траходром: астовские

*******

Комната была тёмной, будто застывшей во времени. Уличные фонари вырисовывали холодные узоры на полу, играя на лицах двух людей, которые уже не были прежними. Хикай сидел на полу у стены, обняв колени. Его футболка съехала с плеча, руки дрожали — не от холода. Просто больше не слушались. Они пришли домой в глухом молчании. Аст всю дорогу был напряжён как струна, и молчал. Разъедающие, тревожное молчание. Сейчас его недопартнёр сидит на кухне, он не пришёл обниматься или поговорить, просто оставил Хикая одного. Его мысли метались. Образы из детства мелькали. Обжигающие капли слёз потекли из глаз. Мальчик сидел на полу в угле комнаты, пряча голову между колен, и пальцы его цеплялись за ткань пижамы. Сквозь тонкие стены снова слышались крики — громкие, резкие, как удары. Мамин голос срывался, папин — ломал пространство. Но хуже было не это. Хуже — когда наступала тишина. Хикай ненавидит эту тишину. После ссор наступало гнетущее молчание: родители ходили мимо друг друга, фыркали, отводили глаза, не прикасались, не разговаривали. Будто в доме больше не было тепла. Даже случайные прикосновения были болезненными — как будто каждый из них боялся обжечься об другого. Словно вся любовь которую они направляли друг на друга до рождения Хикая, испарилась. И в этой тишине маленький Хикай тонул. Он не понимал, что сделал не так. Может, он был шумным. Может, опять не убрал игрушки. Может, мама устала, а он не помог. Он жалел что родился. С его рождения крики не прекращались: крики ссоры, крики отца на парня, травмирующие крики стонов(?) из-за стены комнаты родителей. Он пытался — рисовал, приносил чай, гладил папу по руке. Молчал, как они. Или говорил слишком много. Искал способ сгладить края, склеить трещины. Он хотел чтобы его любили, как и он их. Хотел определения. Хотел быть в мире радости и спокойствия. Но они не умели извиняться. Не умели обнимать после боли. Они просто замирали в своём холоде и боли, и в нём Хикай чувствовал себя лишним. Крики, какими бы пугающими они ни были, всё равно казались живыми. Они означали, что люди рядом ещё чувствуют. Молчание же превращало родной дом в музей — с застывшими фигурами родителей, в которых он не узнавал любовь. И он рос с этой виной. Она вросла в кожу, в дыхание. Съедала изнутри, как ржавчина. Он научился быть удобным. Помогать всем. Улыбаться. Сдерживать себя. Он научился бояться пауз между словами больше, чем самих слов. Слова сделают больно, он переживёт это. Молчание — неопределенность. И тебе больно от мыслей, от чувств которых ощущаешь. Тяжело дышать в этом молчании. Аст стоял посреди комнаты — мрачный силуэт, едва освещённый отблесками света. Его грудь тяжело вздымалась. Он выглядел так, будто сам себя не узнавал. Хикай же, дрожал от слёз. Аст не знал что делать. Блять. Он снова сделал больно ему. Сука. Как не быть таким? Хочется пропасть. Или упасть в неё. Хикай лишь через несколько секунд заметил шорох одежды. Испуганно дрогнув, он сжался. Блять. Он снова покажется слабым. Быстро вытерев слёзы со щёк, он поднялся к Асту вровень, и хрипло сказал: — Я.. это.. сейчас успокоюсь, всё в порядке. — он хотел похлопать себя по щекам, но Аст быстро взял его руки в свои и поцеловал. Нежно, в кисти рук. Как будто обычное касание. Его мягкий взгляд на Хикая, снизу вверх. Блять. Он понял почему влюбился в старшего. Но он не мог остановить это всё на тормозах. У них ничего ещё не решено. — Поговори со мной, — Аст кивнул в ответ, молча "продолжай". — Я не могу больше быть просто другом, — хрипло выговорил Хикай. Его голос ломался. — Ты почти живёшь у меня, ты дышишь рядом, ты смотришь, как будто хочешь меня. И я верю. Всё время. Каждый день, каждую ночь. Аст нервно провёл рукой по волосам, отвёл взгляд. Он был напряжён, как струна на грани разрыва. — Я не прошу от тебя невозможного, — упёрто продолжал. — Просто