв глаза.–А еще я до смерти хочу есть. — Окей. Закажи еду по дороге, пастор. — Хосок повернул ключ зажигания. Юнги уже листал приложение доставки. Он не шутил — был голоден до злости. Они подъехали к дому минут через двадцать. Небольшой двухэтажный дом, немного скромный снаружи, но уютный внутри. У порога их уже ждала доставка, и Юнги, схватил пакет, поблагодарил курьера и стремительно рванул внутрь. Он снял ботинки, прошёл в гостиную и, как снайпер, выложил еду на журнальный столик. Пальто снял уже потом — небрежно, кинул его на ближайший стул, и почти бегом пошёл в ванную. Хосок вошёл неспеша. Его пальто легло на вешалку. Пальто Юнги он молча снял со стула и тоже повесил. — Ты настолько голодный? — усмехнулся он, слыша шум воды из ванной. — Ты не представляешь! — раздалось в ответ. Голос был с таким отчаянием, что Хосок не сдержал смешок. Он сел на пол, достал из пакета чаджанмён и кимпаб. Пока разливал воду в стаканы, вернулся Юнги — с мокрыми руками, растрепанными волосами и выражением лица «если не покормите — умру». Они ели молча, с аппетитом, будто на соревновании. После плотного ужина остались сидеть на полу, спиной к дивану, каждый со своей рюмкой соджу. — Разговаривал с матерью жертвы? — спросил Юнги, качнув головой. — Да. С утра. И школу старую обошли, и новую. — Ничего? — короткий взгляд. — Ничего. Ни черта. Юнги хмыкнул, уставившись на пустой стакан. — Давай не об этом, ладно? — сказал вдруг Хосок. — Мы и так постоянно говорим про твою работу. Я понимаю, почему тебе это важно. Но я тут, с тобой, не потому что дело громкое. — Он поставил рюмку и посмотрел на Юнги. — Ты никогда не думал, как странно: ты — пастор, я — детектив, а вместе мы как два грешника? — Только я грешник? — Юнги приподнял бровь. — Я хотел стать полицейским, кстати. Потом подумал, что в одной семье хватит одного идиота с жетоном. Хосок рассмеялся. Мягко, искренне. Потом протянул руку и ладонью коснулся щеки Мина. — И всё-таки. С твоим лицом ты мог бы быть моделью. Или хотя бы вести прогноз погоды. Странно, что ты выбрал крест, а не вспышки фотокамер. — Слишком скучно быть красивым. — Юнги усмехнулся, но не отвёл глаз. — Не спорю. — Хосок накрутил локон его волос на палец. — Но знаешь, когда ты так близко, мне становится плевать на все твои хорошие поступки. Чон крутил его локоны один за другим на палец. Одно мгновение — и поцелуй. Немного резкий, как всегда, обжигающий, но на этот раз Юнги, не отрываясь, усмехнулся прямо в губы Хосоку. — Опять начинаешь? — пробормотал он, поддаваясь вперёд, прижимаясь ближе. — Нет, я просто… хочу убедиться, что ты всё ещё вкусный, — с усмешкой ответил Хосок, не давая ему уйти. Юнги хмыкнул и не стал спорить. Поцелуи сменялись один другим, руки скользили по телу, как будто искали заново знакомые изгибы. Это было неловко и немного смешно: Юнги едва не опрокинул пустую бутылку соджу, когда подался ближе, а Хосок задел локтем пачку салфеток — они с шумом упали на пол. — Мы выглядим, как школьники на вечеринке, — прошептал Юнги, тяжело дыша, когда Хосок опустился на спинку дивана и притянул его к себе. — Зато как влюбленные школьники , — усмехнулся тот, целуя его подбородок, шею, впиваясь губами туда, где Юнги знал — останется след. Они не спешили. Движения были мягкими, но жадными, поцелуи — долгими, будто те самые, которыми они обменивались в коридорах старшей школы, когда никто не видел. Взрослые мужчины, а снова ощущение — как будто в первый раз. Хосок провёл рукой по спине Юнги, проскальзывая под рубашку, от чего пастор зажмурился и выдохнул. — У тебя тут кожа теплее, чем у всех. Знаешь? А руки холодные всгда,ты вообще кто? — У меня вообще всё особенное, — фыркнул Юнги, сдерживая улыбку. — Не спорю. Особенно упрямство, — подначил Хосок. Тела сливались, как давно отрепетированное движение. Но в этот раз в нём было что-то настоящее — не просто привычка, а попытка напомнить друг другу, как сильно они всё ещё хотят. Всё ещё любят. Никаких слов. Только касания. Только дыхание. Свет в гостиной оставался включённым. Им было плевать. И когда всё закончилось, и Юнги тяжело выдохнул, лёжа на груди Хосока, первый, кто нарушил молчание, был Хосок. — Вот теперь я точно не пойду на дело,даже если срочное. Юнги рассмеялся прямо в его кожу. — Слава Богу. Хоть раз послушался пастора.