скажи. Ты меня хочешь, или тебе просто удобно? Ты пользуешься тем, что я тебя люблю? Аст не кричал сразу. Долго терпел. Он не понимал, как Хикай делает это — улыбается, заботится, остаётся рядом, когда сам Аст давно бы сбежал от такого, как он. Каждый вечер — один и тот же круг: они ложатся рядом, но между ними — километры. Хикай не лезет с разговорами, не давит. А это бесило больше всего. Потому что Аст чувствовал. Чувствовал каждый взгляд, каждый прикосновение, каждое слово — любовь. Такая мягкая, тёплая, настоящая. И эта любовь была к нему. Он знал, что не заслуживает Хикая. Но не мог и отпустить. Всё копилось — бессонные ночи, чужая постель, тихие ужины с младшим, забота, молчание, принятие, терпение. Аст тянулся — и одновременно рвал прочь. Он не понимал себя. И не хотел понимать. И теперь, когда Хикай стоял перед ним, с этими мягкими, тёплыми словами, с этим "я тебя люблю", с этим тихим "просто скажи", внутри Аста что-то взорвалось. Как будто его захлестнуло. — Почему ты всё ещё здесь?! — кричало внутри. — Почему ты не злишься? Почему не бросаешь меня, как другие? Почему любишь? Это было не крик души — это была паника. Это была ярость — не на Хикая, а на себя. Потому что Аст тоже любил. Тоже привязался. И боялся. Боялся, что не хватит. Что он снова остынет. Что сломает это. Что не сможет любить так же, как Хикай. Замах — это был не жест агрессии. Это был момент полной потери контроля. Он хотел остановить всё, заглушить голос Хикая, сломать ситуацию, прежде чем она станет ещё более невыносимой. Как будто жестом можно было вырубить реальность, стереть слабость, свою привязанность, свою вину. Но когда рука поднялась — он увидел глаза Хикая. Расширенные, стеклянные, ужас в них — как из детства парня. Хикай доверял ему, рассказал что пережил. А старший.. сделал всё что было запрещено, даже не ему, всем людям. И он понял. Поздно, но понял. Он бы никогда не ударил его. Но сам факт того, что сорвался до такого… Это уже было чертой. И он её перешёл. — Мне страшно! — выкрикнул Аст, не понимая что делать — паника. — Я не умею быть с кем-то! Я задыхаюсь, когда чувствую, что влюбился. Через месяц — и всё. Исчезает. Всё исчезает! А ты… ты рядом, ты хороший, ты заботишься… и я… — пустые и быстрые слова парня, словно он хотел спасти ситуацию. Удар не последовал, но тело Хикая уже отпрянуло, как от огня. Глаза расширились, дыхание сбилось, будто в грудь ударили всё же. Он смотрел на Аста, как на человека, которого знал всю жизнь — и которого больше не знал совсем. — Ты… — голос срывался, как рвущаяся ткань. — Ты поднял на меня руку? Его плечи задрожали. Он даже не пытался вытереть слёзы — они просто катились по щекам, впитываясь в кожу, в ночь, в больное сердце. Он смотрел на Аста, как будто весь мир рушился прямо сейчас, на его глазах. Как будто он сам — не Хикай, а пустая оболочка, в которой гаснет свет. — Я столько лет тебя люблю. Я никогда не просил многого. Просто быть рядом. Просто любить в ответ. И я думал, что ты можешь. Я так сильно в тебя верил… — он тяжело выдохнул, голос дрожал. — Но если ты мог даже подумать о том, чтобы ударить меня… То, может, я ошибался во всём. Аст хотел что-то сказать — губы дрогнули, но слова не вышли. Ни одно. Только тишина, в которой сердце Хикая билось так громко, будто кричало. Он поднялся. Медленно. Как будто движения давались с болью. — Мне нужно уйти. Не потому что ты опасен. А потому что я больше не знаю, кто ты. Он не смотрел на Аста, когда надевал куртку. Не оглянулся, когда захлопнул дверь. А в квартире остался запах сигарет, энергетика и чего-то несказанного. Осталась разорванная нитка. Остался Аст — в тишине, оглушённой своей виной. А где-то в темноте Хикай шёл по пустой улице, обнимая себя за плечи, будто это могло склеить то, что внутри только что разбилось. И боль не кричала. Она просто была — с каждой секундой сильнее.

*******

Ночной Токио не светился неоном — он казался глухим и пустым. Воздух был тяжёлый, пропитанный влажной листвой и сырой тоской осени. Фонари размывались в слезах на глазах, и Хикай шёл, не глядя под ноги. Его кеды едва касались асфальта, будто он не шёл — плыл, рассыпаясь на кусочки с каждым шагом. Он не плакал вслух. Просто дыхание рвалось, сбивалось, губы дрожали, а мир качался перед глазами. Каждый шаг — как после удара. Сердце болело так, будто в него вбили гвозди. Он не понимал, как всё так случилось. Почему он оказался на месте, где кто-то, кого он любил, поднял на него руку. Он бы понял всё, только не это. Он не заметил, как оказался у больницы. Освещённые окна на первом этаже казались чужими глазами, наблюдающими за ним. Он остановился, потому что увидел знакомый силуэт — светло-русые волосы, зелёные глаза, заворожённо освещённое лицо в телефоне, улыбка на губах. Минхо. Он говорил с кем-то, закидывая голову назад от смущения, как всегда. Смех его был лёгкий, как ветер, и от этого Хикаю стало ещё больнее — потому что на миг он подумал: а вдруг на этот раз у Минхо получится? Вдруг его тоже кто-то полюбит, как он этого достоин?.. Он хотел пройти мимо. Тихо, незаметно. Не лезть. Но дыхание сорвалось, шаг споткнулся, и шарф слетел с плеча. Минхо резко повернулся. — Хикай?.. — голос дрогнул. Телефон тут же исчез в кармане. — Хикай! И он подбежал. Он не спрашивал, что случилось. Он видел. Видел всё — заплаканное лицо, дрожащие пальцы, покрасневшие веки, сжавшиеся плечи. Хикай выглядел так, будто мир раздавил его, будто он сам себе больше не принадлежал. Минхо коснулся его руки, осторожно, словно боялся ранить ещё сильнее. — Ты в порядке?.. — тихо. — Ты весь... ты... — Нет, — хрипло, почти неслышно. — Я не в порядке, Минхо. Хикай посмотрел в его глаза — те самые зелёные, тёплые, всегда принимающие. И всё внутри снова сорвалось. Он прижался лбом к его груди и начал плакать. Не всхлипывая — плакать. Беззвучно, тяжело, с рывками, как будто в нём рвалось что-то, что годами держалось на нитках. Минхо обнял его. Сильно. Обеими руками. Его ладони легли на спину Хикая — тёплые, живые. Он не говорил: всё будет хорошо. Не клялся, что разберётся. Просто стоял рядом. Потому что иногда именно это и нужно. — Пойдём домой, — шепнул он. — Идём. Я с тобой. Они шли молча. Иногда тишина — не зло. Иногда тишина — мягкое одеяло, под которым можно спрятать разбитую душу. Минхо не отпускал его руку. А Хикай — впервые за весь вечер — не отдёрнул свою. Он не боялся этого прикосновения. Оно не жгло. Оно не требовало. Оно просто было. — Он... он почти ударил меня, — выдохнул Хикай, когда они свернули в тёмный переулок, ближе к жилым кварталам. — Я… — голос сломался, — я всё ещё чувствую это. Плечи помнят, как я отпрянул. Минхо замедлил шаг, прижал руку Хикая к своей груди. — Мне так жаль. Он не имел права. Никто не имеет делать что-то с тобой.. — его голос дрожал, но он держался ради Хикая. — Я просто… — Хикай судорожно вздохнул, — я всё делал правильно. Я любил его. Терпел. Помогал. Я думал, если я стану лучше, мягче, тише — он останется. Поймёт. Полюбит. Минхо остановился, повернув Хикая к себе. Уличный свет мягко осветил их лица. — Ты и так — идеальный, — сказал он с болью в голосе. — Тебе не нужно быть ещё лучше. Ты не виноват. Ты просто любил… А он не смог справиться с этим. Это он сломался. Не ты. И от этих слов Хикай снова заплакал. Потому что Минхо — наивный, добрый Минхо — говорил то, чего он сам себе никогда бы не позволил подумать..

*******

Легкий шум города из окна и шелест бумаг заполняли комнату Ниэля. Он сидел на полу, в спортивных тёмно-синих штанах и растянутой чёрной толстовке, с капюшоном, который сполз с головы. Вокруг — разложенные документы по аренде студии, несколько пустых чашек от кофе, и ноутбук с открытым чертежом помещения. Его руки были напряжены — шрамы на кистях светло проступали на фоне чуть загорелой кожи, когда он перебирал папки, пытаясь сосредоточиться. Но мозг цеплялся за другое. За момент, который он не мог выбросить из головы. Ту ночь Ниэль вспоминал по ощущениям, не по кадрам. Тёплый, почти тяжёлый вес рядом на кровати в баре, мерцание ламп на тумбе рядом, и дыхание Киллиана — чуть сбивчивое, почти неслышное. Он не двигался, не говорил, но Ниэль чувствовал: Киллиан был напряжён. Словно держал всё в себе, боясь сделать что-то. Ниэль просто позволил себе быть рядом, ровно настолько, насколько позволял Киллиан. Ни капли больше. И надеялся что милый парень уснёт. Теперь он снова сидел на полу своей комнаты, перебирая документы по съёму студии. Бумаги скользили под пальцами, но голова была в другом месте. Когда экран телефона маякнул сообщением, он уже знал, от кого.

Anon. Flame. Chat

@K1llis: «Может, и правда стоит перестать переписываться хазахв» «Ты не переносишь прикосновений, а я тактильный. А я не хочу делать тебе хуже.» Формулировка звучала как шутка — и именно это делало её вдвойне тревожной. Ниэль не отводил взгляда от экрана. Он помнил — Киллиан знал о нём то, что он сам ему рассказал. В анон-чате, поздними ночами. Именно потому тот и чувствовал, куда бить. И всё же, этот укол не отталкивал — он только делал ближе. Потому что честно.

@Voic.nv:

«Я не люблю непрошеных касаний, это во-первых»

«Во-вторых, не поверишь, я хочу твоих рук на себе.»

«И сейчас хочу. »

«Твоих прикосновений я бы не испугался.»

Ответ не заставил себя ждать. @K1llis: «Ты серьёзно?..»

@Voic.nv:

«Да. Даже сейчас бы тебя обнял. Или поцеловал.»

@K1llis: «Я бы хотел тебя увидеть. Сейчас. Пусть и ночь.» Ниэль поднялся с пола, стряхнул с колен листы. Сердце билось как будто на затяжной бите, знакомой из его демо-треков. Он мог бы сказать, что занят. И он был — но всё равно ответил:

@Voic.nv:

«Я приеду. Заберу тебя. Проведёшь ночь у меня если захочешь. Будешь валяться на кровати, а я всё ещё буду пытаться добить эти чёртовы бумаги. Согласен?»

Пауза — и реакция. Сначала — сердечко. Потом: @K1llis: «Я… ладно. Да. Если ты точно хочешь.» Через двадцать минут машина Ниэля подъехала к входу в жилой комплекс, где обитал Киллиан. Он вышел из подъезда, кутаясь в слишком большую рубашку в тонкую клетку, накинутую поверх белой майки и большим рюкзаком на плечах. Очки были смещены чуть набок, волосы растрепались. Он выглядел растерянным, неловким, как будто до конца не верил, что всё это реально. Ниэль вышел из машины, не говоря ни слова, открыл пассажирскую дверь, и посмотрел на него снизу вверх, с улыбкой — спокойной, но тёплой. — Я включил подогрев сидений, — сказал он вместо приветствия. Киллиан тихо усмехнулся и сел в машину, застегнув ремень. Несколько минут они ехали молча. Свет фар скользил по асфальту, а внутри — приятное тепло и звук медленного трека из плейлиста Ниэля. — Как ты? — начал Ниэль спустя пару минут. — Просто мы не переписывались в последнее время, с тобой всё хорошо? Киллиан улыбнулся. Его плечи расслабились. Он чуть повернулся, глядя на профиль Ниэля — тот выглядел сконцентрированным, но спокойным. Уверенным. Ниэль всегда казался крепким якорем, особенно ночью, когда всё остальное разваливалось. — Да, у меня всё хорошо, просто учёба мозги делает, — устало потеря холодным носом об свое плечо. Видно что тот либо спал либо дремал до переписки с Ниэлем. — Ты часто отвлекаешь людей от неловкости? Ты выглядишь таким спокойным всегда — спросил Киллиан, не без доли тепла. Ему приятно что не нужно заставлять себя начинать разговор, чтобы узнать друг друга. За это всегда брался Ниэль, и так спокойно. Киллиан всё ещё удивляется тому что как парню хватает социальной батарейки на всё это. — Только тех, кто мне нравится, — не оборачиваясь, ответил Ниэль. Вечер пах спёртым воздухом салона и чем-то лавандовым — слабый след духов Киллиана в воздухе. И в тот момент, даже в свете красных огней на перекрёстке, когда машины мчались мимо, Ниэль знал: их немногочисленные встречи в реальности, буквально один раз — не показатель. Они уже знали друг друга в тех местах, куда пускаешь далеко не всех.

*******

В квартире Ниэля было тихо. Лишь еле слышные голоса с улицы и ровное дыхание из глубины комнаты. Мягкий свет настольной лампы выхватывал фигуру на полу — Ниэль, сгорбившись над бумагами, сидел облокотившись спиной о ножку кровати. Его локти на коленях, пальцы сцеплены, маркер медленно крутился в руках, и взгляд будто смотрел сквозь текст. Усталый, хмурый, сконцентрированный. Влажные тени под глазами только подчеркивали линию скул, волосы растрепались, и всё это — каким-то неуловимым образом — делало его одновременно уязвимым и неотразимым. Киллиан остановился в дверях. На нём — свободная, мягкая футболка, почти прилипшая к ещё влажной груди, и серые шорты до середины бедра. Его кожа пахла яблоком, гель для душа, и паром. Волосы тёмными прядями прилипли к лбу. Он смотрел на Ниэля, замирая, как будто нарушить тишину — значило разрушить что-то хрупкое. Его взгляд скользнул по плечам, по шее, по сильным рукам Ниэля — и замер на пальцах. Эти руки. Его личный фетиш. Представления о том, что они могли бы сделать с ним, уже были частью его мыслей — запретной, выученной фантазии. Большие, длинные пальцы.. он представлял их там где пока им ещё не место. Ниэль, не отрываясь от бумаг, чуть наклонил голову, потом, как будто почувствовав взгляд, повернулся. Его губы скривились в лукавой полуулыбке: — Почему ты стоишь в проходе, а не обнимаешь меня, а? — голос ленивый, с поддразниванием. — Я не кусаю, если только не попросят. Киллиан усмехнулся в ответ, коротко выдохнул и, не говоря ни слова, шагнул ближе. Медленно опустился на колени перед ним. Его ладони скользнули к полу, затем он осторожно лёг поперёк ног Ниэля — так, чтобы прижаться боком к его бедру. Ниэль слегка отстранился на мгновение — рефлекторно — не зная, насколько близко позволено. Он не хотел нарушить границ. Не с ним. — Можно? — тихо, почти шёпотом. Голос глухой, уважительный. Киллиан, не открывая глаз, просто взял его ладонь и аккуратно направил себе в волосы. — Так — можно, — прошептал он, и голос будто дрожал от чего-то, чего он сам ещё не понимал до конца. Ниэль медленно, с теплотой, провёл пальцами по влажным прядям. Мягко. Без притяжения, без давления. Не как правообладатель, а как человек, которому доверили что-то важное. Киллиан выдохнул — чуть слышно. Всё тело расслабилось, будто именно этого касания ему не хватало. Ниэль ничего не сказал. Только нежно поглаживал его голову, пока его вторая рука медленно отложила бумаги и ноутбук в сторону. — Ты устал? — мягко спросил он. Киллиан не ответил — только прижался щекой к его бедру. Прошло некоторое время в их нежности. Ниэль включил фильм — скорее, чтобы разбавить тишину. Было приятно что ради Киллиана, отвлеклись от всех дел. Приятные касания и ощущение что он важен, Килиан никогда не доверял кому-то так. Они буквально встретились один раз, в реальности говорили столько же. Но тот приехал на ночь к Ниэлю, а сейчас спокойно отдыхает в объятиях. Киллиан отвлёкся от фильма, глаза тянулись к расслабленному и домашнему парню. Хотелось поцеловать, так чтобы ноги дрожали. Хотелось того, что не позволил незнакомцу, или такому же знакомому как Ниэль. Но он.. это другое. Вскоре, почувствовав на себе взгляд, Ниэль приостановил экшн фильма. В комнате повисла тишина, лишь дыхание двух людей в темноте. Он наклонился чуть ближе, чтобы разглядеть Киллиана. Его глаза смотрели снизу вверх, изучали лицо Ниэля, нуждающимся и нетерпеливым взглядом, что дыхание у того сбилось. — Ты смотришь на меня, как будто хочешь что-то попросить, — тихо сказал Ниэль, и в голосе не было ни иронии, ни давления. Только тепло, только позволение. — Я не читаю мысли. Просто скажи, если захочешь. Киллиан сглотнул. Глаза слегка блестели. Он хотел — но как сказать это вслух? Ниэль тяжело вздохнул, он пытался встать и Киллиан честно испугался. Он что-то сделал не так? Переборщил с касаниями? Что? — Тихо, я вижу твой взгляд. Ты ничего не сделал. — он притянул его к себе за холку, делая их взгляд на ровню. — Я просто не понимаю как серьёзно говорить в такой позе как мы были. Киллиан, я хочу чтобы тебе было комфортно, я спрашиваю о касаниях всегда, потому что не знаю твоих личных границ. И не могу залезть тебе в голову, чтобы знать о чём ты думаешь. Киллиан молчал. Несколько секунд — будто вечность. Его губы чуть приоткрылись, но он всё ещё не решался, словно боялся, что слово разрушит то, что между ними сейчас висело — тонкое, как невесомая пауза перед первым ударом сердца. Рука того всё ещё мягко лежала у него на затылке, кончики пальцев водили по влажным волосам. Приятное, нежное прикосновение, от которого хотелось сжаться в ком и одновременно раскрыться шире — до самых ключиц. Но Ниэль не сводил взгляда. Он ждал. Не торопил, не подталкивал. Просто был здесь, весь — в настоящем. — Я хочу тебя поцеловать, — выдохнул Киллиан. Тихо, почти неуверенно. Как признание. Как тайна, которая вдруг стала слишком тяжелой, чтобы её держать внутри. Глаза Ниэля потемнели, в них появилась искра — почти как свет от пламени, готового разгореться. — Я думал об этом, — хрипло отозвался он. — Но не хотел переступать без твоего разрешения. Я не лезу, куда не зовут. Особенно в тебе. Пальцы его вновь коснулись волос Киллиана, теперь чуть увереннее, с чувством. — Я бы мог разметить на тебе карту, — тихо, почти в ухо, с хрипотцой от близости, — где именно можно касаться. Каждый сантиметр, что принадлежит только твоему согласию. Как маршруты на коже. Контуры доверия. Киллиан вздрогнул от этих слов. К горлу подкатило. Не от страха. От того, насколько это было… трепетно. Прозрачно. И насколько он хотел быть этой картой — целиком. Он поднял взгляд, зрачки расширены, губы чуть приоткрыты. — Я не против твоих касаний. Ни одного. От тебя — нет, — глухо сказал он, едва сдерживая подступающее изнутри тепло. Ниэль, не говоря больше ни слова, мягко, но решительно потянул его за шею вперёд. Медленно, как будто всё ещё давая шанс отступить. Но Киллиан не отступал. Ни на миллиметр. Когда их губы встретились, не было спешки. Сначала — просто лёгкий, почти исследующий поцелуй. Но тело Киллиана дрогнуло и подалось вперёд, его колени соскользнули, и он, чуть потеряв равновесие, буквально рухнул на грудь Ниэля. Тот лишь усмехнулся в поцелуй, не растерявшись. Одной рукой он тут же обхватил его за талию, сжав собственнически, с жаром — прижав к себе так, чтобы Киллиан чувствовал: здесь он нужен, желанен, понят. Вторая рука скользнула вверх по спине, заправляясь под футболку, и Киллиан вздрогнул от прикосновения к голой коже. Его дыхание сбилось, он вцепился в плечо Ниэля, поцелуй стал глубже, смелее, с хриплыми вдохами между ними. — Значит, весь ты — безопасная зона. Принято. Он медленно потянулся к Киллиану, подался вперёд, и тот не отстранился. Только чуть затаил дыхание. Тогда Ниэль, на расстоянии нескольких сантиметров, прошептал: — Если тебе будет некомфортно — ты говоришь. Сразу. Без объяснений. Просто «нет», и я остановлюсь. Хорошо? — Хорошо, — чуть охрипшим голосом ответил Киллиан. — То же самое и тебе, да? — Да. Мы не играем в угадайку. Только честно. Только как хочешь ты. И в следующую секунду — Ниэль обвил ладонью его шею, крепко, уверенно. Потянул на себя. Не спросил, не позволил, а потребовал — но всё в этом движении дышало уважением. Желанием. Нуждой. Киллиан не сопротивлялся. Его губы нашли губы Ниэля, и поцелуй был неосторожным, взволнованным — как первый шаг на склоне, по которому оба давно хотели скатиться. И в этом первом прикосновении было столько желания, что Киллиан буквально упал телом на грудь Ниэля, захватив его рубашку руками, будто боялся, что тот исчезнет. Но Ниэль только выдохнул с хрипом сквозь смех и прижал его к себе, захватив обеими руками за талию. Грубо, сильно — но не больно. Его ладони скользнули по спине, изучая, запоминая, как если бы нужно было выучить наизусть. Он целовал Киллиана глубже, с собственнической страстью, будто в этом поцелуе было больше, чем просто желание. Будто это был их способ сказать: "я здесь. я с тобой. я не боюсь." Киллиан застонал в поцелуе — сдавленно, удивлённо. Его пальцы вцепились в плечи Ниэля, и тело дрогнуло. Не от страха. От того, что он чувствовал себя в безопасности. Впервые. Когда их губы оторвались, дыхание обоих было сбивчивым. Ниэль провёл большим пальцем по его щеке, мягко. Ласково. И тихо сказал: — Если будешь готов — я выучу тебя наизусть. От шрама до шрама. От взгляда до вздоха. Только скажи. Киллиан прижался лбом к его щеке, закрыл глаза. — Я уже почти сказал, — шепнул он. — Ещё чуть-чуть. Ещё пару ночей. И я твой целиком. — Тогда я подожду. Но не обещаю не целовать тебя, пока жду.

*******

На столе пустая бутылка вина, бокал так и остался наполненным наполовину — Аст пил из горлышка. Его тело было вялым, будто он утратил контроль даже над весом своих рук. Наклоняется к зеркалу в прихожей, разглядывает лицо. — Уеби себе, — шепчет, почти беззвучно. — Давай, ударь, как почти сделал ему. Он вглядывается в собственные глаза — расплывчатые, мутные от алкоголя и бессилия. И ненавидит. Себя. Свою нерешительность. Свою боль. Свою слабость. Он берёт кисть, оставленную на кухне — грязную от старой краски, от эскизов. Старался работать, до того как он с Хикаем.. И с отчаянием начинает рисовать себе на скуле. Треугольник. Полоска. Что-то острое, будто чужое. Но всё разваливается — рука дрожит, краска течёт по коже, и это уже не рисунок, а грязь. — Я чудовище, — говорит он в тишину. — Я... я сделал ему больно. Я, сука, испугал его. В этот момент его пальцы хватают телефон, почти на автомате. В голове — только один человек, кому можно позвонить. Не за помощью. За... голосом. Теплом. За настоящим. — Мин... — сипло говорит он в трубку, едва удерживая себя от рыданий. На том конце шуршит одеяло, резкий голос: — Ты вообще в себе, блядь? Ты знаешь, который час? Я... — Мин… — перебивает Аст. — Я не знаю, что мне делать… Я... напугал его. Я поднял руку. Я, блядь, монстр, понимаешь?.. Я не хотел, но... я чуть не... Мин замолкает. И через секунду его голос совсем другой — мягкий, сдержанный. — Где ты? — У него… я всё ещё у Хикая. — Не выходи никуда, ясно? Я сейчас приеду. — Не приезжай. Просто побудь, пожалуйста, на линии... Я... я пью, потому что, если не пить — я слышу, как он плакал. Слышу, как дышал, когда увидел мою руку. Я… не хочу быть тем, кто делает больно. Не хочу быть, как… Он не договаривает. В этом «как» — чей-то образ. Возможно, отец. Возможно, чужие руки из прошлого младшего. — Ты — не они, — наконец говорит он. — Но если продолжишь топить себя, станешь. Остановись, Аст. Тот только хмыкает в трубку. — Я... думал, что если оттолкну его — будет легче. Но хуже. Я не знал, что так будет хуже. Мин вздыхает. Он не умеет утешать — не словами. Но Асту и не нужно утешение. Нужно, чтобы кто-то просто был. Без осуждения. Без морали. — Ты можешь приехать? — голос Аста почти детский. — Да. Дай мне двадцать минут. Но в ответ, резкое и короткое: — Нет. Не надо. Я сам. Щелчок окончания вызова. Мин остаётся сидеть в тишине, прижимая телефон к губам. — Тупой, — шепчет он. — Только не делай глупостей.

*******

Аст стоит в прихожей. Куртка накинута небрежно. Ключи звенят в руке. Он не чувствует тела — всё будто ваты. Голова кружится, сердце стучит в ушах, будто сирена. Но он идёт. Просто идёт — как в бреду. В машину. В салоне пахнет вином и мятными конфетами — от попыток заглушить запах. Он включает фары. Мигают. Он не видит дороги ясно — как будто город смазан. Всё — как сквозь воду. На радио случайно включается баллада. Мужской голос поёт тихо, как прощание. Аст вжимает педаль. Белый свет. Вспышка. Тишина.